Ценою жизни. Рубикон

Ступать на земли нового мира, не зная правды о положении в оном виконта де Дюруа, казалось Пете более чем опасным, к тому же — опрометчивым. Это даже волновало его сильнее самой загадочной Границы миров. Относительно её бояться было абсолютного нечего — граф Шварц уверил их, что Граница безопасна. Что ж, Пете весьма хотелось в это верить. Ещё раз оказаться на волосок от смерти по причине того, что он сирота, не входило в его планы.       Покинув библиотеку уже привычным способом, а именно — через портал, Петю посетило предательское ощущение, что обратно они явятся не иначе как в самых расстроенных чувствах. Если вообще явятся. «Да что же это ты? — пожурил себя Петя. — Перестань нагнетать, ишь моду взял!» С другой стороны сделаться фаталистом после горечи, испитой на Погосте, было вполне естественно в его положении.       В то же время в нём ещё теплилась надежда на лучший исход. Если в прошлый раз они потерпели неудачу, это ещё не означает, что история несомненно обязательно повторится. В конце концов на сей раз они в надёжных руках графа Шварца, а он сказал, что является большим знатоком Границы, и даже находит её интересной. А вот это очень даже неплохо — в Пете даже взыграл азарт. Переступая через упругую петлю партала, он был в предвкушении.       Портал, к слову, оказался не таким тошнотворным, каким был всегда — никаких мерцающих разноцветными огнями спиралей и головокружительных воронок, — только на секунду сбившая воздух завеса, за которой оказалась небогато убраная комната. Деревянные панели на стенах, дешёвые обои кремового цвета, кушетка и пара сундуков. Через маленькое заколоченное окошко в комнату пытались просочиться золотые лучи восходящего солнца. Ага, значит, время сейчас здесь столько же, сколько у них — примерно пять-шесть часов утра.       — Где это мы, дядюшка? — тихо спросила Анели, оглядываясь по сторонам.       — В борделе матушки Шарлотты, милая, — так же тихо ответил Шварц.       Он подошёл к запертой двери и постучал в оную: три раза медленно, четыре — быстро. После стал прислушиваться, при этом зачем-то делая им знаки не шуметь, хотя все и без того молчали. Спустя пару мгновений за дверью послышались торопливые шаги и воркование высокого женского голоса: «Сейчас, сейчас, бегу, бегу!» Затем дверь отварилась и на пороге показалась пышнотелая дама лет пятидесяти. В заморском платье с глубоким вырезом и высокой причёской. Добродушное лицо её озарило удивление, граничащее с самым что ни на есть неподдельным счастьем, когда она увидела, кого к ней доставил портал.       — Уотан, душка! — выпростав руки вперёд, воскликнула дама, крепко обнимая Шварца за плечи.       — Шарли, дорогая!       Они обменялись поцелуями и коротко справились о делах друг друга. Услышав, что граф Шварц отныне светлый, матушка Шарлотта громко ахнула и горячо поздравила друга с избавлением от проклятия.       — О, господин Брюс, — обратилась она к Якову Вилимовичу, — воздание самых высоких похвал вашему великодушию будет недостаточно, чтобы описать весь мой восторг и признание за спасение нашего премилого Уотана!       — Право же, любезная, — со смущённой улыбкой ответствовал Брюс, — вы ставите меня в неловкое положение столь громкими похвалами, ведь Уотан более чем того заслуживал.       — Я всегда это говорила. Насколько я понимаю, прежде чем стать его другом, сначала вы стали его жертвой? Шесть лет назад он, знаете ли, отбирал претендентов вместе со мною, и — не обижайтесь, ради бога! — сделал правильный выбор, выбрав вас. Что ж, кто старое помянет — тому и глаз вон, не правда ли?       — Правда, правда! — Шварц нервно хихикнул — должно быть, ему до сих пор было стыдно перед Брюсом и Петей за то, на что он обрёк их однажды.       — Дорогая моя, — продолжал он, взяв матушку Шарлотту за руки, — но вот мне снова придётся просить тебя о помощи.       — Всегда к твоим услугам, милый. — Шарлотта присела в реверансе.       — Накажи запрячь для нас коляску. Мы позавтракаем — и тут же откланяемся.       — Ах, как жалко! Я-то надеялась, вы побудете со мною хотя бы денёчек. Но что привело вас сюда? Я чаю, ничего столь серьёзного?       Прежде чем сказать, граф тяжело вздохнул и опустил глаза долу:       — Однажды господин Брюс спас меня, теперь настала моя очередь спасти его.       — Но что же случилось, господи боже?       Поведав подруге о постигшей их беде, граф Шварц лишь не стал называть духа, который вселился в Якова Вилимовича. Вместо этого назвал оного просто «зловредным».       — Ах, в таком случае, — сказала Шарлотта, отворяя дверь, — пойдёмте же, дорогие, не будем терять времени даром.       Анели намеревалась прихватить с собою весь свой скарб, но матушка Шарлотта остановила её:       — О, дитя моё, что же вы делаете? Не стоит вам тягать тяжести, мои лакеи пока что сами с этим замечательно справляются.       Матушка Шарлотта вывела гостей в коридор и по скрипящей лестнице они спустились на первый этаж — в главную залу. Снизу пахнуло терпким запахом дешёвого алкоголя и въевшегося в стены табака. Столики пустовали — оно и ясно, кто же в такую рань пожалует в бордель? Судя по всему, половина мужского населения Границы прибавится ближе к ночным часам.       По дороге к лучшему столику, каким его справедливо нарекла матушка Шарлотта, так как он располагался у окна, она велела сновавшим туда-сюда девушкам заняться приготовлением завтрака для дорогих гостей. Шварц передал ей мешочек со звякающими внутри монетами — для обмена на местную валюту. Матушка Шарлотта приняла мешочек и собиралась уже было оставить друзей, как вдруг, всплеснув руками, возопила:       — О Господи, совсем забыла!       И вынула из кармашка передника свёрток. Развернув оный, она извлекла из него четыре камешка нежного пшеничного цвета размером и формой напоминающие фалангу мизинца.       — Примите, — сказала матушка Шарлотта, передав сии странные камешки каждому, — чтобы не тратить времени на поездку в аптеку — там ноне такие очереди, что весь день, несчастные, простоите. А в последнее время люди, и того хуже, уходят ни с чем; аптекари словно с цепи сорвались — подняли цены выше небес, продают пилюли втридорога, как вам это нравится, любезные?       — Пилюли? — сказал граф, зажав камешек между большим и указательным пальцами. — Что здесь, чёрт возьми, происходит, дорогая?       — Ах, да ты что же, ничего не знаешь?       — Не пугай меня, Шарли!       — Мне казалось, весь Погост уже трещит по швам о напасти разбитой души!       — Боже мой, впервые слышу!       — Это случилось год назад, неужто никто из ваших не сообщил?       — Не знаю, быть может, посчитали сие несчастье пустяшным, чтобы о нём распространяться? Я, как ты можешь знать, не имею дружеских связей на Погосте с местными магами.       — Как это случилось? — спросил Брюс. — Власти никогда прежде не допускали разорение душ.       — Фонарщики и тогда и теперь трудятся не покладая рук, понятия не имею, как эта бедная душа умудрилась проскочить мимо бледных светил.       Петя ничего не понимал — бледные светила, разбитая душа, фонарщики. Но переглянувшись с Анели, которой, судя по недоумевающему выражению лица, было известно не больше его, успокоился. Позже он обязательно узнает всё, что скрывает Граница миров, чтобы снова не угодить в неудобное положение, как это случилось на Погосте с пресловутыми кладбищами. На сей раз он не даст заблуждению закружить себя в туре вальса, но будет твёрд и потребует у взрослых выложить всю правду, какой бы горькой она не была. В конце концов, недомолвки вредят даже больше, чем сама суть проблемы. Объясни ему Яков Вилимович с самого начала, что после смерти на Погосте люди обращаются в прах, им бы удалось избежать преследования властей.       — И что же, сударыня, — спросила Анели матушку Шарлотту, — эта разбитая душа наслала на жителей Границы какую-то болезнь, что теперь вы вынуждены потреблять сии пилюли?       — Вы почти правы, дитя моё, — ответила Шарлотта. — Нашим воинам удалось уничтожить разбитую душу, и подчас это случилось, она распространила ядовитое облако — кого-то оное растерзало на месте, кого-то губило впоследствии медленно и мучительно. Эти пилюли есть не что иное, как…       — …противоядие, — мрачно заключил граф Шварц.       — Именно.       — В день по одной?       — Да. Но я слышала, что Совет настаивает на увеличении дозы, так как люди продолжают погибать. Ах, я чаю, этого не случится, иначе пилюли вовсе невозможно будет достать! Народ словно бы помешался — богачи закупаются на несколько месяцев вперёд, а нам, простолюдинам, конечно же, не хватает — иной раз эти злющие аптекари выталкивают нас прочь. Приходится штурмовать другие аптеки, но и в другие не пробьёшься. Так и живём — кое-как.       — В таком случае, — сказал Яков Вилимович, протягивая драгоценную пилюлю матушке Шарлотте обратно, — мы будем вынуждены отказаться от…       — Успокойтесь, ради бога, сударь, — сказала она, отстраняя его руку. — Нас посещает один знатный господин, который владеет одной из аптек, так что недостатка в пилюлях у нас нет.       — Возможно, — сказала Анели, — вскоре мне удастся изготовить противоядие самостоятельно.       — Дитя моё, — обратилась Шарлотта к девушке, — вы замечательная лекарка и целительница к тому же, но вряд ли вы узнаете рецепт. Пилюли сии изготавливаются специально обученными магами — насколько я знаю, в приготовлении используются какие-то особенные заговоры.       — Возможно, мне удастся их разгадать…       — Надеюсь, у вас это получится. — Шарлотта снисходительно улыбнулась. — И я более чем уверена, что тогда у вас никогда не случится недостатка в средствах — да местные жители разорвут друг други глотки, чтобы вы продали им хотя бы одну пилюлю! Что ж, располагайтесь, а я пойду пока договорюсь с извозчиком. Надеюсь, этот старый ворчун соизволит без излишних пререканий доставить вас в Центр.       Положив на столик два табельдота, она скрылась за дверьми кухни — стало быть, конюшни с почтовыми лошадьми расположены на заднем дворе.       — Всё это крайне печально, вы не находите? — после довольно затянувшейся паузы нарушил тишину граф Шварц. Он покрутил свою пилюлю между пальцами. — И как, скажите на милость, проглотить сию громадину?       — В этом нет ничего сложного, дядюшка, — сказала Анели. — Положите её на корень языка — и запейте водой.       И пока она наполняла чашки водой из графина, Петя посчитал, что всё это чистая формальность, закинул свою пилюлю в рот и проглотил. Поскольку она была достаточно большой и шершавой на ощупь, сначала ему показалось, что она застряла у него в горле. Хотя он был почти уверен в том, что таблетка спустилась вниз по пищеводу в желудок. На языке, к слову, остался довольно выразительный картофельный привкус.       Граф Шварц округлил глаза.       — Ты чего вытворяешь?..       Петя растерялся.       — А что?       — Хоть водой бы запил, — не менее поражённо сказал Яков Вилимович.       Петя пожал плечами — мол, какая разница. Но удивился, что взрослые предпочли запить таблетку водой. Граф Шварц и вовсе попросил Анели растолочь для него оную в ложке — боялся поперхнуться.       — Ну что ж, дамы и господа, — сказал он после, раскрывая скромную карту кушаний, — это последнее пристанище, где кормят более-менее сносно, так что советую набить животы до отвала. В следующий раз придётся стряпать самим, так как здесь пища просто отвратительна.       — Отвратительна, ваша сиятельство? — спросил Петя.       — Да, у местных жителей весьма изысканные вкусы, — ответил Яков Вилимович, заглядывая в табельдот, который перед ним любезно раскрыл Шварц.       — Я бы даже сказал, — добавил граф, — специфические. Сам увидишь. Но предупреждаю: зрелище не из приятных. Думаю, если бы Яков Вилимович вместо Погоста отправился сюда на поиски тёмного мага, который снял бы моё проклятие, мне бы не пришлось прилагать столько усилий к тому, чтобы тебя тошнило.       — То есть, — Петя нахмурился, — вы и это контролировали?       — Я всё контролировал, сладкий, — виновато произнёс Шварц, — за что в очередной раз прошу прощения.       — Да ладно вам, это в прошлом.       Граф подарил Петю одной из тех улыбок, за которые ему простилось бы и самое возмутительное прегрешение.       Анели тем временем, так как они сидели рядом, показала Пете табельдот. Он намеревался выбрать что-нибудь поскромнее и подешевле, но граф ему это запретил. Точнее — изящным взмахом руки стёр из карты кушаний расценки на все блюда.       — Денег у нас предостаточно, — сказал он. — Не обижай меня, сладкий. Анели, моя птичка, тебя это також касается. Вы вдвоём так мало кушаете, что я начинаю всерьёз беспокоится о вашем здоровье! А ты чего молчишь? — Шварц толкнул Брюса локтём. — Скажи, что они должны хорошо питаться!       — Да, — сказал Яков Вилимович, — я согласен.       Граф завёл глаза. Кажется, он ожидал большего, но что, собственно, ещё Брюс должен был добавить ко столь безупречной нотации? Высказаться на сей счёт Шварц не успел, так как к столику подошла одна из девушек. Первое, на что Петя обратил внимания — чёрные кружевные митенки. Наверное, потому что они были единственной броской деталью в образе девушки. Сама она была белокурой и чрезвычайно бледнокожей — на руках проступали синие переплетения вен. Наверное, местные модницы, добивающегося подобного оттенка разнообразными косметическими операциями и процедурами, например — отбеливанием ртутью и свинцом, и вынужденные даже в пасмурные дни укрываться под скупыми каркасами зонтиков, смертельно завидовали её хрустальному цвету кожи!       Честно говоря, Петя думал, что девушка подошла к ним, чтобы принять заказ, но…       — Желаете развлечься, сударь? — сладко спросила она, положив руки на плечи Шварца.       — Благодарю, дорогуша, — ответит тот, нисколько не смутившись, — с радостью бы принял твоё предложение, но не могу.       — Отчего ж, свет мой? Торопишься?       — Тороплюсь.       — Да разве для этого нужно много времени?       — Я импотент.       — Вот как? — Девушка отстранилась, на ангельское личико её, ещё не тронутое тленом порока, мрачной завесой легло разочарование.       Однако она быстро справилась со смущением и переключилась на Якова Вилимовича.       — А вы, сударь, — сказала девушка, наклоняясь к его лицу, — я чаю, удачливее своего обиженного природою друга?       Яков Вилимович только было открыл рот, чтобы что-то сказать, но Шварц его опередил:       — Как бы мне не хотелось тебя разочаровывать, дорогуша, но у него совершенно безнадёжный случай — он возглавляет общество импотентов.       — Надо же, — сказала девушка, — а ведь такие молодые да красивые к тому же! И что ж вы делаете в этом обществе?       — Да ничего особенного: проклинаем жизнь и объедаемся пирожными.       — Вот так так! Но знаете, что я скажу, судари, по вам и не скажешь, что вы объедаетесь пирожными — навроде, мужики крепкие, не обрюзгшие.       — Так во злобе на счастливчиков, кои не страдают от сего недуга, худеется очень споро.       — Бедные вы, бедные…       Девушка сочувственно похлопала горе-посетителей по плечам и, поджав губки, удалилась.       За столиком воцарилась тишина — с улицы донеслись первые звуки пробуждающегося дня: стук молотков в мастерской, торопливые шаги прохожих и угрюмые приветствия. Лишь затем граф поочерёдно со всеми переглянулся и громко рассмеялся. Анели хоть и старалась сдержать улыбку, но всё-таки пару раз хохотнула — быть может, посчитала, что не приличествует молодой незамужней девушке смеяться над подобными шутками — стоит отметить, весьма скабрезными? Насколько Петя мог судить, до этого она никогда не относила себя к тем скромницам, которые краснеют в присутствии мужчины, или к тем чопорным моралисткам, которые во всём чтут порядок — особенно в юморе.       — Уотан, — наконец сказал Яков Вилимович, едва оправившись от потрясения.       — М? — отозвался граф, размазывая слёзы по лицу.       — Могу я сам за себя отвечать?       — Ой, извини, я думал, что ты не хочешь иметь с нею ничего общего. Если тебе надо, поди догони её!       Не восприняв сии слова за чистую монету, Яков Вилимович покачал головой и сказал:       — Ты когда-нибудь бываешь серьёзным?       — Скажи спасибо, что ты всего лишь импотент, я ведь мог и содомитом тебя наречь!       — Уотан!       — Да ладно тебе, мы с нею больше никогда не встретимся, а если и сведёт судьбинушка, то она не вспомнит твоего лица, поверь! Ну и… если тебя это хоть сколько-нибудь успокоит, она даже имени твоего не знает.       Кажется, решив, что это бесполезно, Брюс ещё раз покачал головой.       По прошлым злоключениям на Погосте Петя знал, что Яков Вилимович не из тех, кто пользуется женщинами, к какому бы слою населения они не принадлежали. Взять хотя бы Софью Алексеевну — между ними ничего не было, хотя первое время она на него за это и обижалась. И всё-таки Петю взяло любопытство: что Брюс собирался сказать той девушке?       — Можно хотя бы не шутить подобным образом в присутствии детей? — укоризненно сказал Яков Вилимович Шварцу.       Анели кисло улыбнулась — очевидно, ей было и до крайности забавно, что Брюс считает её ребёнком, и, безусловно, оскорбительно.       — Не я же стал вешаться тебе на шею! — воскликнул граф. — Спрашивай с той миленькой кокеточки, я лишь доблестно отражал её неистовую атаку — если ты не заметил, её батареи были направлены прямиком на то, чтобы растрясти нашу мошну!       — Будет вам, господа, спорить, — сказала Анели. — И хотя ситуация сложилась явно не из приятных, я считаю, что она не стоит того, чтобы вы портили из-за оной доброе отношение друг к другу. Предлагаю поговорить о другом.       — Расскажите, пожалуйста, о Границе, — поддержал её Петя. — Как тут всё устроено, какие тут порядки и правила — всё, что вы знаете.       — Шарль говорит, — сказал граф, — что на пустой желудок не рассказывают, так что всё после, дорогие, всё после.       — К слову о нём, — сказал Яков Вилимович. — Что он натворил?       Шварц резко изменился в лице — прежнюю беспечность как рукой сняло.       — Он защитил меня, — выпалил граф.       — То есть, и тебе здесь появляться не желательно?       — Нет. Более того — никому здесь и в голову не придёт, что мы знаем друг друга.       — В таком случае, — сказала Анели, — в чём дело, дядюшка?       — Не всегда после моих проклятий я оставался со своими жертвами в добрых отношениях. Если вам интересно это узнать, то да, чёрт возьми, вообще не оставался! Один из тех, кого я проклял, решил наказать меня — и причинил мне вред. Шарль узнал и… пришёл в ярость. А уж если Шарль приходит в ярость, даже я не в силах его удержать.       — То есть… — вкрадчиво произнёс Яков Вилимович.       — Да, Шарль убил его.       — И он, конечно же, являлся…       — Да, он был одним из членов местного Совета. Шарля приговорили к казни.       Последние слова граф озвучил низким голосом, едва слышно. При этом они прозвучали, как последний удар молота по гвоздю, вбиваемому в гроб. Петя знал этот звук. Ничего хорошего в нём не было.       После этого никто больше не решился заговорить снова.