Ценою жизни. Рубикон

От внимательного взора Якова Вилимовича не укрылось беспокойство, с которым матушка Шарлотта провожала гостей. Она словно намеревалась что-то сказать, но сочла за лучшее промолчать. Брюс обменялся с Шварцем настороженным взглядом, пытаясь понять, распознал ли и он сию загадочную недосказанность в поведении приятельницы? Тот, конечно же, притворялся, что ничего не замечает, и, как всегда, блестяще играл роль легкомысленного друга, достаточно недальновидного и даже наивного, чтобы заметить, как Шарлотта изменилась в лице, как ломает руки и довольно красноречиво беспокоится.       Когда карета тронулась, Брюс использовал мысленную связь, чтобы передать Шварцу сообщение: «Что она может скрывать?» Но граф не обратил на Брюса взоров, полных мрачности и волнения, как тот ожидал, вместо этого твёрдо ответил: «Понятия не имею, я не умею мыслей читать».       «Ты же её друг, — возмутился Яков Вилимович, — должен знать, что у неё на уме!»       Шварц выразительно фыркнул и закинул ногу на ногу. Анели и Петя недоумённо на него уставились.       «Предлагаю кончить сей разговор, — сказал Шварц Брюсу. — И более к оному не возвращаться, твои подозрения изрядно меня раздражают».       — Отчего? — выпалил Яков Вилимович. — Значит ли это, что ты что-то знаешь?       — Не будь столь подозрительным, — ответил Шварц, — мы не на Погосте!       «Но я не хочу вновь угодить в дерьмо!» — едва не сорвалось с уст Якова Вилимовича, однако он нашёл в себе силы остановить рвущуюся из груди плотину негодования. Теперь сдерживать себя ему было вдвойне сложнее — чёртов дух словно водил скрипичным смычком по его оголённым нервам. Наверное, не поручи его Шварц заботам сдерживающих камней, под влиянием духа он бы попытался выбить из него правду силой.       — Что происходит? — вмешалась Анели. — Дядюшка? Яков Вилимович?       — Яков Вилимович переживает, — ответил граф, — что искренняя забота о нас Шарли могла быть притворной, мы безнадёжно околпачены, как какие-нибудь записные дурни, и теперь осаждает меня совершенно незаслуженными поруганиями!       — Так дело в этом? — Яков Вилимович нервно ухмыльнулся. — Ты полагаешь, что в случае чего я стану обвинять тебя?       — Конечно, полагаю, ведь это я возглавляю предприятия! Но да будет тебе известно, дорогой, я ничего не знаю, и даже предположить не могу, что с нею вдруг сталось! Возможно, она переживала за нас из-за этих дурацких пилюль, об этом ты не подумал?       — Могла ли она скрыть, — спросила Анели, — что-то о сём законе? Возможно, увеличение дозировки уже установили?       — Думаешь, она пожалела бы для нас лишней парочки пилюль?       — Думать так было бы несправедливо к этой милой леди, которая так позаботилась о наших безопасности и комфорте, дядюшка, тем не менее…       — Знаю, никому нельзя доверять, однако на Шарли можно положиться — я знаю её достаточно давно, чтобы составить о ней самое положительное суждение; к тому же она добрая христианка, ни одного церковного праздника не пропускает!       Яков Вилимович рассмеялся.       — Что смешного? — спросил его Шварц с таким потешным выражением лица, как будто его смех вызван какой-нибудь совершенно пошлой причиной.       — Ни одного церковного праздника не пропускает, — сказал Брюс, — но при этом содержит бордель? Серьёзно?       — Девочки Шарли не находятся у неё в рабстве, — оскорблённо сказал Шварц, словно сей вопрос касается самое его, — они сами собою распоряжаются.       Понимая, что ходит по краю пропасти, Яков Вилимович запретил себе впредь касаться этой темы, тем более — хихикать над нею, аки малое дитя. Шварц и сам без году неделя как бывший проститут, притом находящийся в заложниках у человека, который причинил ему столько боли, что и целого дня не хватит, чтобы пересказать. Поэтому насмехаться над положением тех несчастных Брюс справделиво счёл более чем неуместным. Хотя изначально позволять себе мерзкое глумление над сим предметом вовсе не входило в его планы. Смеялся он, безусловно, над другим.       «Возможно, — подумал Яков Вилимович, — он прав, и мне действительно не обязательно подозревать каждого в том, что он желает нам зла». Но при этом и бдительности терять не следовало, так что пусть этот самый мотив извинит его несдержанность!       Отвернувшись к окну, Яков Вилимович решил отвлечься от сих тяжёлых размышлений окрестными пейзажами — тем щедрым колоритом цветов и очаровательных утренних панорам, от одного взгляда на которые матёрые живописцы заклали бы душу на дьявольском алтаре. До ближайшей почтовой станции, куда кучер матушки Шарлотты гнал своих кляч, им предстояло добираться полдня, потом — ещё полдня до Центра, где обретался ближайший почтовой дом, откуда граф Шварц пошлёт своей знакомой — маркизе де Латур — письмо с просьбой о помощи. Пока же они не оказались в пульсирующей вене жизни и её переплетении одинаково аккуратных домиков, стоило наслаждаться просторами широких равнин, таких же покойных, как объятия матери, и высоких голубых небес, спускающих на землю порывы нежного зефира. Впрочем, большая дорога, по которой они медленно, но верно продвигались к своей цели, не всегда была пустынна, иногда на ней обнаруживались отчуждённые вотчины, совсем небольшие деревеньки, обнесённые частоколом и даже одинокие дома — на вершине ли холма, или в плоской пшеничной долине.       Какая жалость, что созерцание сих впечатляющих воображение картин продлилось недолго.       — Не хотелось бы отвлекать ваши сиятельства от дрёмы размышлений, — вкрадчиво начал Петя, — тем паче настаивать на вынужденной беседе, однако долг обещания налагает на вас определённую обязанность…       Шварц переглянулся с Брюсом — тот тоже был изумлён.       — Право, — сказал Яков Вилимович, — как ты стал красиво изъясняться, Петя, я удивлён!       — Благодарю, ваше сиятельство. — Петя сделал учтивый полупоклон головой. — Учусь у лучших учителей.       — А вот это, — сказал Шварц, с театральной назидательностью подняв указательный палец вверх, — уже тавтология! Однако я не сказал бы лучше, будь уверен. Хм, но с чего бы начать?       — Начните с главного, дядюшка, — сказала Анели. — С того, что мы должны знать, чтобы избежать неприятностей.       — Вряд ли здесь нас ждут неприятности, моя девочка. Закон мы не нарушаем, от меркурианского лечения не отказываемся и не лезем в политические игры Совета — всё честно и по правилам.       — И всё-таки.       — Что за разбитая душа? — спросил Петя. — Откуда она взялась и почему после уничтожения стала столь опасной?       — Прежде чем рассказать о разбитой душе, — сказал Шварц, — следует пояснить, как вообще души попадают сюда.       — Но раньше, — добавил Брюс, — следует рассказать, как здесь оказались люди.       — Именно! История открытия Границы миров весьма любопытна. В стародавние времена, подчас разного рода искушения давлели лишь над немногими, одному колдуну — он, к слову, и считается основателем Границы миров, — вздумалось перехитрить дьявола, с которым этот дурак заключил сделку. Как только срок контракта подошёл к концу, колдун заперся в заброшенной хижине старого отшельника и нанёс на дверные и оконные ручки кровь собственного сына, которого принёс в жертву спасением собственной души. Кровь невинного, к тому же в отличие от папеньки весьма верующего, должна была отпугнуть прислужника Сатаны. Но колдун посчитал, что подобных мер всё равно будет недостаточно, потому, чувствуя приближение дьявола, в страхе бросил в дверь сосуд, который его убитая горем жена создала из своих слёз. Сосуд разбился на тысячи осколков. Но вместо того чтобы спикировать на пол, осколки застыли в воздухе, мерцая радужным светом. Время остановилось. Колун приблизился к парящим осколкам и увидел в них красочные изображения: цветущие луга, плодородные долины, уходящие за горизонт пики заснеженных холмов, заволоченные предрассветным туманом поля, диковинные леса и чистые реки. Как вы могли догадаться, то, что предстало взору нашего главного героя, было не чем иным как другим миром. Колдун не нашёл способа лучше, как укрыться от дьявола под сводами щедро открывшейся ему возможности, а потому смело прошёл сквозь осколки. Но не учёл, что справедливым Провидением ему уготована смерть — осколки впились в плоть колдуна, разрезали его и расщепили на куски, из коих родилась сотня его детей-магов.       — Таких же злодеев? — спросил Петя.       — Отнюдь, — ответил граф Шварц. — В них ведь было и доброе начало их матери. Отец также присутствовал в каждом из них. Здесь верят, что если человек совершает дурное деяние, то это от злого колдуна, а ежели является столпом добродетели, то это всенепременно от его супруги.       — Как у нас значение Бога и Сатаны на душу человека?       — Да, ты совершенно прав.       — Так значит, — сказала Анели, — их дети оказались здесь, на Границе миров?       — Да, — продолжал Шварц, — обнаружив, что хижину отшельника больше не сдерживает могущественная сила дьявола, они отварили двери и оказались среди порхающих свободных душ, кои после мира смертных попадают на Погост. У каждой души есть время оправиться от бренности жизни, прежде чем снова стать заложницей чьего-нибудь тела.       — Получается, дети колдуна вторглись в мир душ и установили здесь собственные порядки?       — К сожалению, это так. Кто-то из них сейчас же покинул Границу, чтобы не нарушать божественного порядка и не смущать своим присутствием души, наслаждающиеся свободой перед очередным заключением, кто-то посчитал, что это — уникальный шанс для создания нового государства, во главе которого они, конечно же, станут. Так что пока одни возводили себе замки и богатые резиденции, другие отправились вербовать волшебников из разных миров, дабы те присоединились к новому государству и стали его верными подданными. Так о Границе узнало довольно колдунов и колдуний, и теперь это один из тех миров, которые не отличишь от остальных.       — Почему? — не понял Петя.       — Потому что в каждом мире есть люди, которые управляют, и люди, которыми управляют. В сём плане Граница не изменяет всем известным нам идеологическим постулатам. Утопии, увы, ещё не открыли, и даже не придумали.       — Это так несправедливо!       — Это — жизнь, сладкий. Всегда так было и будет.       — Маги не должны были вторгаться сюда — в место, которое не предназначалось для смертных!       — Да, но смертные увидели здесь множество привлекательных перспектив, но в первую голову в них говорило властолюбие.       — Нечестно!       Шварц одарил Петю снисходительной улыбкой — его умиляла эта горячая наивность мальчика.       — И как же, — спросил Петя, — души отныне стали уживаться здесь с магами?       — Тяжело, — ответил Яков Вилимович. — Отныне перед душой стоит выбор: наслаждаться отведённым временем на отдых перед новой жизнью — при этом не стоит забывать, что душе не известно в теле кого ей предстоит отжить свой век — обычного смертного или мага, несчастнейшего из людей или властелина мира…       — А второй вариант?       — Остаться здесь, питаясь силой живых, чтобы впоследствии обрести оболочку, а вместе с нею и власть.       — Но потерять бессмертие, — добавил Шварц. — Если душа пойдёт по пути тщеславного желания властвовать, ничем добрым это для неё не обернётся.       — Значит, — почти с траурной горечью заключила Анели, — эта Разбитая душа приняла решение обратиться к злу.       — И разрослась до опасного состояния, — добавил не менее удручённо Петя.       — Да, — сказал Шварц, — стала раковой опухолью. Слава богам, местным властям удалось предотвратить её злодейский замысел.       — Однако пострадало много людей… — Анели поджала губу. — Такое уже случалось раньше?       — Не припомню. Хотя, быть может, что-то и было, нужно спросить у здешних или почитать какие-нибудь монографии на сей счёт.       — Местные жители ведь не все маги? — спросил Петя.       — Да, не все.       — В семье мага ведь, — сказал Яков Вилимович, — не всегда рождается маг, так что здесь довольно и тех и других.       — А что с фонарщиками? — спросила Анели. — Какое отношение они имеют к душам?       — Магические фонари зажигаются сими достославными тружениками в городах, — сказал Шварц, — чтобы души, прибывшие из нашего мира, не замыслили злодеяния. Сии фонари как бы укрощают и вместе с тем успокаивают души. Раньше, до появления здесь людей, им вовсе не требовалось никакого успокоения, но теперь, когда искуса в лице смертных так много, последним приходится защищаться от нападения фонарями.       — Души не умеют себя контролировать?       — Умеют, — сказал Брюс, — но не каждая обладает желаемой покладистостью. Это как с людьми — у кого-то буйный характер, у кого-то сложный; кто-то отличается завидной гибкостью, кто-то довольствуется и такими простыми качествами, как послушание и кротость. Все разные.       — Эти… злые души, — сказал Петя, — как они нападают на людей?       — На ранних стадиях, когда душа представляет собой лишь невидимый сгусток энергии, они вытягивают из человека его жизненные силы — пострадавший чувствует недомогание, которое вскоре проходит, ежели преступная душа не выбрала его единственной своей жертвой. Но по обыкновению злые души не столь неосмотрительны, и не останавливаются на конкретном человеке.       — Когда же душа, — продолжил Шварц, — уже постепенно оформилась в нечто, что весьма напоминает тень, и может показаться жертве, та чувствует страх — кто бы не испужался призрака? — этим-то душа и питается. Затем она старается искушать, обманывать бдительность и больше напоминает зловредного демона. Раскусить её бывает нелегко — приняв оболочку, душа ведь уже ничем не отличается от обычного человека.       — И частое ли это здесь явление? — спросила Анели.       — Довольно распространённое, но обычно такие души излавливают и помещают в исправительный дом, где над ними работают лучшие специалисты Границы. Понимая тщетность своих прошлых желаний по завоеванию мира, души отпускают — и они попадают на Погост.       — К слову об этом, — серьёзно сказал Яков Вилимович. — Для того, чтобы душа беспрепятственно покинула Границу миров и очутилась на Погосте, здесь открываются так называемые ведовские петли. Для душ это проводник в новую жизнь, для нас — портал на Погост.       — О боже! А как выглядят эти петли?       — Никак. — Шварц пожал плечами. — Они невидимы, но издают довольно пронзительный звон. Услышишь его — беги. Причём эти пресловутые петли могут появиться буквально из ниоткуда. Если тебя в неё затянет, вернуться назад будет очень нелегко.       — Быть может, есть какое-то заклинание от сей петли? — с надеждой спросил Петя.       — Никакого. Здесь потребуется лишь бдительность и осторожность.       — А если всё-таки затянет, как вернуться?       — Искать портал.       — На Погосте это, — сказал мальчику Брюс, — не так уж и легко, насколько ты помнишь.       Петя кивнул. Но после сего досадного известия заметно помрачнел. А впрочем, перспектива снова оказаться на Погосте никого здесь не прельщала. Даже графа Шварца, которому, в общем-то, не было нужды чураться мира мёртвых, за исключением, пожалуй, единственного обстоятельства — в обществе кого, случись им угодить в коварную петлю, его обнаружат.       Ночь, проведённая без сна, сказалась на состоянии путешественников тяжёлой сонливостью. Шварц хоть и клевал носом, но всё время просыпался и тёр воспалённые глаза; Анели дремала, уткнувшись носом в его плечо; Петя спал, положив подушку на колени Якова Вилимовича, а сам Яков Вилимович уснуть так и не смог. Нет, он пытался, и даже глаза прикрывал, но мысли, как всегда, не давали ему покоя. Наверное, поэтому ему было тошно наблюдать попытки Шварца не уснуть. Или потому, что сие мученическое зрелище в принципе наблюдать больно.       Он по-прежнему не знал, каковы будут изменения; как скоро он почувствует, что его душа начала своё губительное тление; станет ли его сила слабеть или напротив — обратится неконтролируемым хаосом как для него, так и для окружающих?       Ехали долго. Яков Вилимович жалел, что бессонница застала его в пути — в час вынужденного безделья. Когда виды за окном ему надоели, он попробовал читать, но кроме учебника Пети по навигации в салоне больше ничего не оказалось. А на кой чёрт ему читать то, что он и без того прочёл уже десятки раз? Прежде чем учебник, как и любой подобный труд, вышел из чрева типографии и был издан под надзрением Якова Вилимовича, он сделал множество правок и корректив. По сути, учебник был одним из его детищ. Насаждать просвещение — дело не из простых. Но ещё более непростое дело — длительные поездки.       Голова у Брюса трещала, члены затекли; хотелось уже скорее хоть куда-нибудь приехать. К счастью, таковой шанс представился — Шварц, быть может, по-человечески заснувший лишь минут на двадцать, потянулся, при этом разбудив Анели. Стукнув ямщику, чтобы тот остановился, он почесал затылок, из-за чего его круглый паричок исторг из своих пышных недр белое облачко пудры.       — Уже прибыли, дядюшка? — сказала Анели, зевая.       — Нет, — сказал Шварц, вторя ей. Впрочем, зевки заразительны даже для тех, кто спать не хочет.       Петя проснулся только тогда, когда карета остановилась. На щеке у него отпечатались складки от подушки. Он тоже спросил, на почтовой ли они уже станции, на что получил отрицательный ответ.       Шварц вышел из кареты и, потягиваясь до громкого хруста в позвоночнике, сказал ямщику:       — Как скоро город, любезный? Долго ещё ехать?       — Да недолго, государь, — прошамкал ямщик, — не доехали какие-нибудь пару миль. Да вон он город — уже виднеется, поглядите.       Яков Вилимович опустил стёкла и выглянул в окошко — действительно, крыши домов показались в зелёной долине за холмом. Остановиться неугомонного Шварца приспичило прямо посереди кустистой аллеи, ведущей по петляющей вниз дорожке.       — Прошу на выход, любезные, — сказал он, распахнув дверцу кареты.       — Уотан, — сказал Брюс, — нужно тебе выходить теперь, когда до города рукой подать? Садись обратно.       — Въезд в город потребует времени — проверка займёт около часа. За это время у меня лопнет мочевой пузырь. Ты же не хочешь, чтобы я осрамился перед господином караульным?       Яков Вилимович цокнул языком и завёл глаза.       — Так что давайте, дражайшие, — продолжал Шварц, — выходите скорее.       Но никто так и не сдвинулся с места; Анели и Петя сконфуженно переглянулись.       — Эй, — возмутился Шварц, поставив руки в боки, — вы перед кем это вздумали красоваться, друзья мои? Деликатность темы, безусловно, возбраняет какие бы то ни было оглашения оной, но скажите, пожалуйста: вы что же, по нужде не ходите? Анели, ладно они, но ты — ты-то что, не пойму?       — Дядюшка, в самом деле…       — И слышать не желаю!       Анели и Петя подчинились, при том не забывая обменяться улыбками — дядюшка Уотан мог быть крайне забавным, особенно, когда ворчал и его голос срывался на альт.       — Тебе нужно особое приглашение, Яков Вилимович? — настаивал Шварц.       — Участие, которые ты принимаешь во мне, весьма трогает, Уотан, но мне не нужно, благодарю.       — Потом не говори, что я тебя не приглашал!       — Господи, Уотан! — Брюс застонал.       И он наконец удалился, оставив Яков Вилимович одного. Слава богу! Откинувшись на сидении, он глубоко вздохнул. И пусть где-то в отдалении ещё слышался недовольный бубнёж Шварца, вскоре его заглушили звуки уютных птичьих трелей и шум ветерка в деревьях.       Яков Вилимович снял перчатки — ладони пекло от жары. Или не от жары? Изнутри оные были покрыты специальным магическим материалом, который должен был охлаждать его руки и способствовать укрощению рвущегося из них пламени. Отсутствие оного насторожило Брюса — руки по-прежнему лизал сероватый дым, впрочем, теперь едва заметный. Это могло указывать лишь на одно — ослабление силы. Вплоть до полного её лишения. Поскольку уязвимость была не самой любимой из его чувств, да что там — самой нелюбимой, Яков Вилимович незамедлительно приступил к испытанию силы. Взмахнув кистью, он попытался воздействовать на шнурок, которым в карете закреплялись шторки.       Шнурок поддался, но его охватило пламя.       Чертыхнувшись, Яков Вилимович попытался затушить пока ещё пустяковую искорку, но ничем хорошим это не обернулось — языки пламени в мгновение ока захватили шторку, перекинулись на дверцу и стали безжалостно пожирать стены. Пытаться и дальше воззвать к силе, которая раньше просто втянула бы в себя огненную стихию, Яков Вилимович не решился — вместо тушения пожара у него выходило лишь оный раздувать, наподобие кузнечных мехов.       Схватив перчатки и дорожный несессер Пети — хвала небесам, это был единственный багаж в салоне, — Брюс выскочил наружу. Огонь распространялся с молниеносной скоростью. Крикнув ямщику, чтобы спасал лошадей, Яков Вилимович лихорадочно натянул перчатки на руки и принялся стаскивать поклажу на землю — сначала с крыши, потом с рундука. Пара саквояжей погорела, впрочем, Брюс не сильно расстроился, так как это оказались ненужные платья Шварца.       Пока ямщик опускал оглобли, лопнула ось. Лошади, коим благодаря шорам не удалось увидеть творящегося вокруг хаоса, беспокойно ржали и вставали на дыбы. Крики и едкий чад пожарища чуть не спровоцировал животных обратиться в бегство. К счастью, Шварцу, вернувшемуся слишком поздно, удалось поймать поводья и заговорить лошадей успокоительными чарами.       Что ж, по крайней мере Яков Вилимович выяснил, что сила его вовсе не слабеет, но представляет собою нечто едва управляемое и опасное…