Ценою жизни. Рубикон

— Мои платья! Мои туфельки!       Яков Вилимович устал заводить глаза. И объяснять, что в его намерения вовсе не входил поджёг кареты, тем паче порча драгоценных нарядов Шварца. И вообще, он всё исправит.       — Исправишь?! — вскричал Шварц, всплеснув руками. — Да неужели ты ещё не смекнул, что всё, к чему бы не притронулась твоя рука, сгорит к чёртовой матери?!       — Представь себе: догадался! — ответил Брюс. — Просто на кой-то чёрт старался проявлять к тебе все дурацкие фигуры вежливости, какие знал, чтобы ты уже заткнулся о своих тряпках!       Шварц округлил глаза и громко ахнул.       — Тряпках?! Это не тряпки! Это дорогостоящие платья с вышивным кружевом, заказанные у венецианских мастеров; флорентийские шелка, батист, плис и жаккард! И если ты такая образина, что этого не понимаешь, нам не о чем разговаривать!       — Понять не могу, какая нужда была брать с собою весь гардероб?!       — Потому что образина, вот и не можешь!       — Дядюшка, — Анели положила руку на плечо Шварца, — я вас очень прошу, успокойтесь.       — Успокоиться?! Да я… ах! Детка, осознаёшь ли ты степень нанесённого мне оскорбления?       — Яков Вилимович ведь не специально это сделал, и уже много раз извинился.       — Все его извинения продиктованы единственно желанием скорее отделаться от меня и моих проблем!       — Мы понимаем, как вам тяжело осознать случившееся, но вы должны мыслить рационально, дядюшка. При правильном подходе платья ещё можно спасти, а вот карета… Что теперь делать этому несчастному?       — И как объясниться с хозяйкой? — добавил Петя.       Все синхронно обернулись к ямщику: он стоял в стороне и пустыми глазами глядел на остывающие обломки кареты. К тому времени бедняга уже не буйствовал и не проклинал одного из незадачливых пассажиров, прекрасно осведомлённого о правилах поведения в салоне, в коем возбранялось курение; сейчас бедняга прибывал в состоянии, близком к почти беспросветному унынию.       Написав на коленке короткую записку к матушке Шарлотте с просьбой войти в их положение и, ежели это возможно, простить, Шварц передал оную ямщику вместе с банковым билетом на кругленькую сумму — возмещение материального ущерба. Но ведь ещё требовалось возместить ущебр моральный, поэтому Шварц отсчитал ямщику пару монет на личные нужды.       Заметно повеселев, тот не стал более кручиниться, уселся на одну из кляч и, взяв вторую под уздцы, отправился восвояси.       — Напьётся сегодня мужик, — шепнул Петя Анели, глядя вслед довольному наезднику.       Анели хихикнула, значит — не нашла аргумента против подобного предположения. А впрочем, она всегда хорошо его понимала. Пете льстила мысль, что Анели, обычно такая серьёзная и даже немного строгая с другими, позволяла себе расслабляться и быть весёлой в его обществе. И это несмотря на то что она была старше его лет эдак на шесть! Однако сей непреложный факт не мешал Анели быть его другом и иногда хохотать над какой-нибудь чепухой, которую взрослые обычно не находят забавной.       Всю дорогу они беззвучно хихикали над пререканиями Брюса и Шварца. Последний всё не мог примириться с тем, что его платья претерпели столь незаслуженную порчу, а первый — уже просто не мог слышать о платьях, поэтому стал откровенно насмехаться над графом, в голове которого «нет ни одной умной мысли, кроме шелков да кружев», и ребячески его передразнивал. Шварц обиженно надувал ярко намалёванные кармином губки и отворачивал голову. Яков Вилимович вздыхал, дежурно просил прощения, после чего наступало кратковременное затишье, после которого Шварц снова вспоминал о туфельках и лентах — и всё начиналось сначала.       На их счастье, карета загорелась в достаточной близости от города, и путь не занял много времени; ещё более благоприятным обстоятельством являлось то, что им предстояло спуститься с холма, а не забраться на оный. С таким тяжёлым багажом это отняло бы у горе-путешественников полдня. Анели чувствовала свою вину — всё-таки самые тяжёлые сундуки занимали её инструменты. Но мужчины уверили её в том, что им вовсе не тяжело. В конце концов они делали короткие передышки. Однако оказались бесконечно рады, когда добрались до громадных литых ворот, ведущих в город.       Там они встретили господина караульного. На нём были высокие ботфорты со шпорами и сверкающий галуном мундир. Он носил усы, но не такие, как виконт — тоненькие и аккуратные, усы караульного были неприлично густыми и почти полностью закрывали верхнюю губу.       Встретив путешественников с уставной любезностью, он вручил каждому по небольшой деревянной палочке и потребовал провести оной по языку — от корня до кончика. Если палочка станет синей, значит — опасности нет и в их организмах присутствует противоядие. У всех палочка, разумеется, посинела, что вполне удовлетворило взыскательного господина караульного, который без излишних слов пропустил их за ворота. Там оказались вторые ворота — уже поменьше, и выполненные с гораздо большим мастерством и вкусом, чем первые. Но прежде чем пройти через оные и оказаться в городе, багаж предстояло препоручить надёжным рукам проверяющих — таких же военных в ботфортах, мундирах и при шпагах.       По правилам путешественникам полагалось дожидаться окончания проверки в двухэтажном домике неподалёку от будки караульного. По мнению властей, ожидающим были предоставлены все удобства — комната наличествовала одним потёртым диванчиком, креслом у камина, грубо сколоченным столом без стульев и щелястым скрипучим полом. При желании сквозь щели можно было рассмотреть такую же убогую обстановку на первом этаже.       — А можно… — начал было Шварц. Но караульный его перебил.       — Нет.       И хлопнул дверью прямо у его носа, заперев оную на ключ.       — Грубиян! — фыркнул Шварц.       — А что вы хотели, дядюшка? — спросила Анели.       — Хоть бы чаю предложили!       — И долго они проверять намерены? — спросил Яков Вилимович, стоя у безобразно грязного окна, через которое с трудом можно было что-то рассмотреть.       — Говорил же: около часа! — возмутился Шварц, плюхнувшись на диванчик. Вверх тотчас же взвился густой столб пыли. Граф закашлялся. Вынув из-за отворота жилета платок, он помахал им у своего лица, отгоняя назойливые пылинки.       — Что они пытаются найти? — спросила Анели, присаживаясь рядом. — Мы же не везём с собой ничего запретного.       — Ну, мало ли, у тебя в сундуках опасная литература или какой-нибудь еретический амулет, которыми пользуются здесь некоторые сектанты, чтобы находить друг друга.       — Сектанты? — переспросил Петя, облокотившись о каминную полку. — Что они здесь из себя представляют, ваше сиятельство? Что-то навроде наших раскольников?       — Не совсем, хотя и такие безумные здесь имеются. Сектантами здесь называют инакомыслящих — тех, кто не согласен с политическими убеждениями здешних властей.       — Их сразу же сажают в тюрьмы, когда находят амулеты?       — Если бы! Этих несчастных сжигают на кострах или четвертуют — смотря в чём вина, сладкий.       — Хм. — Петя задумался, поскрёб пальцем подбородок. — И что же плохого они делают, за что им вменяют столь суровые приговоры?       — Создают организации, направленные против несправедливых законов, чиновников, злоупотребляющих властью, или теряющих всякий стыд судей. Эти последние здесь просто варвары!       Петя понимал, куда клонит граф Шварц, а потому воздержался от дальнейших вопросов, хотя у него их накопилось немало. Чудилось, что их отовсюду подслушивают, а стать причиной ареста из-за любопытства — весьма глупо. Никто больше не касался сей темы.       Во избежание каких бы то ни было подозрений со стороны военных Шварц принялся щебетать о том, что в Центре им предстоит провести около двух недель, прежде чем маркиза де Латур прибудет, а потому ему просто необходимо отыскать толкового мастера, который смог бы поддерживать его ноготки такими же красивыми и аккуратными, какие он привык видеть изо дня в день. Петя не знал, что для того, чтобы обрезать ногти, нужен мастер, но подумал, что, выскажи он собственное мнение об этом, граф опроверг бы его и назвал целую тысячу способов, методов и советов по уходу за руками.       В отличие от Пети, у которого это вызывало лишь вежливую улыбку, и Анели, которой состояние ногтей дядюшки было так же не интересно, Яков Вилимович сносил речи Шварца едва ли — судя по шумным вздохам и недовольному выражению лица. Причём Шварц прекрасно видел этот очаровательный протест Брюса, но продолжал говорить о ноготках как ни в чём не бывало, особенное внимание уделяя обсуждением их состояния после сильных потрясений — мол, тогда ноготки становятся совсем ломкими. Безусловно, Шварц мстил Якову Вилимовичу за наряды.       Что ж, долго это не продлилось — Яков Вилимович мог выдохнуть с облегчением. После почти двух часов нахождения в тесной комнате наедине со Шварцем и его щедрыми уроками красоты к ним заглянул караульный.       — Сударыня, — обратился он к Анели, — главный проверяющий всё ещё исследует содержимое вашего багажа. Меня направили к вам, чтобы выяснить, кем вы являетесь?       — Я целительница, сэр, — сказала Анели. — Все эти инструменты и заготовки нужны мне для приготовления снадобий.       — Целительница? Главный проверяющий уж было подумал, вы имеете отношение к ученицам господина Гретри.       — Не имею чести знать этого сударя.       — Неужели? Стало быть, вы не отсюда?       — Да, — подтвердил Шварц, — мы приезжие.       — Позвольте полюбопытствовать: из какого мира?       — Смертных.       — Ясно.       — Вы будете так любезны устранить сей пробел, окутанный грубым флёром незнания, и объяснить нам, кто такой этот господин Гретри?       — Изготовитель пилюль, сударь.       — И что, он набирает учеников?       — Не он, но его последователи.       — Значит, он — автор рецепта?       — Совершенно верно. Именем господина Гретри названы учреждения, в коих лишь самые даровитые маги изготавливают пилюли.       — Словом, важная шишка!       Караульный хохотнул.       — Да, сударь, вы совершенно правы.       — Это всё, что вы хотели узнать? — спросил Яков Вилимович. — Теперь мы, я чаю, свободны?       — Нет, сударь. Мы с товарищами сомневались в том, кем является госпожа, но раз она вовсе не новичок в лекарстве, но настоящий мастак своего дела, можем ли мы всенижайше просить её о помощи?       — Да, разумеется, — отозвалась Анели. — Кому-то нездоровится?       — Один из наших товарищей претерпевает изрядную головную боль.       — Как долго длится приступ?       — Неделю, ежели не больше. У него постоянные мигрени.       — Я вполне поняла вас.       — Будете так любезны, сделаете ему кровопускание?       — Думаю, — с улыбкой заключила Анели, — что столь суровых мер не потребуется.       Караульный отошёл в сторону, пропуская её выйти из комнаты. Шварц обменялся с Брюсом настороженным взглядом — впервые таким серьёзным с момента отбытия из борделя.       — Постойте! — сказал он, вставая. — Сударыня пойдёт со мной.       — Нам не положено отклоняться от приказаний главного…       — А мне плевать. Она — моя племянница, и я везде её сопровождаю.       Несмотря на то что караульный превосходил Шварца в росте, да и плечи у него были вдвое больше, Шварц не дрогнул ни единым мускулом, когда тот приблизился к нему почти вплотную и с заносчивым прищуром сказал:       — Будьте осторожны, сударь, ибо ваше недоверие нам, людям, в чьих интересах защита граждан, также является недоверием государству, коему мы верно служим.       — Вы не есть государство, любезный, а перед оным, будьте уверены, я склоняюсь покорнейше. — Шварц сделал издевательский поклон, больше напоминающий изящностью фигуры реверанс. — И да будет вам известно, я никому не доверяю, на что имею полное право. Вы не можете запретить мне сопровождать мою подопечную — в своде законов нет такого правила, которое бы мне это воспрещало.       У караульного от напряжения вздулись желваки.       — Конечно, — сказал он сквозь зубы, — прошу.       — Благодарю, — всё с той же дерзкой любезностью ответил Шварц.       Кивнув Брюсу, он удалился вслед за караульным и Анели.       Петя был в восторге от того, как Шварц может быть несерьёзен и даже дурашлив в обществе друзей и как резко меняется в момент наступления опасности — мурашки по коже от одного этого взгляда, с вызовом брошенного исподлобья! Таким взглядом можно подорвать не только уверенность, но и смелость самого могучего верзилы. Возможно, такой эффект достигался ещё и благодаря тому, что глаза графа были светлыми. А может быть, потому, что Пете никак не удавалось забыть его прошлого амплуа, и он как никто другой знал, как устрашающе может выглядеть граф Шварц в приступе гнева.       — Яков Вилимович, — спросил Петя, — с ними ведь всё будет в порядке?       — Да, — ответил Брюс, — граф Шварц и самого дьявола обманет, чтобы выбраться из геены огненной.       — Вы так считаете?       — Не стал бы я утверждать то, в чём не уверен. Шварц не так прост, как кажется.       — Да, я это заметил.       Петя присел рядом с Яковом Вилимовичем на диван.       — Как вы это сделали? — спросил он.       — Сделал что?       — Подожгли карету.       — Не смог справиться с силой, восстановить былое господство.       — Вам тяжело контролировать силу?       — Увы, отныне не я её хозяин.       Петя прищурился.       — Что, — Брюс ухмыльнулся, — не веришь?       — Не-а.       — Почему?       — Потому что никто не вправе вами управлять. — Петя пожал плечами. — Это как-то… неправильно.       — С тех пор, как граф Шварц вошёл в нашу жизнь, всё неправильно.       — Значит ли это, что вы жалеете о том, что…       — Разве я сказал, что неправильно — это обязательно плохо?       У Пети отлегло от сердца — значит, Яков Вилимович не жалеет, что Шварц помог им сблизиться и стать семьёй.       — Просто, — сказал Петя, — я не верю в то, что вы можете что-то… разрушить. Вам это не свойственно.       — Мне приятно, — с улыбкой ответил Брюс, — что ты обо мне столь высокого мнения, Петя, но теперь — умею, к сожалению. И мне следует быть осторожнее.       — Но это же не означает, что вы больше не можете пользоваться силой?       По тому, как изменилось лицо Брюса, Петя понял, что теперь он ни в чём не мог быть уверен. Возможно, Петя зря задал такой вопрос. Поэтому решил задать другой:       — А что за украшение дал вам граф Шварц? Ну, которое у вас на шее.       Яков Вилимович коснулся шейного платка, под которым проступали неровные бугорки стёклышек.       — Это сдерживающие камни, — объяснил он. — Они не позволяют духу полностью взять контроль над моей силой, но самое главное — надо мной.       Шварц принял правильное решение, отправившись вместе с Анели к тому, кто, по его словам, лишь притворялся страждущим.       — И хотя, — сказал Шварц, — я не имею ничего против того, чтобы молодые люди узнавали друг друга до брака чуть короче, чем налагают чинные общественные нормы морали, помыслы этого негодяя были самыми что ни на есть нескромными! Надел на себя, понимаешь ли, мундир — и возомнил себя властителем мира, вершителем судеб!       — Будет вам, дядюшка, горячиться. У него и впрямь болела голова.       — По красивой девушке, конечно же! Но ты совсем не знаешь мужчин, моя милая: ни их отвратительных мыслей, ни их желаний!       — Головную боль он не выдумал — её я действительно почувствовала. Что же до представителей мужского пола, то здесь буду вынуждена с вами не согласиться, дядюшка. Я хорошо знаю свет, вопреки тому что нечасто в нём бываю. Всё-таки годы, прожитые подле князя Леманна, не прошли для меня даром — если потребуется, я сумею распознать злодея. Они завсегда хорошо маскируются.       — Однако ты не можешь не признать, что это низко — приглашать к себе девушку без сопровождения её опекуна! В комнате присутствовало трое мужчин!       — Да, дядюшка, это действительно подозрительно, к тому же безнравственно и просто отвратительно с их стороны, и только очень наивная девушка отправилась бы на встречу без сопровождения столь рачительного, любящего и храброго дядюшки, как вы, но я не считаю, что из-за этого вам стоит подвергать себя таким волнениям. Всё позади.       На этих словах Шварц заметно потеплел, хотя всё ещё возмущался, что они себе только позволяют. Впрочем, возмущало сие обстоятельство не только его. Петя теперь часто задумывался о том, как нелегко приходится женщинам в мире, где в отношении них мужчины ведут себя подобным образом — подстраивают ловушки, запугивают силой и ею же подчиняют. И это при том, что мужчины вполне могут пользоваться собственной силой во благо, а именно — в защиту женщин, а не напротив. Но как сказал граф Шварц: Утопии ещё не открыли и даже не придумали, разве что Томас Мор, и то — лишь на бумаге.       — Я едва удержала его от того, — шепнула Анели Пете, — чтобы он не учинил скандала.       — Быть может, зря? — ответил Петя. — Им не помешало бы научиться вести себя по-человечески — они утверждают, что представляют государство! Но скажите, ваше сиятельство, какое впечатление можно составить о государстве, в котором его служащие медоточивыми речами усыпляют бдительность граждан, уверяя, что являются их защитниками, а на деле лгут напропалую и ведут себя не воспитаннее бродячих псов?       — Нам нужно избегать проблем, но не кидаться на них, как на оголённые пики. Я выполнила свой долг — на моей совести нет греха.       — Зато на его есть! Не подумайте, что я сужу вас за ваше решение, напротив — я впечатлён тем, как вы были великодушны к тому каналье, но обладай я вашим даром, не стал бы лечить его головную боль. Он этого не заслуживает.       — Да, он законченная каналья, но не мне устраивать над ним суд. Пусть его судит Господь.       — Пока он до господнего суда дойдёт, успеет натворить немало дурных дел.       — До тех пор, пока он не напал на меня, я не имею права причинять ему боль.       — А если бы он?..       — У меня достаточно сил, чтобы отразить атаку. К тому же у меня есть вы. — Анели улыбнулась. — И пока я рядом с тобой, Яковом Вилимовичем и дядюшкой, мне не грозит никакая опасность. Я словно за каменной стеной.       — Что ж. — Петя потупил глаза. — И мы, ваше сиятельство, многим вам обязаны. Если бы не вы, не знаю, где бы мы сейчас были.       — Брось! Это мой долг.       Петя уже не раз это слышал из её уст, поэтому кивнул, не зная, что ещё сказать. Зато Анели знала:       — Только вот…       — Что? — насторожился Петя.       — Пожалуйста, не называй меня «вашим сиятельством». Я ведь уже никакая не княжна.       — Тогда как?..       — Просто Анели, хорошо?       — Как вам будет угодно. Надеюсь, подобная вольность в обращении к вам не является признаком дурного тона?       — Отнюдь! Я ведь сама тебя об этом попросила.       — О чём шушукаетесь? — спросил Шварц.       Он вырос у Пети за спиной так неожиданно, что тот вздрогнул.       — Не знаете, — продолжил граф, — как безболезненно избавиться от кутикул? Дурашки, я ведь вам уже рассказывал! Нужно опустить руки в горячую воду, немного подождать, а потом…       — Ради всего святого, Уотан! — не выдержал Брюс. — Если ты ещё хоть слово скажешь о ногтях, я выброшу тебя в окно!       — Посмотрел бы я, — с пренебрежением бросил Шварц ему через плечо, — как бы у тебя это получилось! — А потом добавил: — Образина.       К счастью, после того, как злодеям не удалось заманить Анели в свои преступные сети, их не стали более задерживать. Погрузив багаж в нанятый Шварцем дилижанс, караульный пожелал путешественникам счастливого пути и сказал:       — Закон об увеличении дозы вступил в силу, не забудьте посетить аптеку.       — Как! — воскликнул Шварц. — Уже? Нам только сегодня сообщили, что закон лишь принимается!       — Чем скорее, тем лучше, сударь. Зараза с нас не спрашивает, но становится сильнее; наш достославный король лишь старается сохранить жизни своих подданных.       — Откуда подобные сведения? — спросил Брюс.       — Так ведь все об этом судачат! Одной пилюлей уже не обойдёшься.       — На что жалуются пострадавшие? — осторожно поинтересовалась Анели.       — Едва ли они могут на что-то пожаловаться, сударыня. Ещё ни один не выжил. Тех несчастных, кто вовремя не принял пилюлю, зараза мучает так, что они сами охотно прощаются с жизнью. Ну, всего доброго!