Ценою жизни. Рубикон

На пропускном пункте им выдали документ, необходимый для приобретения пилюль. В оном значилось, что их четверо, из чего следует, что аптекарь обязуется выдать им восемь таблеток — по две каждому, дневную норму на день. С недавних пор каждый житель Границы имел подобную бумагу. Караульный пожаловался, что обыватели имели скверную привычку закупаться на неделю вперёд, вследствие чего пилюли в аптеках заканчивались. Тем, кому лекарства не хватило, приходилось ездить в близлежащие деревни на опустошение аптек точно таким же образом — закупаться на неделю вперёд. Отныне же — с введением закона о документах, подтверждающих количество людей на семью, включая крепостных и слуг, — подобных инцидентов не случалось.       Но почему-то граф Шварц в это не поверил. Когда Петя спросил почему, он ответил:       — Будут эти треклятые толстосумы каждый день посылать своих слуг к чёрту на кулички за парочкой пилюль! Слугам платят не за то, чтобы они весь день отсутствовали, простаивая в очередях. У богачей здесь наверняка налажены связи с аптекарями — и те охотно снабжают их чуть большим количеством пилюль, чем положено. Если ты понимаешь, о чём я.       — Подкуп?       — Ну разумеется! Любой каприз за дополнительную плату будет тотчас же исполнен, особливо — аптекарями, работающими на износ. Быть доктором — а они, помимо работы в аптеке нередко подрабатывают на вызовах, — так вот быть доктором — не всецело принадлежать себе, но вечно заботиться о других.       Анели скромно кивнула дядюшке, но отчего-то не подтвердила его слова собственной историей. Петя помнил, как она изводила себя, когда они ни живые ни мёртвые прибыли в поместье Леманна. Пулевое ранение, гнилокровие, проклятие. Кажется, она даже не спала. Неужели после всего, через что ей пришлось пройти, Анели считала, что не заслуживает называться доктором?       Поэтому Петя выпалил:       — Быть целителем також непросто. И хотя труд лекарей неоценим — невозможно не восхищаться их стремлением помочь страждущим, — но целители буквально растрачивают энергию — жертвуют собственным самочувствием ради того, чтобы пациенты выздоровели.       Во взгляде Анели читалось самое что ни на есть искреннее недоумение, а на вспыхнувших щеках — неловкость.       — Ну что ты? — застенчиво сказала она. — Быть целителем отнюдь не сложнее, чем лекарем. Ведь это — дар, а не призвание; быть же лекарем, значит — самому изучать машинерию человеческих страд, быть в достаточной степени эрудированным в лекарском деле — не только знать травы, но и уметь комбинировать оные, — и разбираться во всех тонкостях анатомии, чтобы случайно не спутать органы и не начать лечить заболевания печени, тогда как страдает, к примеру, желудок; или при отнятии конечности не раздробить кости. К тому же — доктора тоже нередко жертвуют здоровьем, чтобы ходить за больными. И не спать ночами — лишь малая доля терзаний. Подумай о холерных госпиталях, или о звании полковых врачей, которые также находятся на передовой и под пулями тащат на своих плечах раненных.       — Получается, разницы почти нет.       — Как же — нет? Есть, и существенная…       — Ты большая скромница, Анели, — сказал Брюс. — И незаслуженно принижаешь дарования, доставшиеся тебе вовсе не свыше, но усердным трудом и любовью к медицинскому делу.       — Являться одарённым от природы — одно, — поддержал его Шварц, — а умение пользоваться сим даром — совсем другое.       Анели совершенно растерялась, но вежливо поблагодарила мужчин за столь высокую оценку её способностей. Петя знал, в чём кроется причина её неуверенности в себе. Леманн. Он никогда не относился серьёзно к работе падчерицы, оно и ясно — ему было важно составить ей выгодную партию, а знатных женихов не устроило бы «увлечение» новонаречённой. Мужчинам не нравится, когда женщина умнее их.       Но Леманна больше не было. Да и мнение его — пустое сотрясание воздуха. Так почему же Анели по-прежнему держалась за него так крепко, хотя все вокруг восхищались её мастерством?       — Проблема неуверенности Анели куда сложнее, чем может представляться на первый взгляд, — сказал Яков Вилимович, когда Шварц и Анели отлучились в аптеку, а они с Петей остались в карете. — По обыкновению, каждый из нас воспринимает критику куда серьёзнее, чем похвалу. Ну, скажи, разве ты помнишь каждое доброе слово, сказанное в твой адрес? Нет, конечно, похвалу мы быстро забываем, зато помним все до единого порицания.       — Я считаю, — сказал Петя, — что некоторым следовало бы научиться хорошим манерам и не поносить добрых людей за каждую мелочь.       — Да, но если бы за работу, которую мы выполняем плохо, нас хвалили, мы не сделали бы её лучше. Сомневаться в себе — не всегда плохо. Сомнения помогают нам совершенствоваться.       Петя задумался над словами Якова Вилимовича. А тот продолжил:       — Меня приятно удивляет твоё стремление помочь Анели в её принятии себя как лекарки, это весьма благородно с твоей стороны, и ты лучший друг, которого только можно представить, однако не переусердствуй. Анели была крайне смущена.       — Честно говоря, я не думал, что она думает о себе так дурно. Подчас мы токмо познакомились, она была весьма уверена в себе и не стеснялась называть предметы своими именами — называть себя лекаркой.       — Это происходило из-за выработанного годами чувства сопротивления князю Леманну и его несправедливому отношению к её делу. Анели нужно было доказать ему, что она стоит гораздо большего, чем просто являться будущей женой какого-нибудь знатного вельможи.       — Что же случилось теперь? Князь Леманн больше не имеет над нею власти. К чему бы ей намеренно принижать себя?       — Такое часто происходит с талантливыми людьми, лелеющими своё детище. Анели полагает, что ей ещё расти и расти, хотя она давно превзошла современных докторов. Не скоро ещё у нас додумаются до тех методов лечения, которыми пользует больных она, и в этом ей отчасти помогает её дар — не спорю, однако она не боится экспериментировать и производить один впечатляющий опыт за другим. До многого Анели дошла сама — через кропотливый труд, десяток неудач и проб. Она терпеливая девушка, и далеко неглупа, как полагал князь Леманн.       Согласившись с подобным живописанием внутреннего мира и переживаний Анели, Петя после небольшой паузы сказал:       — Более отношения к собственному таланту меня настораживает в настроении её сиятельства другое.       — Что?       — Она совсем не винила того дурного человека в его намерении подстроить ей ловушку. Граф Шварц поступил бы правильно, если бы пронзил его сердце шпагой!       Яков Вилимович подался вперёд, уперев локти в колени. Он молчал какое-то время, прежде чем сказать:       — Признаться в том, что мужчина повёл себя неправильно, бывает девушкам весьма совестно.       — Но ведь не она была виновата в том, что кому-то пришла в голову такая жестокая идея! — горячо возразил Петя.       — В первую очередь общество осудит девушку — дескать, не нужно было появляться там, где тебе не место.       — Да, но мы были… точнее — нам казалось, что мы были в безопасном месте.       — Даже в стенах отчего дома девушки не всегда могут чувствовать себя в безопасности, Петя. К сожалению, наш мир устроен так, что чаще всего для женщин такого места просто нет. Посуди сам: отец стремится скорее избавиться от дочери путём противного ей замужества, а муж в свой черёд ждёт от жены беспрекословного послушания его воле. У мужчин есть власть, у женщин — её нет. Только если она уже отжила своё или овдовела. Поэтому многие девушки в ещё совсем молодом возрасте принимают постриг и уходят в монастырь.       — Не потому, конечно же, что хотят служить Богу. — Петя горько ухмыльнулся.       — Я более чем уверен, что в большинстве случаев так и есть. Нет, вскоре они привыкают к монастырской жизни, и даже преисполняются её священных таинств, но это не меняет того удручающего обстоятельства, что им приходится идти на это в протест жестокой семье.       — Это желание должно идти от чистого сердца, но никак не из-за нужды.       — Ты совершенно прав, но что им остаётся? Ты бы хотел прожить свою жизнь без выбора? Хотел бы, чтобы за тебя решали твою судьбу? Перед мужчиной, будь он беден или богат, открыто множество дорог. Женщине же доступна лишь одна — беспрекословное подчинение родительской и мужниной воле.       — Неужто монастырь — единственный выход?       — Скажем так: монастырь — самый безопасный выход.       Петя шумно набрал в лёгкие воздух и не менее шумно выдохнул через нос. Он хорошо помнил историю Сонюшки: не убей она своего мужа после того, что он сделал с ней, в конце концов он бы просто убил её. И сколько бы Сонюшка не молила о помощи, сколько бы не взвывала к беспристрастному суду, никто не протянул ей руку, потому что «не пристало хорошей жене не суметь утихомирить гнев буйного мужа». Возмутительное поведение мужчины цинично оправдывали дурными стараниями женщины.       А потом? Что ждало бедную девушку после того, как она наконец избавилась от гнёта и получила право на собственное тело, которое за годы супружества изранил этот тиран? Её заковали в цепи и продали в постыдное рабство. Никто не дал ей шанса начать жизнь заново. Как она хочет.       — Почему люди оправдывают преступников? — нарушил тишину Петя. Вопрос был больше риторический, но ему было интересно, что ответит Яков Вилимович.       — Не хотят верить в чудовищность их преступлений, — сказал он, — поэтому стараются найти любое разумное объяснение подобному поступку.       — Но ведь есть вещи, которые нельзя оправдать.       — Люди изобретательны, и найдут способ оправдать любое злодеяние, если им это выгодно — мол, бес попутал или жертва сама напросилась. Нередко так и происходит.       — Это… это просто жестоко и… и абсурдно!       Брюс улыбнулся — как показалось Пете, весьма умилённо. И что он такого сказал, чем заслужил подобную реакцию? Почему взрослые вечно смотрят на него так, будто он дитя малое?       — Ты добрый человек, Петя, — мягко сказал Яков Вилимович, — справедливый и зело честный, но никогда не забывай, о чём мы с тобою говорили. Мир всегда был таким, и наш с тобою протест не изменит его во мгновение ока.       — Да, ваше сиятельство, я понимаю, но можно начать и с малого. Один голос против — уже большой вклад в искоренение несправедливых правил.       — Хорошо, тогда будь добр сказать, каков твой план.       Петя растерялся.       — План? — переспросил он.       — Да. Что ты можешь сделать, чтобы поменять умы людей? Выйти на лобное место и с кафедры прокричать: «Вы все глупцы! Я лучше знаю, как правильно!» Вряд ли кто-то тебе внемлет. Скорее — сочтёт помешанным.       — Ну…       — Ну?       — А как же Пётр Алексеевич, ваше сиятельство? Ведь он смог преобразовать целое государство. Раньше люди у нас были совсем необразованными, тёмными, но с приходом Петра Алексеевича всё изменилось.       — Он государь, Петя, — простонал Брюс, — в его руках власть, как же ты не понимаешь? Он это может. И, к слову, не каждому новые законы приходятся по нраву.       — Но мы стали жить лучше, подчас покинули терема.       — Не всем так кажется. Ты молод, тебя не могут не вдохновлять новшества, однако старшее поколение против перемен. Причём так было всегда. И думаю, не будет иначе.       Выехать из города получилось не раньше чем через три часа. Во-первых, очередь в аптеку — единственную на весь околоток — оказалась просто громадная, казалось, весь город выстроился за пилюлями, Шварц и Анели вернулись только через полтора часа; во-вторых, все устали и проголодались, так что перед отбытием пришлось посетить харчевню. И стать свидетелями той самой отвратительной пищи, о которой предупреждали в начале путешествия взрослые. Петя так и не понял, как такие же люди, как они сами, могут потреблять нечто столь неаппетитное, да ещё и с таким удовольствием. Нет, иностранцев, конечно, тоже воротило от некоторых блюд русской кухни, например — от кислых щей и редьки в патоке; но это не шло ни в какой сравнение с тем, что потребляли люди на Границе миров!       На столах посетителей можно было заметить странные шмотки синеватого мяса, жаренные выпуклые клубни, какие-то мелко натёртые опилки и тошнотворные похлёбки землистого цвета.       — Как галантно устроен приём, — тем не менее сказала Анели, просматривая табельдот, — к угощению здесь подают цветы.       — Ага, — отозвался Шварц, — чтобы ты их съела, дорогая.       Анели изменилась в лице. Отложив карту кушаний в сторону, она огляделась, очевидно, в поисках привычной еды на столиках. Из таковой Петя заметил только булочки.       — Радуйтесь, — не отрывая глаз от табельдота, добавил Шварц, — что здесь не подают всяких ползучих гадов — каких-нибудь опарышей, улиток или червяков. Хотя раньше в моде были жаренные тарантулы. — Его передёрнуло. — Фу, ненавижу пауков!       Яков Вилимович обратил на Шварца взгляд, полный если не презрения, то осуждения точно.       — Ты это серьёзно?       Шварц медленно обернулся к нему.       — Да, — сказал он. — А что? По-моему ни один уважающий себя человек не станет есть паука.       — В самом деле?       — Ты с этим не согласен? Пауки отвратительны, и только полный идиот… — Тут Шварц резко замолчал, после чего приложил ладонь ко рту. Выглядело это весьма комично, хотя Петя сомневался в том, что на этот раз граф играл. Эмоции были искренними — часто моргая ресницами, он почти виновато смотрел на Брюса. — Ой. Да. Извини.       — Да ладно, — сказал Яков Вилимович. — Это в прошлом.       — Ну, вообще-то я придерживаюсь мнения, что всё полезно, что в рот полезло, и…       Не давая ему договорить до конца, Брюс рассмеялся. Сначала у Шварца было такое обескураженное выражение лица, словно прямо перед ним пронёсся табун лошадей, лишь затем он громко ахнул, стал возмущаться и толкать Якова Вилимовича в плечо.       — Как это неприлично! — восклицал Шварц. — Прекрати сейчас же! Побойся Бога! Я был о тебе лучшего мнения!       Петя так и не понял, что такого смешного сказал граф Шварц. Но дабы не нарушать покоя посетителей, искоса глядящих на шумных гостей, взрослые вскоре угомонились и уткнулись в свои карты кушаний. Заказали более-менее знакомые блюда, хотя по рекомендации владельца харчевни им подали и экзотические. Овощи, название которых Петя даже не пытался запомнить, были странными на вкус, впрочем, не отвратительными, скорее — непривычным и что-то отдалённо напоминающими. А вот здешний аналог борща ему совсем не понравился — слишком много соли, будто варила оный Сонюшка.       — Фу, — сказал Шварц, жуя салат из фиолетовых цветов вперемешку с чем-то, похожим на оливки. — Гадость какая.       Но между тем продолжал накалывать лепестки на вилку, морщиться и есть дальше. Анели предложила дядюшке остановиться и не насиловать себя невкусной едой, на что тот ответил:       — Я ещё не распробовал.       Сама Анели, к слову, оказалась смелее, чем Петя мог вообразить, и вовсе не боялась всех этих странных блюд. Мужчины не отважились, а она без тени брезгливости на лице попробовала то синеватое мясо, которое на самом деле оказалось вываренной во всевозможных специях бараньей кожицей, цветочный салат и резко пахнущий напиток бурого цвета.       В Центре кипела жизнь.       Несмотря на то что им удалось прибыть лишь поздно вечером, горожане и не думали расходиться по домам. Город, тяжеловесной утончённостью архитектуры напоминающий западный образчик зодчества, словно не знал устали — из широких окон лавок на мощёный камнем проспект лился свет, из таверн раздавались беспорядочные звуки музыки и разудалый хохот посетителей, в небе взрывались разноцветные вспышки фейерверка, который гремел так, что отдавался в позвоночнике, и на секунду заглушал шипящие огни шутих.       Очевидно, сегодня на Границе миров отмечался какой-то праздник — люди веселились. Отовсюду до Пети доносились обрывки сотен фраз, сорванных с уст беседующих и подхваченных лёгким ветром. Процессия ряженных и довольных жизнью горожан стекалась на площадь, туда, где происходили разного рода представления и игры. Посетить торжество, безусловно, хотелось, так как окружающее со всех сторон веселье заразительно, но все согласились с тем, что сегодня явно не до шумных развлечений. Единственным развлечением, которое они могли себе позволить, так это наблюдать из окошек кареты за хаотичными брызгами фейерверка в чёрном небе, разодетыми барышнями, вычурными господами, всевозможными балагурами, бесконечными масками и шутами.       — В какую честь праздник, любезные? — спросил Шварц у прохожих, разбрасывающих цветы.       — Сражение Разбитой души, сэр! — было ему ответом. — Слава государю! Слава воинам! Слава Границе миров!       Шварц кокетливо махнул кавалерам на прощание, а отпрянув от окна, завёл глаза.       — Господи, помилуй... — сказал он, откидываясь на спинку сидения.       Подобную реакцию вызвала отнюдь не суть праздника, но почести королю и его солдатам — Петя не имел в том сомнений. Всё потому, что Шварц не был похож на человека, который исполнен вежества к какой бы то ни было власти, и его, стоит полагать, смешили те недальновидные люди, которые верили любому её слову, а уж тем более — воздавали оной похвалы. Будучи служащим Совета на Погосте, он прекрасно знал внутренности государственного аппарата, кишащего всеми пороками человеческими. К чему бы ему развешивать уши на Границе миров, и полагать, что здесь ситуация много благоприятнее, чем где-либо ещё? К тому же здесь едва не погубили его возлюбленного — графу определённо точно не за что было проявлять к здешнему Совету снисходительность.       Из-за столпотворения на улицах, когда народ перевалил за тротуарные дорожки и наводнил проезжую часть, движение в крайней степени замедлилось. До самого подъезда к их будущему месту пребывания Шварц жаловался на духоту и головную боль — почти двое суток без сна, весь день в пути; его нетерпеливые вздохи и сетования вполне можно было понять. Петя устал не меньше графа, но никогда бы в этом не признался.       Поэтому он был счастлив, когда настало время выйти из кареты.       Пока граф Шварц договаривался с хозяином о плате за временное пользование его лучшим съёмном жилищем, ключник отварил ворота, ведущие к этому самому жилищу — одноэтажному домику с аккуратным садиком и конюшней. При свете дня здесь, должно быть, весьма мило.       Когда Шварц объявился, ключник собирался было покинуть новых жильцов, но остановился на полпути, чтобы напомнить о пилюлях.       — Завтра утром нагрянет проверяющий, — сказал ключник. — Отныне и вечером захаживать будут. Ежели что потребуется, звоните, милостивый государь, не стесняйтесь, ан то вы завсегда так молчаливы, подчас дарите нас своим сиятельным присутствием. Вас по-прежнему не интересуют услуги нашего повара?       — Да, любезный, — отвечал Шварц, — я по-прежнему не понимаю вашей кухни.       — Что ж, насильно мил не будешь, но быть может, когда-нибудь и передумаете. Ну, доброй вам ночи тогда, отдыхайте! Я потороплю лакеев, чтоб пошевеливались с поклажей.       Опустив в ладонь ключника пару монет, граф Шварц прошёл из прихожей в гостиную и изящным щелчком пальцев зажёг пламя в камине, затем — несколько свечей на полке, столе и в хрустальной люстре. Гостиная оказалась самой просторной комнатой в доме, с большим столом, диваном и креслами. Остальные три комнаты были спальными. Анели хотела занять самую маленькую — без письменного стола и широкого шкапа, — но Петя уверил её в том, что она ей совсем не подходит.       — У вас с собой столько инструментов, куда же вы их тут денете? Нет-нет, я настаиваю на том, чтобы вы оставили сию комнату за мной.       Анели колебалась, но на помощь Пете пришёл граф Шварц. Они с Брюсом, к слову, делили одну комнату с двумя кроватями.       — Не ожидал когда-нибудь составить мне столь тесную компанию, а, красавчик? — испытывая его терпение, сказал Шварц.       — Да хоть с псом шелудивым, — спокойно ответствовал Яков Вилимович, — мне без разницы.       — Не думал, что ты так неприхотлив. Что ж, в таком случае разрешишь мне поколдовать над обстановкой? Я нахожу её совершенно безвкусной! По всему видно, предыдущие жильцы совершенно не разбирались в убранствах.       — Комната как комната.       — А, ну да, я забыл, что ты образина.       — Значит, пожелания не принимаются?       — Как! Ты что-то хотел предложить? Немыслимо!       — Не сдвигай кровати — на всё остальное мне ровным счётом плевать.       Шварц криво ухмыльнулся.       — Ишь, чего захотел! Не в первую ночь, сладкий, сначала молодым людям необходимо узнать друг друга, а уж потом — как пойдёт.       Анели и Петя, наблюдающие эти очаровательные прения исподтишка, как всегда, старались удержать рвущийся из груди смех. Какое счастье, что ни Брюс, ни Шварц их не видели, ни то бы они лишились такого веселья!       Последний приступил к изменению интерьера лишь после того, как Яков Вилимович сказал, что он невыносимый, ужасный человек. Конечно, в шутку.       Снова громкий щелчок пальцев — и вуаля! — штофные обои изменили цвет с давящего зелёного на нежно-розовый, а картины в рамах поменяли свои устрашающие боевые сюжеты на изображения котят.       — Нравится? — сказал Шварц, раскидывая руки в стороны. — Дети, что скажете? Хотите и у вас так сделаю?       «Дети» лишь расхохотались. Впрочем, и взрослые не сдержали улыбок.