Ценою жизни. Рубикон

Утро наступило чуть раньше желаемого. Петя с удовольствием поспал бы ещё часа два, однако его разбудили. Точнее — пытались растолкать, пока его сознание отчаянно цеплялось за сон.       Не ожидая увидеть склонённого над собою Шварца, Петя вздрогнул. Нет, даже спросонья он не допустил грешной мысли о том, что тот намеревается его задушить, каковым способом запугивания частенько злоупотреблял на Погосте; напротив — Петю немало насторожил выразительный оттиск страха на лице графа. Судя по внешнему виду, он сам только что встал с постели — густое облако волос взлохмачено, из-под атласного розового халатика выглядывает кружево пеньюара, на ногах — туфельки с большими пушистыми помпонами.       — Ваше сиятельство? — сказал Петя, морщась от солнечного света, проникающего в комнату и благодаря оконной раме делящей лучи на две широкие полосы. — Что-то случилось?       — Скорее, Петя! — сказал Шварц, бесцеремонно сунув ему в рот пилюлю. — Проверяющий явился.       Петя неохотно встал с постели и запил таблетку водой — об этом его попросил граф. Как только проверяющий удостоверился в том, что утренние пилюли приняты и до вечера его подопечные в безопасности, поспешно удалился.       Яков Вилимович — как выяснилось, единственный в доме — уже давно не спал, о чём свидетельствовал накрытый стол и ароматные запахи, кои этот самый стол источал. И когда он успел?       — Тебя это по-прежнему удивляет? — с усмешкой спросил он у Пети.       — Да делать тебе больше нечего, — сказал Шварц, зевая и потягиваясь. — Могли бы один раз заказать еду у местного повара; салат с сиреневыми цветочками был очень даже неплох.       — Не можем же мы оставить детей голодными, Уотан. Пошевеливайся, все тебя ждут!       — Нельзя завсегда быть таким идеальным, это раздражает! — Шварц всплеснул руками и уселся за стол. — Люди, подобные тебе, заставляют меня чувствовать себя ничтожеством. В чём, чёрт возьми, твой секрет? По наитию каких злых или добрых сил ты встаёшь с первыми петухами?       Яков Вилимович опёрся локтями на спинку соседнего стула.       — Ну и скандалист же ты, — сказал он.       — А ты — загадка, — ответил Шварц. — Знаешь, как ты злил меня этим на Погосте? Не давал мне выспаться ни минутки. Зверь!       — Не я выдумал проклятие, сам виноват.       — Я же не знал, что мне достанется столь неудобная жертва. Правильно тебя Сонечка бесом обзывала: завсегда трудолюбив, всемогущ и… чертовски красив. Ну, чего встал? Садись давай, пока еда не остыла!       — А ты не желаешь для начала…       — Привести себя в порядок? Нет. Сначала поем. А вообще — нужно предупреждать заранее, дорогуша. Я не животное, которое умылось лапкой — и пошло. Утренний туалет — это искусство, а я не привык творить наспех. Я ведь не заправский мужик, который полагает, что поковырять в носу — это всё, что требуется от мужчины, чтобы выглядеть прилично. Наряду с другими увечьями нашего времени — это задевает меня крепче всех остальных. Надеюсь, я выразился вполне ясно?       — Вполне ясно.       Не обратив внимания на деланное безразличие, с каким Яков Вилимович слушал его речи, Шварц продолжал поносить мужиков, которые не верят в силу красоты и к тридцати годам становятся похожими на чучел огородных. Да, граф не позволит им заскучать в этом путешествии ни на единую минуту! Во время завтрака он сменил гнев на милость и почти в каждую паузу вставлял восклицания о том, как всё чудно подано, сварено да изжарено. Но Якову Вилимовичу не льстили похвалы — он не проронил за столом почти ни слова, только кивал и издавал короткое «угу».       — Да прекрати ты уже играть в сову! — не выдержал Шварц. — Довожу до сведения, что столоваться со мной — это всё время вести диалог.       — Правда? — ответил Яков Вилимович. — А столоваться со мной — это закрыть рот и есть молча.       Анели и Петя, хотя и пытались сдерживаться всю трапезу, так и покатились со смеху. Графа тоже весьма позабавили слова Брюса, правда, он не внял им, и продолжал болтать без умолку.       После всех утренних процедур, занявших не менее полутора часа, Шварц заглянул в комнату к Пете.       — Не отвлекаю? — спросил он, скромно переступая порог.       — Что вы, ваше сиятельство, — сказал Петя, откладывая тетрадь в сторону. — Чудно выглядите.       — Ах, — умилённо сказал Шварц, разглаживая полы расклешённого кафтана, — ну хоть кто-то обратил внимание!       Петя не стал говорить, что он и без косметики чудо как хорош. После затянутой тирады о том, какую важнейшую и едва ли не главенствующую роль в жизни играет безупречная наружность, вновь касаться этой темы как-то не хотелось.       Граф прошёл вперёд, присел рядом с Петей на краешек кровати, взял учебник по геометрии и аккуратно оный пролистнул — как бы ради приличия. Уморительно сдвинув брови вместе и скривив губы, Шварц сказал:       — И тебе это нравится?       — Да, ваше сиятельство, — ответил Петя.       — И тебе не скучно?       — Нет, ваше сиятельство.       — По мне так, все эти учебники — полнейшая дурь. — Шварц небрежно швырнул книгу обратно на одеяло. — Пойдём прогуляемся?       — Как?..       — Ногами. Погода чудесная, а эти двое, — граф подался вперёд и понизил голос, — не захотят составить мне компанию: Анели занята своими сундуками, а Брюс просто вредный. Пойдём! Я отведу тебя в настоящую кофейню — там, где подают горячий шоколад, собираются всякие выскочки, мнящие себя членами аристократических клубов, и читают с листа вздорные памфлеты. Ну, хочешь?       Разве он мог сказать, что не хочет? От похода в кофейню отказался бы только дурак. А тут ещё оказалось, что Яков Вилимович совсем не против, но при условии, что по возвращении Петя закончит все заданные ему проблемы и заучит пару формул. Обещая подойти к выполнению уроков со всей ответственностью, он предложил и им с Анели присоединиться к прогулке, но те отказались.       — Как неловко! — сказала Анели, расставляя на полочке в умывальной пустые колбы. — Я бы с удовольствием составила вам с дядюшкой компанию, но уже начала разбирать вещи.       — А у тебя какая отговорка? — Шварц повернулся к Брюсу.       — Если ты не заметил, — ответил тот, не отрывая сосредоточенного взгляда от латунного микроскопа, в крепления которого вкручивал гвоздики, поддерживающие линзы, — я помогаю Анели.       Шварц цокнул языком и называл Якова Вилимовича занудой, на что тот спокойно ответил: «Да ради бога».       — Ну и пусть себе убираются, — высказался он, когда они с Петей покинули дом. — Есть же люди, которым нравится тратить время на ерунду, хм!       — Яков Вилимович ведь остался, — сказал Петя, — не только по этому, но из-за того, что приключилось вчера?       Обратив на мальчика озадаченный взгляд, граф было открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. «Пытается подобрать приличные слова», — догадался Петя. Ну, пусть подумает.       В конце концов, они шли по самой красивой улице, которую Петя когда-либо видел в своей жизни, — потрясающие виды сглаживали неловкое молчание. Так он представлял себе запад: утончённый, сладко пахнущий, симметричный, весёлый и приветливый. Таким он представлял великое детище Петра: европейский город на воде, русскую Венецию, сонмище учёности и талантов, новую жизнь. Никаких тебе старых бревенчатых зданий, от которых веет кислостью и холодом; никаких белокаменных церквей, из которых выходят покрытые серые лица; никакого бездорожья с глубокой колеёй, доверху наполненной мутной водой; никаких бродячих псов, норовящих оттяпать тебе ногу. Здесь ничего не было похоже на Москву — бескультурную, строгую, родную.       — Бояться нечего, — нарушил тишину Шварц. — Это место абсолютно безопасно.       — Не примите мои сомнения за оскорбление, ваше сиятельство, — ответил Петя. — Я вовсе не думал, что вы намеренно бы завели нас в опасное место. Дело даже не в том, а во всём мире в целом. Не явилась бы мне подобная мысль, живи мы там, где честность является идеалом, а люди не стремятся к одним только порокам.       — Мне жаль, что во столь юные лета твою голову занимают подобные мысли, хотя и считаю это вполне естественным — ты уже не тот доверчивый кроха, которого так легко обмануть сладкой ложью. Теперь тебе важно доискаться до тех или иных истин самостоятельно, так сказать, своим умом. К тому же ты стал свидетелем того, чего не должен был — это ускорило процесс недоверия к жизни. Человек, которому было бы наплевать на твой внутренний мир, сказал бы: «Ты должен радоваться жизни, дружок, но не изводить себя безотрадными думами о дурных людях и их бесчестных деяниях», а я скажу, что мир не изменить, а ежели каждую секунду думать о том, как всё ужасно, ужасно станет тебе.       Петю впечатлили эти слова. Раньше никто не говорил ему, что он уже достиг того возраста, в котором позволительно размышлять на «взрослые» темы. Яков Вилимович, конечно, тоже не отстранялся от Пети, когда их беседы перетекали в мрачные воды мировых страстей, но при этом Петя всегда замечал резкую перемену в его настроении и чувствовал некую недосказанность в его словах. Тогда речь Брюса становилась до тошноты лапидарной, полнилась подавляющей сдержанностью и раздражающей деликатностью, порою доходящей до нелепости. Безусловно, он хотел уберечь Петю от волнений, оградить от пагуб мира и, как щитом, покрыть крылами отеческой заботы. Однако Пете очень не доставало таких разговоров. Ему хотелось, чтобы Яков Вилимович не испытывал с ним неловкости и не полагал его возраст слишком нежным для серьёзных обсуждений.       — Попробую сделать над собой усилие, — сказал Петя.       — Я говорю это вовсе не за тем, чтобы ты делал над собой какие-то усилия, — отвечал граф Шварц. — Не нужно столь суровых мер. Просто подумай о том, что у нас и хорошего предостаточно. Смотри: мы идём по чудной улице, наслаждаемся солнечным светом, лёгким утренним ветерком и обществом друг друга. А ведь совсем недавно мы были врагами, теперь — сердечные друзья, разве не здорово?       — Да, ваше сиятельство. — Петя улыбнулся. — Это и впрямь удивительно.       — Ну так и думай об этом! — Шварц приобнял его за плечо.       Да, день в самом деле выдался замечательный. Что и могло омрачить его, так это пагубные мысли о глобальных проблемах человечества, веками не искореняемых и траченых болезнью жестокости и алчности. Ладно. Это и впрямь может подождать. Хотя Пете было сложно выбросить из головы яркую, чётко очерченную тенями высокого солнца картину — эшафот и летящие с него головы.       Но и от этого необходимо было абстрагироваться. Хотя бы на время.       Всю дорогу они с графом Шварцем проболтали о пустяках, которые благополучно забылись обоими по прибытии в кофейню.       — За всё время нашего вояжа, — сказал Шварц, — ты не найдёшь места лучше.       И оказался абсолютно прав. Все представления о кофейне, имеющиеся у Пети благодаря рассказам Якова Вилимовича, как всегда, презвошли все ожидания. Кофейня оказалась в десять раз красивее, чем он представлял: деревянные панели на стенах напоминали тёплый уют библиотеки; солнечный свет из широких окон — от пола до потолка — освещал маленькие круглые столики и блестящие кафтаны чинно беседующих господ. Горький аромат кофия ударил в нос. Насыщенный и въедливый, он, казалось, пропитал их насквозь — забился в поры и впитался в одежды.       Граф Шварц заказал горячий шоколад для Пети, мускатный напиток — для себя.       — Ваше сиятельство? — сказал Петя.       — М?       — Почему кошки?       — А?       — Кошки. Вы их обожаете. Мне просто любопытно, почему не собак, к примеру?       — О, это занимательнейшая тема для беседы! И особенно подходящая для сего чопорного местечка, как ты это находишь? — Шварц подмигнул Пете и кивнул на стайку заносчивых джентльменов, курящих трубки и декламирующих сырые оды без вкуса и рифмы. — Прежде чем я выскажу собственное мнение, я бы хотел услышать, что об озвученном предмете думаешь ты.       Отчего-то Петя почувствовал себя глупо — беседы джентльменов, хоть и несуразных, лились из их уст, как ручеёк, велеречиво и пафосно. Да и разговаривали они явно о чём-то великом. Не о кошках.       — Я думаю, — тем не менее сказал Петя, — к собакам завсегда чуть более благоволят, потому что они куда преданнее, чем кошки.       Граф разочарованно поджал губы и удручённо вздохнул.       — Одно из самых частых заблуждений, что кошка — не предана, — сказал он. — Согласен, возможно, кошки более сдержаны в проявлении чувств, но это не делает их плохими друзьями. В отличие от собак они не пытаются выслужиться перед хозяином. Кошки знают, что они идеальны без чьего бы то ни было одобрения — люди отдадут им всё своё сердце вне зависимости от их поведения. Кошка сама решит, когда порадует тебя своей лаской, которую ты, к слову, безусловно обязательно примешь — ведь это дар, а не прихоть. Кошки независимы и часто бывают вредны. Собаки же добры и доверчивы. Но те и другие ангелы, оберегающие нас. Собаки — извне, кошки — вовне.       — Ого, — сказал Петя. — Право, ваше сиятельство, никогда бы не подумал, что из столь пустячного предмета можно вычленить столько интересных мыслей.       — Что ж ты хочешь, мой дорогой? Ты затронул одну из моих любимых тем. И я жажду продолжения.       — Вы хотите, ваше сиятельство, чтобы я сказал что-то ещё?       — Да. Хочу знать, за что ты любил Дымку.       Петя ухмыльнулся.       — Я знаю, что Дымкой были вы.       — Ничего подобного! — Шварц поднял обе руки вверх.       Тогда Пете пришлось взглянуть на него исподлобья, как ему казалось, обличительно.       — Ваше сиятельство.       — Ах, ничего-то от тебя не укроешь! Что ж, в таком случае и спрашивать не стоило — меня ведь невозможно не любить.       Сие нескромное заявление, брошенное с такой непосредственностью и даже невинностью, завершилось широкой улыбкой. Петя рассмеялся.       — Одного не понимаю, — сказал он. — Кем был тот человек, который продал Дымку Якову Вилимовичу?       — А чего тут понимать? — сказал Шварц, простодушно пожав плечами. — Тем человеком был виконт.       — Их милость помогали вам?       — Мы завсегда помогаем друг другу. Даже если очень больно.       Петя кивнул и опустил глаза. Он хотел спросить, когда они действовали вместе, а когда он выходил на кровавую охоту в одиночку, но посчитал неправильным бередить и без того свежую рану. Очевидно, граф всё ещё испытывает вину за проклятие.       — Если бы у меня спросили, — выпалил Петя, — на какое животное похож граф Шварц, я бы сказал, что на кошку.       Сначала граф округлил глаза, затем его красные губы расплылись в довольной улыбке.       — И сделал бы мне большой комплимент! — сказал он.       Петя смутился.       — Право, не знаю, зачем сказал это, ваше сиятельство…       — Перестань!       — Бога ради, извините мне эту вольность.       — Говори всё, что пожелаешь! — Шварц накрыл его руку своей. — Я не из тех взыскательных господ, кои обижаются на безобидные глупости. Разумеется, я не могу сделать так, чтобы ты доверял мне, но знай: я бы очень этого хотел.       Жалость к графу стесняла сердце Пети и оставляла в груди жгучую боль. В глазах, некогда жестоких и холодных, теперь отражалась лишь ранимая надежда — надежда на прощение.       — Вы действительно хотите, чтобы я был с вами честен, ваше сиятельство? — мягко спросил Петя.       — Не просто хочу, — тихо ответил Шварц, — я молю тебя об этом.       — Тогда не примите за дерзость, однако мне бы не хотелось, чтобы вы действовали себе в ущерб.       — Не вполне понимаю…       Петя вздохнул.       — Вы ведь привели меня сюда не для того, чтобы…       — Загладить вину? Возможно.       — Ваше сиятельство…       — Петя, мне нелегко. Раньше со мной никогда подобного не случалось. Я по-прежнему не знаю, как смотреть тебе в глаза!       — Я ведь всё понимаю, и вам не за чем…       — Я никогда не смогу стереть тебе память и убрать из неё всё, через что тебе пришлось пройти там, на Погосте. Никогда не смогу заставить тебя забыть ту отвратительную сцену возле стен епархиальной школы — пощёчину, обман, яд…       — Не убивайте меня этими словами, ваше сиятельство.       — Извини, я не должен был вспоминать…       — Вы убиваете меня вашими сожалениями! Вы подарили мне семью, частью коей такожде являетесь.       В глазах графа Шварца блеснули слёзы.       — О, Петя!       — Это правда. Говорить, что меня научил этому Погост, было бы несправедливо в отношении вас. Вы научили меня не оглядываться в прошлое. Не думайте и вы о нём. Отныне всё иначе.       — Спасибо, Петя. — Шварц вынул из кармана жилета платок и аккуратно промокнул им слёзы. — Твои слова многое для меня значат…       После кофейни они ещё погуляли по проспекту, рассматривая широкие витрины магазинов, салонов и булочных, после чего вышли на мостовую, где граф Шварц решил расстаться — прежде чем отправиться в аптеку, ему нужно было найти толкового цирюльника, не станет же Петя волочиться с ним по столь скучным делам.       — Главное, — сказал он, — чтобы Яков Вилимович об этом не узнал.       — Да, отныне он опекает меня куда сильнее прежнего.       — Тебе это оскорбительно?       — Нет, это весьма мило с его стороны, но…       — Но?       — Я уже не дитя.       — Теперь ты его дитя, и волноваться о тебе его право.       — Я понимаю, просто…       — Тебя обижает, что он не проявлял к тебе заботы раньше?       — Нет, что вы, ваше сиятельство!       — Только не говори, что тебе жилось проще, когда он не опекал тебя.       — О нет, я так не скажу, потому что это не так, совсем не так!       — Разве что отчасти?       Прежде Петя никогда не задумывался об этом. Возможно, в словах графа и была доля правды, и Яков Вилимович действительно не проявлял к нему столько заботы, сколько дарит теперь; но с чего бы он должен был возиться с чужим мальчишкой? Да, обижаться на такое глупо.       Наверное.       Шварц вынул из кармана кафтана монетку и протянул Пете.       — Держи.       — О, не стоит, ваше сиятельство!       — Ещё как стоит — купи себе что-нибудь. Встретимся через час у аптеки за углом — вон у той, видишь?       — Ваше сиятельство, в самом деле, это лишнее…       — Я не всегда так расточителен — тебе повезло. До свидания, сладкий!       Послав Пете воздушный поцелуй, граф Шварц направился в сторону лавок, где торговали шляпками, чулками и прочим, по мнению Пети, хламом. Пожав плечами, он двинулся в противоположную сторону.       Подбрасывая монетку на большом пальце, Петя заворожённо ловил её; он был готов проделать с нею сотню всевозможных трюков и найти ей ещё тысячу различных применений, но только не использовать по назначению. Петя знал цену деньгам. Те жалкие гроши, что он получал на прокорм в школе, добросовестно экономились и береглись до последнего. Проще ведь заштопать порвавшийся чулок, чем купить новый и тем самым отказать себе в обеде. Иногда ведь стипендию задерживали или не платили вовсе, так что Петя не знал, каково это — тратить деньги на чепуху. Ладно, теперь ему вообще не платили, поскольку его опекун — между прочим, являющийся руководителем школы, — мог выкупить её всю с потрахами, и у Пети не было недостатка в средствах. Однако привычка соблюдать строгую экономию никуда не делась.       Поэтому Петя прогулялся по улочкам, забрёл в какой-то длинный переулок, где едва не угодил под атаку помоев, которые с громким предупреждением выплеснула из окна круглая женщина, и каким-то образом вышел на площадь. Она была сердцем, из которого во все стороны расходились нити вен — переплетение улиц. Громадная, наполовину заполненная людьми, вчера она пестрела яркими красками и огнями, гостеприимно вмещала в себя весь город и позволяла весёлому шуму праздника эхом отражаться от стен высоких зданий.       Сегодня у площади явно было похмелье — солнце нещадно палило по лениво шагающим прохожим и отражалось радужными арками в большом фонтане. На горячих плитах томились зелёные осколки стекла, кружились обрывки бумаги и прочий мусор, бессовестно оставленный гуляками. Кое-где в переулках встречались и они сами, правда, в бессознательном состоянии — прислонённые к влажным стенам, заснувшие за пьяными беседами, в рваных кафтанах и испачканных чулках, с опустошёнными бутылками и карманами. Глядя на всё это, Петя совсем не удивился, и сделал вывод, что во всех мирах гуляют одинаково — до положения риз.       Он решил тут долго не задерживаться. Ему хотелось забраться повыше, найти какую-нибудь смотровую площадку, откуда будет видно весь город. И такое место нашлось — часовня, вход в которую оказался свободным. Какая-то молодая чета приняла Петю за чичероне, и даже намеревалась заплатить ему за сию услугу. Из их объяснений Петя понял, что чичероне — это культурный сопровождающий, но он и сам был здесь впервые и тоже не отказался бы от гида.       На смотровой площадке Петя простоял дольше, чем планировал. Ему хотелось не просто полюбоваться открывшимся видом, но запомнить его — каждую дугу моста, каждую изломанную линию улицы и каждый обходный путь. Разноцветные крыши домов тянулись к горизонту и редели там, где начинались парки, сады и оделённые высокими заборами угодья.       Покинув часовню, Петя решил отправиться к аптеке — время поджимало. Но к сожалению, опоздание оказалось неизбежным — в одном из проулков Петя столкнулся с облачёнными во всё чёрное мужчинами и женщинами. Он посторонился, пропуская погруженных в траур, плачущих и воздающих Господу молитвы вперёд. Судя по тихим обрывкам фраз, они только что вернулись с кладбища, где оставили «тело милой подруги» наедине с вечной мерзлотой могилы, сыростью и червями.       Петя тяжело вздохнул и отправился дальше — туда, где на ступенях перед обветшалой гостиницей притулился мальчик. Темноволосый, бледный, невзрачный. Примерно его возраста. Петя бы вовсе не обратил на него внимание, но скорбящие, проходя мимо, касались его головы или плеча, шептали слова соболезнования и расходились в разные стороны. А он сидел, глядя перед собой пустыми глазами.       Петя знал этот взгляд. Этот стеклянный взгляд. Эту неподвижность лица, когда человек всё ещё жив, но уже мёртв.       Таким был он сам, когда вслед за отцом не стало и матери.       — Мне очень жаль, — сказал Петя.       Мальчик безучастно кивнул.       — Теперь она в лучшем мире, — ещё раз попытался Петя.       — Вряд ли, — ответил мальчик.       Чёрт.       Как он мог забыть?       Сначала Граница миров, затем — Погост. Ни тот, ни этот миры никак нельзя было назвать «лучшими»…       — Ты из мира смертных? — равнодушно сказал мальчик. — Только там люди верят в подобную чушь.       Петя подтвердил его догадку и, скрестив руки на груди, прислонился плечом к стене.       — Я остался один, — сказал он, — и чувствовал себя таким же мёртвым, как тело в гробу, которое совсем недавно было моей матерью. — Петя замолчал, вспоминая те серые дни, наполненные страхом и болью, когда в один миг привычный мир утратил свою безопасность и стал таким враждебным. И пусть время ускорило заживление раны, временами его всё ещё покрывала парализующая тоска и холодное сожаление. Нужно было больше проводить времени рядом, не скупиться проявлять нежность, сказать что-то ещё, кроме того, что он говорил.       — У тебя есть родственники? — спросил Петя.       — Брат, — ответил мальчик.       — Значит, ты счастливый человек, ведь у тебя есть семья.       Мальчик наконец поднял на Петю глаза. Тот ожидал увидеть в них недоумение, но вместо этого прочёл всё то же горькое безразличие.       — Как ты справился?       — Я отпустил её, — ответил Петя. — Я выдумал, что там, куда она отправилась, ей лучше, чем было здесь — в нищете и горе. Это помогло мне дышать.       — У тебя есть отец?       — Погиб.       — Хотел бы я, чтобы и мой погиб, — процедил мальчик сквозь зубы.       Петя намеревался было возразить, но вовремя себя остановил. Не всех Фортуна помечает своим благословенным перстом и дарует достойного отца.       — Он не любит тебя? — спросил Петя.       — Да он знать меня не хочет.       — Почему?       — Потому что избавился от моей матери, как от ненужной вещи, когда она понесла. Ей тогда и четырнадцати не было.       — Она работала на него?       — Да, прачкой.       — И что потом?       — Он сказал, что моя мать — шлюха, и все в это поверили, хотя он сам залез ей по юбку. Никто не хотел принимать её на работу из-за того, «что она натворила». Она всю жизнь боролась, всю жизнь положила на то, чтобы смыть с себя позор, которым он её покрыл.       — Твоя мать была порядочной женщиной.       — Она была святой. Не знаю, как ей это удавалось, но в её сердце не было зла. Моё переполненно им до краёв, а она… она никогда не позволяла себе говорить о ком-то дурно. Даже о нём. Он вложил в уста всего города, какой вероломной, алчной и жестокой она была, а она… Она была не просто порядочной, она была святой.       Мальчик отвернулся и опустил глаза на руки. Внимание Пети тотчас же привлекла сверкнувшая в них брошь. Большой зелёный камень в обрамлении сияющих самоцветов.       — Это пренадлежало твоей матери, упокой Господь её душу? — спросил Петя.       — Это его подачка, — ответил мальчик. — Он хотел проверить, заложит ли она эту брошь. Так и не дождался. Я собирался швырнуть её ему в лицо, коли увижу. Хотел, чтобы она вонзилась ему в глаз и он истёк кровью, ослеп и испытал бы столько боли, сколько не испытывал никогда в жизни. Но он так и не появился.       — Куда ему, он же трус. А ты, думается мне, выше этого.       — Откуда тебе знать?       — Просто знаю.       Мальчик поднялся. Ростом он оказался чуть ниже Пети.       — Забери, — сказал он, пихнув ему брошь. — Я не хочу видеть его вещей.       Петя не растерялся — он ожидал этого.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Это не имеет смысла.       — А как зовут твоего отца? — не сдавался Петя.       — Собираешься навалять ему?       — Нет. Просто интересуюсь.       — Зачем тебе?       — Я бы спросил о нём у друга моего отца.       Мальчик недоумённо нахмурился.       — Ты же сказал, что твой отец погиб.       — Возможно, мы не одной крови, но сердца у нас бьются одинаково.       — И что, — он зло ухмыльнулся, — этот твой новый папаша, влиятельный человек?       «Новый папаша». Как будто мог быть старый. Как будто их можно менять, словно перчатки.       Но Петя проглотил это оскорбление.       — Да, — сказал он. — Он бы пролил свет на грешки твоего папаши, а я передал бы тебе. Мы бы помогли тебе восстановить справедливость. Ты же его сын — его наследник.       — Я не наследник, я — бастард.       — И что? Сей факт вовсе не отменяет того, что ты его сын.       — Мать не хотела, чтобы я предъявлял какие бы то ни было права. Это недостойно. Он — враг. А мы у врагов ничего не просим.       — Ты и не станешь. По закону…       — Да плевать мне на закон! И на богатства его! Я просто хочу, чтобы когда-нибудь возмездие коснулось его. Чтобы он понял, каково это — оказаться по уши в дерьме.       «Месть — не выход» — едва не выпалил Петя вслед удаляющейся спине.       — Фридлендер, — сказал мальчик, не оборачиваясь.       — Фридлендер?       — Будь он проклят!