Ценою жизни. Рубикон

Шварц опоздал. Впрочем, Петя не удивился. Зная, каким граф может быть беспечным, он не стал тратить времени даром и занял место в очереди — недовольно вздыхающей, нетерпеливо переминающейся с ноги на ногу и обмахивающейся веерами. Двери аптеки были подобны распахнутой пасти, из которой тянулся длиннющий язык — едва ли не вдоль всей улицы.       Люди переговаривались и вполне справедливо поносили тех, кто задерживал очередь. Чего, мол, сложного в том, чтобы купить пилюли да выйти? Петя было поддался вящему негодованию толпы, но вскоре задумался о том, что в аптеку ведь ходят не только за пилюлями, быть может, кому-то понадобилось снотворное снадобье или ветрогонная сыворотка, хина или ртуть? Болезней-то много. Вон какой-то молодой господин позади жалуется приятелю на дисбаланс гуморов, а тот ему: «Ты, что же это, дурень, кровопускание не делаешь? И-эх, да так и помереть недолго! Моей матушке вона как попрошало, как доктор ей кровь в прошлом году пустил. Он сказал, стара она, кровь у ней ужо не обновляться. Я испужался было, что и у меня застой случится, так доктор нониче и мне раз в два месяца кровь пускает, и недорого». Если бы он не сказал этих последних слов, Петя бы всерьёз задумался над пользой горячо обсуждаемой молодыми людьми процедуры. Анели как-то сказала ему, что кровопускание в большинстве случаев бесполезно, а в некоторых и вовсе — опасно, ведь кровь каждый день обновляется самостоятельно.       Пока Петя ждал графа Шварца, услышал ещё немало подобных бесед. О чём ещё люди могут разговаривать, стоя в очереди в аптеку? Что ж, послушать о народных методах лечения было очень даже любопытно, особенно теперь, когда в жизни Пети появилась Анели с её новаторскими взглядами на медицину.       Когда граф наконец появился, Пете почудилось, что очередь не продвинулась вперёд ни на дюйм. Только нарастала сзади, образуя уже не язык, а целый хвост.       — Ах, — сказал Шварц, запыхавшись, — извини меня, сладкий! Я вовсе не забыл, я заглянул к старой знакомой, а она такая болтушка — всё говорила и говорила, я и заслушался. Я и заглянул-то к ней, честное слово, случайно — с маленькой, так сказать, просьбой. Представь себе, пока я заходил в разные лавчонки в поисках толкового куафера, зацепился клапаном кафтана за ручку двери, а он возьми да порвись. Этого бы вовсе не случилось, если бы какой-то сумасшедший не налетел на меня в дверях — с рыдван размером, вот такой здоровый! Я и задержался: всё слушал, как моя товарка жива-здорова. А она, знаешь, молоденькая такая, глупенькая ещё, всё с муженьком со своим воркует, а он такой неприветливый, такой детина — прямо страшно делается. Она мне по секрету на ушко шепнула: «Он, говорит, завсегда так на людях-то, говорит, а наедине ласковый, что твоя кошечка». Ну, думаю, ладно, с чем чёрт не шутит, быть может, и правда? Всё-таки неправильно это — судить человека по облику. Во мне самом часто не признают серьёзной личности. Это обидно, но не смертельно. Так, о чём это я? Ах, точно! Я как от неё вышел, так хотел уже нанять возок — мчаться до тебя во всю прыть, да что-то ни одного извозчика было не видать; я подумал, господи, провалились они, что ли, все? Мне какая-то добрая женщина сказала, мол, на главной дороге случилось столкновение, вот никто разъехаться и не может. Что за напасть, думаю? Пришлось идти пешком, нет — бежать! Я так спешил, так мчался, что с меня едва не слетел парик, а у меня под ним такая хлипкая сетка — чуть не опростоволосился. Смех да и только!       Что-то подсказывало Пете, что не одна знакомая графа чесала языком, он и сам кого хочешь заболтает.       — Значит, вы не отыскали цирюльника, ваше сиятельство? — спросил Петя.       Стоило ему задать сей вопрос, как люди поражённо на них обернулись. Те, что стояли дальше, едва головы не свернули. По толпе пошёл шепоток: кто это сказал? Люди явно не ожидали, что его сиятельство снизойдёт до того, чтобы стоять в очереди с простыми смертными. Некоторые даже отшатнулись.       — Побродив по местным цирюльням, — простодушно ответил Шварц, не замечая обращённых на него взглядов, — я решил, что нет лучшего цирюльника, чем ты сам. У одного цены такие, что мы по миру пойдём, другой — слова с тобой не кажет, угрюмый и противный, а значит и мастер из него так себе. А ты как провёл время?       Петя растерялся.       — Я? Даже не знаю, с чего и начать, ваше сиятельство.       — Мне стоит беспокоиться?       — Нет, ничего такого.       — При этом выглядишь ты удручённо. И как я раньше не заметил? Ах, я ужасный родитель! Всё о себе да о себе! Выкладывай, иначе я никогда себе не прощу!       Из-за щедрого слоя белил невозможно было сказать наверняка, но Петя был готов дать голову на отсечение, что Шварц побледнел. Наверное, и сердце у него едва не разорвалось от испуга. Поэтому Петя поспешил уверить его в том, что с ним не случилось ничего дурного, напротив — он узнал кое-что весьма любопытное.       — Вам известно что-то о господине Фридлендере? — спросил Петя так тихо, чтобы было слышно одному Шварцу.       — Его люди обидели тебя? — вторил он ему.       — Нет, меня это вовсе не касается.       — А кого касается?       — Его сына.       — Да разве у него есть дети? А вообще-то, хм-м… — Шварц задумался, прикусил нижнюю губу и нахмурил бровки. — Знаешь, вполне может быть. Знакомств с ним я никогда не водил, но наслышан о его неудержимой страсти к женщинам. Фридлендер — эдакий Дон Жуан Границы миров. Знаешь, кто такой Дон Жуан? То есть, забудь, что я сказал!       — О любовных похождениях господина Фридлендела я уже, к сожалению, узнал, ваше сиятельство, — сказал Петя. Его слова немного удивили графа Шварца, но он быстро справился с замешательством.       — И хочешь сказать, — спросил он, — что познакомился с плодом оных?       — Да.       — Почём тебе знать, что это обязательно сын Фридлендера? Быть может, он притворялся?       Тогда Пете пришлось рассказать всё с самого начала. Тем временем они уже почти приблизились к ступеням перед входом в аптеку. Собираясь озвучить собственные выводы на счёт Фридлендера, граф Шварц был бесцеремонно прерван аптекарем, вышедшим на парадную лестницу.       — Пилюли проданы! — крикнул он, размахивая руками, чтобы люди в конце очереди его увидели. — Слышите? Пилюли проданы!       Петя больше почувствовал, чем услышал, как недовольная вереница людей позади них распалась и грозно зашагала вперёд — к ступеням аптеки. Толпа ощетинилась и загомонила, причём сделала это разом, так что слов было не разобрать.       — Как? — выкрикнул кто-то. — Этого не может быть!       — Мошенники!       — Я видел, как этот носатый выходил с целым мешком!       — Да, человек Фридлендера!       — Что за беспредел?       — В чём дело, любезный? — обратился к аптекарю, призывающему к порядку, граф Шварц. — Мне думалось, вам каждый день исправно поставляют пилюли.       — Распроданы, сударь, — раздражённо ответствовал аптекарь. — Чем поносить добрых людей, шли бы вы лучше в другое место!       Не давая графу возможности вступить в словесную дуэль, вперёд вышел молодой мужчина и, тыча пальцем в аптекаря, воскликнул:       — Я видел, как вы продали человеку этого мошенника Фридлендера целый мешок!       — Да нет же, — выкрикнул кто-то позади, — этот пройдоха уносил целый ящик!       — Это против закона!       — Я буду жаловаться!       Шварц медленно повернул голову к Пете.       — Лёгок на помине, — сказал он.       Посещение других аптек не увенчалось успехом. Отстояв не менее великую очередь, но на сей раз продвигающуюся чуть быстрее предыдущей, они были вынуждены отправиться дальше. Но и в третьей аптеке прямо перед их порядком измождёнными лицами закрыли двери и повесили на оные табличку: «Пилюли проданы! Поставка завтра в полдень».       — Это поздно! — возмутился Шварц, когда они с Петей решили отправиться домой. — Ты, случаем, не обратил внимания, во сколько сегодня пришёл этот бес, который проверяющий?       — Навроде, часов в десять.       — То-то и то, а у них поставка завтра лишь в полдень.       — А ведь нам ещё и вечернюю дозу нужно принять…       — Чёрт! — Шварц шмякнул себя ладонью по лбу. — Удача нам сегодня совсем не ворожит!       — Быть может, нам не следовало так скоро сдаваться, ваше сиятельство? Быть может, стоило попытаться пробиться в другие аптеки? Что, если мы напрасно тратим время?       — Я устал, сладкий. Да и Якова Вилимовича расстраивать не стоит — он и без того уже, верно, места себе не находит, что мы задержались на столь непозволительно долгое время.       Вопреки убеждённости графа в том, что Брюс заготовил острую и полную укоризны речь, тот и не думал ни о чём подобном. Он предполагал, что они задержатся, а вот того, что придётся ехать в соседнее предместье на поиски пилюль — нет.       — Сначала пообедаем, — сказал Шварц.       Изменяя себе, граф даже не болтал во время трапезы, объяснив непривычное молчание тем, что следовало поторопиться, покуда и там, куда они собираются, все пилюли не раскупили.       — Я чаю, — сказала Анели, — это удручающее обстоятельство не омрачило вашего променада?       — Нисколько, — ответил Петя. Пока взрослые торопливо набивали желудки, он с удовольствием поделился впечатлениями о городе, большое внимание уделяя посещению часовни и потрясающему виду, открывшемуся с самой её верхушки; даже неуместно упомянул в своём сбивчивом рассказе тех, кто пил до помрачения чувств и уснул в собственных нечистотах. Шварц даже перестал жевать.       — Думаю, — снисходительно сказал Яков Вилимович, — подобные упоминания не слишком согласуются с тем, о чём принято беседовать за столом, Петя. Однако я рад, что город превзошёл твои ожидания. Это ты уговорил графа Шварца взобраться на смотровую площадку?       — Я не ходил, — выпалил Шварц, не отвлекаясь от еды. — На изрядной высоте у меня кружится голова.       — Где же ты был?       — Я заглянул в… — Тут граф осёкся, едва не подавился и кашлянул. — То есть, — сказал он, — кхм, я ждал Петю там, внизу, разумеется.       Но так просто провести Якова Вилимовича ему не удалось. Анели, сидящая по правую руку от Пети, тихо вздохнула и с осторожным любопытством переводила взгляд с дядюшки на Брюса и обратно. «Что сейчас будет!» — наверное, подумала она.       Граф Шварц тоже притих, но в отличие от Анели выглядел до того смущённо, словно ребёнок, коего застали за поеданием не причитающихся ему сладостей.       — Уотан? — нарушил тишину Брюс. От холодной глубины его голоса даже Пете стало не по себе.       — Ты несправедлив ко мне! — воскликнул граф.       — Я ещё ничего не сказал.       — Твои взоры выразили всё, что не сказали уста! У тебя такой тяжёлый взгляд…       — Я доверил тебе самое дорогое, ты же, вместо того чтобы…       — Парню нужно учиться самостоятельности!       Брюс ухмыльнулся — как-то сердито и насмешливо в одночасье.       — Не знал, что сей вопрос у нас отныне решаешь ты.       — Я лишь хотел дать ему то, чего ты дать не в состоянии!       — Это чего же?       — Свободы.       — Но не в чужом ведь мире, где существует опасность угодить в ведовскую петлю!       — Но ведь всё обошлось!       — А если бы не обошлось, что тогда?       — Тогда, будь уверен, я бы отправился за ним следом. И только тогда бы стал перед тобою оправдываться и тем паче — испытывать вину. И вообще — мне недосуг говорить об этом теперь, подчас мы опаздываем!       Петя думал, что гнев Якова Вилимовича сейчас перейдёт на него, ведь он тоже забыл об осторожности — не отказался расстаться с графом Шварцем, когда следовало держаться вместе. Каково же было его удивление, когда Брюс возложил всю вину на одного Шварца!       — Уотан, — сдержанно сказал он, — я бесконечно ценю твоё беспокойство о Пете и его заточённости, но осаждать меня напрасными поруганиями несправедливо с твоей стороны. Петя вполне самостоятелен дома, и я доверяю ему, он ответственный и умный мальчик, но здесь необходимо держаться вместе.       — Милосердный боже! — Шварц всплеснул руками. — Лучше ори, но не говори так вкрадчиво, у меня от тебя мурашки по коже!       Графу, как всегда, удалось разрядить обстановку. Но что-то подсказывало Пете, что он был не до конца искренен. Шутка вышла натянутой.       Неужели сам граф Шварц боится Якова Вилимовича? Да нет, быть того не может. По силе они равны. Да и граф Шварц явно не из тех, кто чего-то боится. Или это было раньше, до того, как Яков Вилимович стал тёмным магом?       Да уж, всё перевернулось с ног на голову…       — Постараемся вернуться до темноты, — сказал Шварц, вспрыгнув в седло.       — Но не обещаем, — добавил Брюс.       — Будьте осторожны, — сказала Анели.       Закрыв ворота, она вернулась в дом, где им с Петей предстояло провести остаток дня в тревожном ожидании. Что-то ему это напомнило. В Чернолесье они с Сонюшкой постоянно оставались вдвоём и ждали, ждали…       С Анели, правда, всё оказалось иначе — как только мужчины отправились в путь, она не кинулась приводить дом в порядок, убирать со стола и хлопотать над ужином, как это делала Сонюшка. Первым делом Анели пригласила Петю пройти к ней в комнату и позволить ей забрать немного его крови.       — А зачем? — поинтересовался Петя, усаживаясь в кресло у окна.       — На всякий случай, — сказала Анели, достаточно туго стягивая сыромятным ремнём его плечо чуть выше локтя. — Поработай рукой. Угу. Хорошо.       — Вы считаете, что может случится что-то плохое?       — Никто не может знать этого наверняка. Верный способ избежать дурных последствий в будущем — принять меры сегодня.       — Моя кровь нужна вам для того, чтобы чувствовать всё, что чувствую я?       Честно говоря, даже произносить это было неловко. Петя не хотел, чтобы кто-то испытывал его эмоции.       — Нет, — сказала Анели, — больше я не использую этого снадобья. Наши чувства — это личное, никто не имеет права в оные вторгаться. На Погосте я была вынуждена прибегнуть к сему снадобью, чтобы распознавать твою боль и успеть прийти на помощь. Тогда над нами довлела реальная опасность. На Границе миров же всё иначе.       — И вы исключаете, что…       — Да. Я считаю, что до столь крайних мер не дойдёт, и оставляю твои эмоции только тебе. Твоя кровь понадобиться мне для другого, а именно — для того, чтобы сообщаться с тобой по мысленной связи.       — Я думал, вы это умеете…       — Я целительница, Петя. Мне недоступна и половина твоих умений. Тебе когда-нибудь делали кровопускание?       Петя задумался. Кажется, нет. По крайней мере он этого не помнил.       — Будет немного больно, — сказала Анели, смочив кончик ветоши в резко пахнущем растворе, чтобы растереть оным лезвие ножа. — Можешь не смотреть, ежели вид крови тебя… отталкивает.       — Это просто кровь, — ответил Петя.       — Многие лишаются чувств от её вида. И это совсем не стыдно.       Петя улыбнулся.       — Уж поверьте, я достаточно на неё нагляделся, чтобы испытывать к ней страх!       — Понимаю. И всё же, если почувствуешь себя дурно, закрой глаза.       Но Петя не закрыл. Даже не отвёл взгляд в сторону, когда лезвие открыло ему вену и кровь — горячая и тёмная — заструилась в мерную чашку. И почему она вообще должна вызывать хоть какие-то чувства? Анели смотрела на неё с равнодушием, так чем же Петя хуже? Да и чего бояться-то? Это просто кровь. Она даже не противная.       Тогда почему он перестал чувствовать конечности? Почему комната начала темнеть и сужаться? Сначала это вызвало приступ паники и тошноты. Потом — противоестественное спокойствие. Достаточно было принять, что ты погружаешься в сон и этим закончится провальный акт мужества перед кровью.       Однако Петя не отвёл взгляда даже тогда, когда почувствовал, как похолодело в лице, болезненно зажжужало в ушах и мир «поехал» вправо. Анели не испугалась — всю процедуру она говорила с ним ровным голосом, но чуть повысила его, заметив, должно быть, что его сознание держится на добром слове.       — Петя, — сказала Анели, как будто из наполненного водой аквариума, — посмотри на меня. Сколько пальцев ты видишь?       Анели показывала два пальца, Петя знал, что она показывает два, но видел четыре. Вместо того чтобы назвать правильное количество, он сонно кивнул.       Чашка тем временем была уже наполнена почти доверху.       — Не теряй сознания, — сказала Анели, легонько похлопав его по щекам. — Открой рот.       Он открыл — и почувствовал на языке что-то приторное, а вдобавок еще и липкое. Не совсем понятно, что это такое, но отвращения он не испытал. Хотя до этого был уверен, что его вот-вот стошнит.       Анели ослабила ремень на его плече, зажала рану бинтом и ловко перевязала локоть.       — Руку нужно подержать вот так. — Анели прижала его предплечье к плечу.       Пока она разливала кровь в стеклянные колбы, Петя потихоньку приходил в чувства. Мир вокруг перестал темнеть и кружиться. Не отделался бы он так легко, если бы не эта сладкая ложка сиропа. Или что это такое было?       — Это случилось не потому, — предупредила его оправдательные речи Анели, — что ты слабонервный, нет. Мне просто нужно было забрать чуть больше крови, чем следует пускать детям твоего возраста.       Почему-то это объяснение Петю совсем не успокоило.       А потом и вовсе выяснилось, что пока они с графом Шварцем отсутствовали, Анели успела пустить кровь Якову Вилимовичу, и тот даже не побледнел.       — Ну, — сказала Анели, — Яков Вилимович и больше тебя в два раза, тем более ты по-прежнему ещё не пришёл в форму после проклятия. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится?       — Благодарю вас за беспокойство, Анели, я в порядке.       — Рука поболит какое-то время. Тебе нужно отдохнуть. Пойдём, я провожу тебя до комнаты.       Петя едва сдержал смешок — вот глупости, чай не старик, чтобы до комнаты не дойти! Однако встав с кресла, он едва удержался на ногах — они почему-то его не слушались. Стали такими тяжёлыми, как будто он ступал по топкой земле. Анели придержала Петю за плечо и проводила таки до комнаты.       Казалось, что заснул он прежде, чем успел положить голову на подушку. Да и проснулся так же быстро — правда, уже в тёмной комнате и заботливо накрытый одеялом. С ума сойти! Сколько же он проспал? И почему совсем этого не почувствовал?       Должно быть, Яков Вилимович и граф Шварц уже давно вернулись. Но их в доме не оказалось, хотя большие напольные часы в гостиной показывали уже без пятнадцати десять. Потягиваясь и чувствуя себя в крайней степени измождённо, Петя поплёлся в кухню, где обнаружил Анели. Она стояла у очага, помешивая что-то в большой кастрюле, подвешенной над огнём. Это что-то распространяло до одурения аппетитный аромат.       — Картофельное рагу с мясом, — представила Анели. — Что ещё нужно для счастья?       Ну как тут не согласиться? Пете даже стало жаль местных — они вынуждены питаться чёрт-те как, отказывая себе в таких вкусных блюдах!       — Анели, — сказал Петя, — как вы думаете, с Яковом Вилимовичем и графом Шварцем не могло случиться ничего плохого?       — Очень в этом сомневаюсь!       — Тогда почему они до сих пор не вернулись?       — Ты сам видел, какие нынче очереди в аптеку, да и до самого предместья ещё добраться надо. Тревогу будем бить, если и к полуночи не явятся, а теперь — не волнуйся, я уверена, что они не дадут себя в обиду. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь?       — Замечательно. Вам не нужна помощь?       — Нет, что ты? Я уже почти закончила.       — К слову об этом. Вы, случаем, не знаете, почему здесь такая отвратительная еда?       — О, — протянула Анели, — Яков Вилимович кое-что рассказал мне об этом, подчас вы с дядюшкой отлучились в город. Оказывается, ресурсы, получаемые из нашего мира, весьма ограничены, и люди вынуждены использовать их со всей бережливостью. Потому используют в еде даже кости животных. Всё остальное — чистый энтузиазм, от засушенной коры до прибрежной тины.       — Фу. У них что, нет своих животных?       — Здесь не принято держать скотину, поскольку дурные души вполне могут питаться их кровью.       — А другую живность они, значит, не трогают?       — Только крупную.       — Тогда почему лошади до сих пор все живы?       — Потому что конюшни охраняются специальными запорами, отпугивающими души.       — Разве нельзя того же сделать и с другими животными?       — Дорогое удовольствие, выгоднее поставлять животных на убой или уже убиенными прямиком из порталов. Притом — обескровленными.       — Значит, дурные души предпочитают кровь?       — К сожалению.       — А людей от нападения, значит, защищают фонари?       — Абсолютно верно.       В очередной раз Петя намеревался высказать собственное мнение о том, что людям не стоило вторгаться на Границу миров и смущать души своим присутствием, но в дверь постучали.       Анели вытерла руки о фартук.       — Слава богу! — сказала она, наивно полагая увидеть на пороге Якова Вилимовича и графа Шварца.       Как бы не так.       За дверью стоял проверяющий. Анели заметно смешалась, и на то было две причины: первая и основная — они до сих пор не приняли вечерней дозы, что грозило необратимыми последствиями; вторая — принимать в доме незнакомца, хоть и при исполнении обязанностей, в отсутствие мужчин ей было неловко и страшно. Ничего, Петя не даст Анели в обиду — если этот взыскательный джентельмен в мундире позволит себе хоть малейший намёк на непотребство, он вырвет ему сердце.       — То есть, — грозно сказал проверяющий, — как ещё не приняли, сударыня? Когда же прибудут ваши мужчины?       Анели словно язык проглотила — не могла и слова из себя вымолвить, как будто думала, что стоит сказать, а о чём говорить не следует. Между тем проверяющий становился всё раздражительнее и наступал на бедную девушку — притворялся, что переступает с ноги на ногу, наверное, полагая, что Петя безнадёжный дурак и не видит, да что «не видит» — не понимает очевидного. Расстояние между проверяющим и Анели сокращалось с неприличной скоростью. Пятиться дальше ей было уже просто некуда — ещё немного и она наткнётся спиною на стену!       Это стало последней каплей.       — Они отправились в ближайшее предместье, сударь, — с вызовом сказал Петя, — всё из-за господина Фридлендера — он скупил сегодня всю аптеку. Во всём городе из-за него не осталось ни одной пилюли.       Проверяющий с замешательством глянул на него и сдвинул кустистые брови вместе.       — Вы были у него? — продолжал Петя, выходя вперёд и загораживая собою Анели. Проверяющий был вынужден отступить на шаг назад. — При желании он может торговать пилюлями самостоятельно. Даже как-то странно, что он до сих пор на свободе, за такие-то правонарушения! Насколько я знаю, у каждого отныне есть бумага, подтверждающая количество людей на семью. По всему выходит, уважаемый господин Фридлендер оной не имеет, или где-то её потерял или — уж чего греха таить? — цинично ею подтёрся, потому что у него достаточно средств, чтобы подкупить ни одного аптекаря. Законы чтут только бедняки, потому что им в жизни не откупиться.       Анели так и застыла на месте, словно громом поражённая. Зато проверяющий не растерялся — как только Петя замолчал, он зло ухмыльнулся и дал ему пощёчину. Такой силы, что Пете стоило большого усилия устоять на месте и изобразить снисходительную улыбку: мол, это всё, на что ты способен, ты, слабак? Судя по красному от гнева лицу проверяющего, Петя понял, что задел правильную струнку.       Анели ахнула.       — Что вы себе позволяете?.. — возмутилась было она, но проверяющий её перебил.       — Поскольку в вас не хватило ума достойно воспитать брата, — бросил он ей в лицо, — за вас это придётся сделать мне, сударыня! Чтобы держать подобные речи, парень, нужна не смелость, но глупость. Притом величайшая. Тебе повезло, что здесь случился я, но не кто-то другой — другой бы не стерпел подобной дерзости!       — Я говорю правду, — сказал Петя, и не думая преуменьшать презрения к этому ничтожному человеку, — и вы это знаете. Наши близкие были вынуждены отправиться к чёрту на кулички по милости господина Фридлендера. Из-за него половина города осталась без пилюль. Снова — если верить словам этих несчастных трудяг, коим и без того приходится несладко; отныне же они вынуждены тратить целый день на то, чтобы отстоять великую очередь в аптеку, из которой их ещё и погонят взашей. Люди измождены сим беззаконием, враньё набило им оскомину, они просто устали, что подобных Фридлендеру бессовестно покрывают лишь потому, что они богаты.       Анели взяла Петю за плечо и чуть сжала его.       — Петя, прошу тебя, остановись, — прошептала она.       — Ни я один придерживаюсь подобных мнений, сударь, — продолжал Петя, игнорируя попытки Анели остановить его. Он смотрел в глаза проверяющего уже почти безразлично. — Вы же признали, что не хуже моего знаете правду. Такожде её знают те люди, которые остались без пилюль, а это — половина города. Не уверен, что терпение народа безгранично. Подчас им понадобится спасти свои жизни и жизни своих близких, они не посчитаются с законом, но пойдут разорять аптеки и брать дома богачей приступом. Вот что ждёт всех этих Фридлендеров в будущем, если власти снова и снова станут попускать подобные прегрешения.       Петя был готов ко второму удару, но его не последовало.       — Я зайду к вам позже, — мрачно бросил проверяющий, развернувшись, чтобы уйти. Но в дверях столкнулся с Яковом Вилимовичем и графом Шварцем.       Анели выдохнула с облегчением.       Как только проверяющий удостоверился в том, что до завтрашнего утра его подопечные в безопасности, уже собирался покинуть дом, но остановился в пороге.       — Кто из вас отец этого отчаянного юнца? — спросил он.       Петя напрягся, хотя знал, что всё сказал правильно. Даже если бы время вдруг чудесным образом обернулось вспять, он бы этого так не оставил, он бы ни за что не смолчал.       — Я, сударь, — сказал Яков Вилимович, выходя вперёд. — Что-то случилось?       — Берегите его, — с ухмылкой ответствовал проверяющий, — он у вас смышлёный, но может угодить в беду, ежели не научится держать язык за зубами и с уважением относится к представителям закона. Я уже не говорю о вольном поведении в присутствии взрослых.       Яков Вилимович обратил быстрый взгляд на Петю, затем — снова перевёл его на проверяющего. Тот не преминул объяснить, в чём, собственно, состоит вина Пети, после чего счёл нужным сделать выговор и Брюсу — мол, это никуда не годится, плохо воспитываете.       — Сударь, — перебил его Яков Вилимович, — вы вознамерились учить уму-разуму совсем не того человека! Всё, что касается вопросов воспитания, исполняется мною самым безукоризненным образом. И если мальчик позволил себе неуважительно отозваться о господине Фридлендере, то лишь потому, что я научил его распознавать бесчестие, из этого следует, что приговорить сына к экзекуции за то, что он был прав, я не могу — получится, что я предал идеалы, которые усердно вкладывал в него все эти годы. Как после этого прикажете мне смотреть ему в глаза?       — Подобными речами вы накликайте на себя беду, господин Брюс, — деловито проговорил проверяющий.       — В отличие от господина Фридлендера, я не попирал законов — ни установленных государством, ни уже тем более человеческих.       — Ваши слова могут нечаянно дойти до ушей господина Фридлендера — и, будьте уверены, тогда вам не поздоровиться. Не поймите превратно, это лишь предупреждение.       — Не слишком похоже на предупреждение, — сказал граф Шварц, — скорее на угрозу.       — Что ж, — продолжил Брюс, — господин Фридлендер может запугать и подкупить кого угодно, но только не нас.       — У вас не достанет средств противостоять ему.       Шварц не сдержался, — переглянувшись с Яковом Вилимовичем, до того громко рассмеялся, что в окнах задрожали стёкла.       — Обижаете, любезный, — сказал он. — Толком не разобравшись, судите о людях и об их мошне. У нас, довожу до вашего сведения, достанет средств, чтобы подкупить не только вас, но и самого Фридлендера. А уж то, что мы не держим слуг и не снимаем соответствующих нашим титулам апартаментов, ещё не говорит о том, что мы плебеи. Я — эмиссар на Погосте, и мне частенько приходится совершать вылазки в другие миры в одиночку; господин Брюс — государственный муж в мире смертных, притом тех чинов, перед которыми вы бы все колени обмочили. Вам бы поостеречься и не наживать в наших лицах врагов. Тем более — трогать наших детей.       — В конце концов, — добавил Яков Вилимович, — в словах моего сына, а также — в моих собственных, нет ничего, что бы нарушало закон. Мальчик был более чем близок к истине, подчас предсказал будущее господина Фридлендера — если не закон покарает его, то общество устроит над ним самосуд, и тогда ему уже не откупиться никакими деньгами.       — И коли вы намерены и дальше защищать при нас виновного, не смеем задерживать. Вы и без того с нами непозволительно долго задержались.       Проверяющий стушевался, даже как будто бы стал меньше. Это не то же самое, что наступать на смущённую девушку и пробирать мальчика за излишнее волеизъявление; когда захочется, повысить голос и надавать оплеух.       Как только дверь за ним закрылась, в доме воцарилась тишина. В какой-то момент Петя услышал её шум.       — Бывает же, — наконец сказал Яков Вилимович.       Петя ожидал, что взрослые обрушатся на него с нравоучениями — какого, дескать, рожна ты не соблюдал осторожность? зачем затеял эту опасную и бессмысленную перепалку? Но, кажется, они действительно не видели ничего страшного в том, что он позволил себе наговорить лишнего. И вскоре Петя понял, почему.       — Завтра чуть свет снова в путь, — сообщил Яков Вилимович, — попробуем поискать в городе.       — Как?.. — не поняла Анели.       — Нам удалось купить только четыре пилюли, — сказал Шварц, — и мы их уже приняли.       Утренней дозы у них не было.       Петя сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки. В свете свечей брошь в его руках преломлялась разноцветными сполохами. Красивая брошь. Она могла бы стать изысканным украшением, но вместо этого стала предметом грязной проверки ангела, отныне покоящегося у ног Создателя. Днём бедную брошку и вовсе едва не использовали в качестве оружия.       А сегодня ночью она станет пособницей кощунственного обмана.       Так противно от самого себе Пете не было давно. Но назад пути нет. Брошь у него, значит — так было угодно Богу или Провидению, не суть важно. Она — его. Отныне он мог распоряжаться ею как душе угодно. А поскольку в его понимании каждая вещь должна была приносить пользу, брошь — не исключение.       — Ещё не спишь?       Петя вздрогнул.       Когда Яков Вилимович прошёл вперёд и присел рядом на край кровати, он незаметно спрятал брошь под подушку. На всякий случай Петя оградил себя магическим щитом — заблокировал свои чувства от Брюса, хотя был почти уверен в том, что тот не стал бы вторгаться в оные. Только если бы Петя сам дал к тому повод.       От Якова Вилимовича больше не пахло ветром, потом и лошадью. Только костром. Но этот запах теперь всё время исходил от него.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Яков Вилимович. — Анели сказала, тебе стало дурно во время процедуры.       — Пустяки, — отмахнулся Петя.       — Тебе нужно больше есть, иначе сил совсем не останется.       — Да, я понимаю, я постараюсь.       Яков Вилимович кивнул — мол, молодец. Петя сомневался, что его голову сейчас занимали мысли о том, как плохо он питается.       — Мне тоже всё это не доставляет удовольствия, — сказал Брюс после небольшой паузы. — Но осталось немного — граф Шварц уже послал весточку к мадам де Латур.       — Это хорошие новости, — сказал Петя, улыбнувшись одними уголками губ. Вышло кисло.       Яков Вилимович обратил на него обеспокоенный взгляд.       — Не расстраивайся, — мягко сказал он. — В жизни встретится великое множество неприятных, злых и глупых людей. В большинстве своём — глупых, конечно; но тут важно научиться отличать их от затравленных власть имущими.       — Вы хотите сказать, что проверяющий был одним из таких?       — Да, он вовсе не глуп и всё понимает, но сделать ничего не может, так как сам пребывает в нужде; к сожалению, он с лёгкостью предаст прежнего хозяина и упадёт ниц перед тем, кто больше заплатит. Его эмоции передали больше, чем слова.       — И всё-таки он дурак, — буркнул Петя. Стоило ему вспомнить оплеуху, как щека начинала гореть. Ни то от боли, ни то от стыда и злости.       — Знаешь, — сказал Брюс, — что отличает его от искренних глупцов? Последние слепо верят во всякую ложь — навяжи им любую несуразицу и они в неё свято уверуют; затравленные же лишь станут притворяться, что верят — вынужденно, из страха.       — И как вам кажется, кто из них страшнее?       — Глупцы, разумеется. В стремлении выслужиться они станут строчить доносы и верить во всеобщее благо, которого нет, и сами же рано или поздно угодят в ловушку. Глупца проще простого использовать или предать.       — Ну и поделом им. Добрый человек никогда не станет писать на кого-то кляузы. Это низко.       — Глупость часто сообщается с ненавистью.       Кажется, вопрос был исчерпан, поскольку в комнате снова наступила тишина. Стало слышно треск свечей и плеск воды в умывальной, где уже добрый час просиживал Шварц. Иногда он забывался и напевал какую-то песенку, которую, конечно же, слышал весь дом. Слуха у графа совсем не было, но что удивительно — песенка от этого не пострадала, мотив он передал очень даже неплохо.       Петя попросил Анели не говорить Якову Вилимовичу о том, что проверяющий ударил его — подозревал, что тогда им точно не избежать плачевных последствий, потому что Яков Вилимович бы этого просто так не оставил. Да и стыдно признаться, что кто-то ударил тебя, как непослушного ребёнка. Но если Петя научился скрывать от Брюса эмоции, то синяки — нет. И вряд ли когда-нибудь сможет, такого заклинания ещё не придумали.       Сначала Петя не понял, зачем Яков Вилимович взял его за лицо и повернул к свету.       — Ты ударился? — спросил он, нахмурив брови.       — Да, — сказал Петя. — Случайно.       — Анели не говорила об этом.       — Я попросил её. Меня немного повело в сторону, когда я вставал с кресла.       — Почему тогда от щеки исходят импульсы чужой энергии?       Проклятье.       — Яков Вилимович…       — Не нужно ничего объяснять.       — Он поступил неправильно, но я уже проучил его — сделал ему больнее, чем он мне. Эта пощёчина — ничто, она…       Брюс поднялся и, не давая ему договорить, раздражённо бросил:       — Поговорим об этом завтра.       — Я уже с ним разобрался!       — Ладно-ладно, отдыхай. У тебя был тяжёлый день.       Погладив Петю по голове, Яков Вилимович без эмоций пожелал ему доброй ночи и прикрыл дверь комнаты. Спустя несколько минут Петя услышал, как он рассказывает о случившемся вышедшему из умывальной Шварцу. Тот ахнул.       Петя уронил голову на руки и застонал. Как же надоело! Взрослые никогда не перестанут видеть в нём ребёнка! Яков Вилимович даже его не выслушал!       Ну ничего, Петя обязательно докажет им, чего на самом деле стоит. Это лишь вопрос времени. В прямом и переносном смысле.       Ждать пришлось недолго. Удостоверившись, что все уснули — Петя несколько раз вставал у двери и прислушивался, — он переоделся и на цыпочках выскользнул из комнаты. Сняв туфли, прокрался в покои мужчин. Нащупав на комоде револьвер, взял его в одну руку, во вторую — ключи от конюшни и ворот. Когда они звякнули об одну из колбочек с пудрой графа Шварца, Петя затаил дыхание. Ему повезло — никто не проснулся. Должно быть, слишком устали.       Вернувшись к себе, Петя открыл окно и вылез через оное, очутившись во дворике, а точнее — в клумбе распустившихся пионов. Наверное, не следовало их топтать, цветы выращивают здесь вовсе не для красоты. Хорошо, что Петя не стал долго думать об этом, его поглотил полумрак холодной ночи. С улицы на дорожку, ведущую к воротам, лился призрачный свет фонарей. Он ещё никогда их не видел, поэтому удивился, что они издают еле уловимый шум — потусторонний, в тишине особенно различимый.       Выведя лошадь из конюшни, Петя не забыл закрыть ворота — как и говорила Анели, замок был колдовским. К счастью, ворота, опоясывающие территорию дома, не были. Закрыв и их, он наконец почувствовал себя в безопасности. Казалось, самое сложное позади.       Вскочив в седло, Петя тронул бока лошади каблуками.       — Пошла!       Он не знал, где находится дом Фридлендера, но решил, что сейчас это не так важно. Важнее было как можно скорее убраться отсюда. Он пустил лошадь в галоп — в коридор источающих голубой свет фонарей. Сначала доедет до мостовой, а там спросит у кого-нибудь, прикинувшись посыльным.       Петя надеялся вернуться до того, как взрослые его хватятся…