Поцелуи из жалости всегда такие сладкие

      Ёнджун хватает в библиотеке первую попавшуюся книгу, что-то о море, пиратах и сокровищах, видимо то, что нравится принцу больше всего остального, усаживается на тафту под окном с тяжёлой, но уютной портьерой. Слуга предлагает ему чай и всё вроде выглядит так, будто он давно тут прохлаждается. Бомгю изумленно поднимает брови, когда застаёт его здесь. Ведь Ёнджун должен был покорно лежать в кровати самого принца. А вот где тот спал предыдущую ночь так и остаётся тайной.       — Люблю этот рассказ, — тихо сообщает Его Высочество, когда понимает, что улыбка Ёнджуна означает, что его, выглядывающего из-за старинного и высокого, что едва взгляда хватает, стеллажа, как нашкодивший мальчишка, а не одно из главных лиц государства, заметили.       — Да, я тоже, — не то, чтобы он помнит вообще о чём здесь. Перечитывать одно и то же времени не было до этого дня. Они снова медленно гуляют по саду, мило беседуют о музыке, кораблях и морских обитателях, а принц поднимает с земли, видимо, случайно уроненный садовником бутон розы и вертит между пальцами. Под полупрозрачным шлейфом и белыми шортами то и дело мелькают ножки, и Ёнджуну вновь мерещится, что он видел красную подвязку на бедре. Приходится держать себя в руках ещё больше, когда Его Высочество решает сплести венок из простых, но всё-равно красивых цветов и украшает его розой. Но смотреть на эти бёдра сил нет никаких. Странно, что его вид всё равно не смущает принца, с синяком и раной на лбу, в тёмно-пурпурном удлинённом дублете отшитым серебром по лацканам и с красивой каскадной цепочкой прикрепленной на пояс, что сам ему и предоставил вместе с камердинером, и явно без любых козырей в кармане. Он помогает надеть на голову принца венок, что выглядит даже лучше диадемы и они всё-равно обсуждают книги и картины, кормят лебедей хлебом, идут к морю. И омега замирает под аркой с розой, за углом, около огромной статуи полуголой нимфы, их не видно совсем никому. Ветер треплет его белую рубашку с рюшами на груди, да и его объемный ворот готов полететь по воздуху. Всюду кричат чайки, это их владения.       — Вы часто путешествовали по морю? — интересуется принц и спускается ниже к воде, по лестнице, которая последними ступенями заканчивается прямо в бирюзовом море, утопая в мокром песке, опирается ладонями на каменные перила позади себя и смотрит в глаза Ёнджуну.       — Не так уж и часто, и не так уж и далеко. Морские путешествия романтичны в первые дни, а потом, скудная еда, слипшиеся от соли волосы и поджаренный на солнце нос немного надоедают. Да и помыться толком негде, запах моря и рыбы, к этому необходимо привыкнуть. Хотя, может вам бы и понравилось, в первый раз кажется чем-то совершенно невероятным, — если бы Ёнджун мог, он бы уже уложил руки на эту изящную талию, что утянута декоративным тёмным корсетом, в тон элегантным брюкам, с лентами спереди, а не как привык по крайней мере альфа, сзади, живот под ним тяжело вздымается, но как он посмеет.       — А русалок видели?       — Думается мне, что уставшие от грубого окружения моряки готовы углядеть омегу там, где её быть не может. И путают игривых дельфинов с их громкими песнями, принимая за сирен. А ведь дельфины любят людей и могут своими забавами утащить далеко от корабля, — Бомгю слушает рассказы открыв рот и не перебивая. И не замечая, как альфа побирается своей ладонью по каменной холодной даже под таким жарким солнцем перила всё ближе к его пальцам.       — А как же жуткий Кракен? — искренне интересуется Бомгю. Капли бьющихся о камни лестницы волн долетают до них, оседают на светлых волосах и одежде. Прибой шумит, плещется, пенится, чайки кричат.       — Большой кальмар… Вполне возможно, что в море есть что-то настолько огромное, что способно потопить корабль. И это пугает ночами, когда судно стоит в штиле в открытой воде. Ты окружен лишь тишиной, бьющимися о деревянный борт волнами, мерцающими звёздами и жуткими рассказами у тусклой лампы от бывалых моряков.       — Я завидую вам…— вздыхает принц.       — Если вам так нравится, я обещаю прокатить вас на корабле.       — Не врёте?       — Слово рыцаря! — Ёнджун лишь слегка подходит ближе, опираясь на перила уже двумя руками, он ни разу в жизни не упускал подобную возможность, но ему явно прилетит пощёчина, если подойдёт ещё хоть на миллиметр. Только вот, Бомгю краснеет, нервно заправляет кудряшку за ухо и переминаясь с ноги на ногу явно ждёт. Ёнджун осторожно, бесшумно, с пятки на мысок, как хороший воин и разведчик, преступает, подходит вплотную, тянет руку, кладёт на тонкую талию и даёт принцу возможность отступить, но не усмотрев сопротивления, наконец-то, нежно прижимает того к себе. От соприкосновения с камнем Его Высочество вздрагивает и прикрывает глаза ещё до того, как чужие губы дотронутся до его. Как много Ёнджун украл первых поцелуев, не счесть, но этот определённо самый сладкий! Как же очаровательно принц Бомгю не умеет целоваться, но зато укладывает руки ему на шею, проходясь длинной, блестящей тканью рукавов по коже, жмётся ближе и послушно открывает рот. Даёт творить с его языком всё, что хочется и со временем начинает повторять. Он подставляется под руку, даёт возможность провести пальцами по его щеке и скуле, невесомо задеть серёжку инкрустированную розовыми бриллиантами в виде лилии. А языком пройтись по нёбу и зубам, но в итоге не выдержать и схватить ладонью за ягодицу, что оказывается такой мягкой, упругой, для вида лишь скрытой тканью шорт.       — Господин Чхве, — но Его Высочество дальше зайти не позволяет, упирается руками в дублет и отходит назад, стуча каблуками. Прячет лицо, алеет щеками и тяжело дышит. Как и сам Ёнджун.       — Простите…— шепчет он в стройную спину убегающего в смущении по песку пляжа принца. В эту ночь Ёнджуну не спится, потому решает незаметно удрать из покоев Его Высочества, пусть уйти далеко не дадут, но хоть немного, к тому же он снова переезжает в кабинет, но, не спится не ему одному. Едва колыхаясь от ветерка из распахнутых дверей балконов, горит тройной подсвечник на прикроватной тумбочке. Тюли скользят по полу, кидая на комнату причудливые тени, в дверной проём заглядывает белоснежная Луна. Вдалеке, как и всегда, шумит тёплый прибой, в унисон с тяжёлым прерывистым дыханием. Его Высочество, обмакивая пальцы в масло в хрустальной пиале, подносит их к своей оттопыренной попке и закусывая губы, погружает в себя один. Как жаль, что так плохо видно. Ночнушка задрана до шеи и только ножки утянуты в белые чулки, он стонет и приподнимает бёдра повыше, поднимаясь с подложенной под живот узорчатой велюровой подушки. Пальчик вводит неуверенно, не до конца, дёргаясь каждый раз, и елозя, то раздвигает ноги, то сводит их вместе. Ёнджун замечает румянец на прелестных щёчках, на плечиках и даже на попке, а на тумбочке почти пустую бутылку вина. Бомгю тяжело вздыхает, позволяет пальчику медленно выскользнуть из дырочки и садится, берет бокал совсем не изящно за чащу всей ладонью и залпом выпивает алую жидкость. Аромат вина витает в воздухе прохладной комнаты, на тумбочке всего один бокал, значит не не ждал гостей и явно не готовится таким образом к чьему-то приходу. А как только замечает Ёнджуна, прислонившегося на дверной проём плечом, скрестившего руки на груди, пугается, что бокал чуть не летит из длинных пальцев. Но не пытается прикрыться, или прогнать его, сидит, подогнув под себя одну ногу, а второй болтая в воздухе и выливает себе остатки вина. И не стесняясь рассматривает пресс под распахнутой широкой рубахой альфы. Да Его Высочество пьяны! Или у Ёнджуна до сих пор галлюцинации. Ну ещё бы, бутылку одному, с закуской в виде клубники и шоколада, что размазались по прелестным губкам, когда за ужином он мог пригубить лишь пол бокала.       — Хотите я вам помогу? — Ёнджун ляпает это прежде, чем соображает, но принц так хныкал и выглядел столь расстроенным, — Кажется, у вас не очень получается…— он не понимает зачем это говорит и не может поверить собственным глазам, но Бомгю ничего не отвечает, допивает своё вино, скидывает на пол прикрывшую его тело ночнушку, стягивая её нарочито медленно.       — Хочу, — и укладывается вновь на живот, прогибает спинку в пояснице и вытягивает вперёд руки, постукивая ноготками по деревянному, резному изголовью кровати, а ноги разводит пошире. Ёнджун видел тысячи омежьих бёдер, прекрасных попок, но эта… такая округлая, нежная, розовеющая от алкоголя и смущения. Соображает ли Бомгю до конца, что происходит? Ёнджун не ждёт, как охотник, ступая быстро но плавно, оказывается рядом, усаживается между этих сочных, разведённых бёдер позади него, укладывает руки на нежную кожу ягодиц и задыхается. А принц охает и тут же хихикает, повыше приподнимает бёдра, то и дело оглядываясь.       — Но, господин Чхве…— тянет совершенно пьяно, — Я бы не хотел лишаться девственности до свадьбы… Вы знаете какой-нибудь иной способ получить удовольствие?       — Я знаю их все…— сглатывает Ёнджун и время зря не теряет, обмакивает пальцы в ароматное пионовое масло и сначала хочет осторожно надавить на дырочку, но потом в голову приходит гениальная мысль. Бомгю от его секундного промедления начинает ёрзать, — Не беспокойтесь, вы достанетесь вашему жениху полностью невинным.       — У меня нет жениха…— хочется ляпнуть, что с его характером какой-нибудь негодяй точно попадётся, но тогда его точно с кровати сбросят и не дадут ни один из прекрасных способов опробовать на себе. Ёнджун всё же берёт хрустальную пиалу и просто льёт из неё на попку, бёдра, масло медленно, поблескивая в свете ночника обтянутого малиновым атласом и бахромой, стекает на спину, на шёлковые простыни, Бомгю ахает, оборачивается и сначала чуть дёргается, но расслабляется. Пиала плюхается на тумбочку обратно, а его руки тут же начинают скользить по ягодицам, выгнутой спине, бёдрам. Мять кожу, сжимать, гладить, размазывать блестящее масло и когда совсем невозможно становится удержаться, даже шлёпнуть пару раз по розовой ягодице, а потом плавно, скользнуть пальцем в ложбинку и к, скорее всего, изнывающей дырочке. И быстро, без предупреждения, сначала слегка надавив на нежную кожу, не почувствовав сопротивления, она тут же раскрывается, и позволяет по одной фаланге медленно погрузить палец в горячее, девственное нутро. Бомгю громко вздыхает и прогибается сильнее, его прелестные ноги раздвигаются сами по себе ещё шире, а руками начинает царапать дерево изголовья.       — Вам не больно? — хрипя спрашивает альфа, понимая, что собственный член сейчас точно брюки прорвёт. Но не до него в самом деле, не до него!       — Нет… мне…— но принц лишь стонет, тихо, приглушенно, в подушку, а его бёдра начинают дрожать. И снова, сначала немного, едва уловимо, но с каждой секундой всё больше, его железы начинают выделать феромон. Знакомый и одновременно иной, кружащий голову до сумасшествия.       — Расслабьте свою чудесную попку, — Его Высочество хнычет от этого, чем вызывает улыбку. Потому Ёнджун осторожно и специально медленно тянет палец наружу, чувствуя насколько же шёлковые стенки, как они сначала пытаются вытолкнуть из себя, но через пару таких поступательных движений расслабляются, а Бомгю всё тихо хнычет. И начинает ещё сильнее, когда палец скользит обратно.       — Ах, как это… так странно…— он начинает трястись уже весь, оборачиваясь, но глаза его закатываются. А Ёнджун не может перестать гладить скользкое от масла тело, оглаживать талию, округлые бёдра, внутреннюю их строну, и мять, сжимать, щупать попку. А когда опускает руку на мягкий живот, собственные мысли начинают путаться похлеще, чем у пьяного принца.       — Если позволите, я добавлю второй.       — Второй?.. мммм… да, — на выдохе отвечает Его Высочество. Дырочка чуть растягивается, когда Ёнджун погружает в полностью податливое тело ещё и указательный. Смотреть на это можно вечно, особенно учитывая, что он единственный, кто может делать это с Его Высочеством. Начинает двигать плавнее, быстрее, почти вытаскивая, но тут же погружая обратно полностью. А самому терпеть сил нет, потому расстёгивает брюки и укладывает руку на собственный член, что истекает смазкой и шлепается по голому животу. Уже даже от нескольких быстрых движений ладонью становится легче.       — Как-то всё внутри пылает, так и должно быть? Ах! Я… не знаю, но это так хорошо…— бормочет Бомгю, мотая головой и алея ушами.       — Не больно?       — Нет, так трётся, ещё… тянет, — он не возражает, а может и не соображает, когда в него погружается третий палец, а Ёнджун плавится, словно воск от свечей, смотря, как раскрывается эта нежная дырочка, как мышцы становятся мягкими и податливыми, как легко уже три его пальца скользят в горячее нутро и оказываются в сумасшедшей тесноте, и водит рукой по своему члену в такт. Чем дольше он совершает эти поступательные движения, тем больше смазки из Бомгю выделяется. Он погружает пальцы всё глубже, тот хнычет всё громче, начинает стонать, полностью поднимать бедра с подушки. Попка виляет не переставая, абсолютно раскрытая и в его власти. Словно красный флаг, Ёнджун не сдерживается и шлёпает по ягодице, оторвавшись на секунду от своего члена, но всё-таки позволяет себе вольность и прикасается им к ложбинке между ягодиц, укладывая член на поясницу. Бомгю пищит, трясётся весь, кожа тут же идёт волнами, а пальцы сжимают внутри сильнее. По комнате начинают разносишься шлепки, Бомгю стонет уже в голос, бёдра его трясутся, смазка начинает хлюпать, стекает на уже испачканные покрывала. И тут Ёнджун замечает как из члена Его Высочествв тоже тянется ниточка смазки. Приходится оставить своё прекрасное занятие по сминаю попки и переключиться на ещё один член. Ох, кто бы знал, сколько сил уходит у Ёнджуна, чтобы не сорваться и не вставить в эту полностью раскрытую дырочку, ведь так и манит, так и зовёт. Одно движение и он окажется в этом шёлковом, бархатном, горячем нутре. Как же много он всего может сделать с неопытным в этом деле принцем. Но он рыцарь, он человек слова! И он не тронет больше дозволенного. И пока он еле как сдерживает себя, сладкой манящий феромон оседает в носу и не даёт нормально соображать, принц вдруг выгибается, сжимает пальцы внутри себя почти до боли, и резко падает без сил на постель, что-то невнятно мурлычет. А Ёнджун утопает в этом феромоне, новом, неизведанном и таком знакомым, что челюсть сводит.       — Ваше Высочество, не соизволите ли вы и мне помочь? — он переходит все границы и вполне мог просто закончить сам, глядя на полуголое, в одних лишь белых чулках тело, но зачем?       — Ох, какой я невежда! Конечно… но как? — Бомгю же резко переворачивается между его ног и садится, снова полный сил, только глаза затуманены, и заинтересованно, с поволокой, пьяно смотрит на член перед собой, чуть наклонив голову.       — Возьмите его в руку, — и… Ёнджун не успевает договорить, умняшка Бомгю садится на колени по левую руку от него, прогибает спинку, открывая вид в зеркалах напротив на свою полностью растянутую, раскрытую, слегка покрасневшую и припухшую дырочку, и сам начинает водить ладонью по стволу, а потом, убирает одну прядь за ухо и наклоняется. Осторожно, невесомо скользя языком, пару раз задев зубами, толкает за нежную щёку и хихикая, то и дело поглядывает вверх сейчас практически сними глазами, двигая головой. Ладонью своей изящной, что в кисти чуть больше его члена, скользит по нему, а юркий язык по всем венкам, причмокивает, по подбородку от усердия уже слюна блестящая в свете от свечей течёт. Облизывает головку, уретру и по всей длине до яиц, что от этого поджимаются. Ёнджун к своему позору кончает быстро, без предупреждения, прямо на изящное, аристократическое лицо Его Высочества. Попадая на кудряшки, на губы и в рот.       — О, — только и вздыхает Бомгю, но проведя пальцем по своей щеке, смазывает сперму и пробует. С таким умным, озадаченным видом, — Это, конечно, не взбитые сливки, но… съедобно. Сексуальные утехи ему не интересны. Какой врунишка. Принц зевает, распластывается на шёлковых простынях, ноги вытягивает, смотрит пристально и водит ступнёй в чулке по голой груди альфы, но практически мгновенно засыпает. Но Ёнджун тут оставаться не может, он вытирает краем одеяла нежное тело как может и лицо тоже, и ускользает на свою тахту, до утра так и не имея возможности сомкнуть глаз. Что же он творит?