Мир без корней: Уроки послушания

Мэй не знала, как выглядит мудрость. Не представляла, почему ею обязательно обладают старшие и в какие моменты она проявляется. Ведь именно из-за мудрости прожитых лет дети слушались своих родителей, почитали пожилых, разве нет?   Но почему-то, глядя на матушку Кинуё, ей захотелось думать, что так представляют это качество. Ей захотелось увидеть надежду в том, что взгляд хозяйки не был злым — лишь честным, мягким и строгим. Хотя последнее было чем-то заурядным в окия.   Девочка заправила прядь за ухо, пока служанка вела её в нужную комнату. Нужно было показаться владетельнице дома, дать увидеть себя, теперь «годящуюся» для последующей жизни. Сбивчиво мелькали мысли.   Опять будут рассматривать, как куклу. Покажи руки, подними руки… Может, потанцевать им вообще… Что, если они не примут? Меня уже распаковали. Назад не сложишь.   Бумажная створка отъехала в сторону.   На татами расстелили подушку. Мэй, озадаченно посмотрев на неё, всё же села, сложив ладошки замком.   Женщина сидела на ногах, рядом, по-взрослому, и не носила ничего яркого. Простое кимоно приглушённого цвета. Только волосы были идеально уложены — так, как не умели крестьяне. На поясе лежал закрытый веер.   Она кивнула служанке.   — Как всё прошло? — спокойно поинтересовалась матушка. Девушка, придерживающая Мэй за плечо, наконец отступила назад. Слегка поклонилась.   — Как обычно, госпожа. Но не брыкалась, не истерила.   Словно от неё ожидали поведения дикарки, которая вцепится зубами в чужие запястья и опрокинет бамбуковые чаши с маслом. А диалог продолжался. Казалось, присутствие Мэй было формальностью, потому что она не произносила ни слова.   — Чудесно, — сказала матушка Кинуё, оглядев чадо с ног до головы. — Сильно грязная была?   Служанка неопределённо повела рукой, вздохнув.   — …Так, терпимо. Одежда очень пыльная, в остальном — обычный ребёнок.   Гейша медленно кивнула, проницательно следя за новенькой. Потом, посидев в молчании, она указала юной девушке за перегородку, мол, чтобы подождала снаружи. Уже наедине женщина наклонила голову в сторону, обращаясь к девочке.   — Мэй. — Словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя, не придется менять.   Менять?   — Я расскажу тебе, как всё теперь будет, — проговорила она с незаметной улыбкой в глазах. — Тебе не стоит бояться. Если будешь слушаться и работать — быть может, дорастёшь до чего-то почётного.   А если не понравлюсь — меня снова помоют?   Ей хватило ума не спрашивать.   Мэй, до того изучающая деревянные доски, зорко подняла глаза на госпожу.   — Почётного? — переспросила она низким голосом.   — Верно. Станешь майко, затем — гейшей… Но не думай об этом сейчас. Не всем везёт, не у всех выходит… продержаться, — бесстрастно произнесла хозяйка дома.   Девочка вновь опустила взгляд, чувствуя, как дрожат её тонкие пальцы.   — М-м… Почему нет? — не удержалась от вопроса.   — Много работы. Кто капризничает, истерит, ломается — остаётся внизу, пока не привыкнет. Кто делает то, что ему говорят — осваивается, поднимается вверх. — Матушка Кинуё аккуратно поправила складку своего широкого рукава, добавив, — Потому не вызывай жалость, дитя.   Её тон стал строже:   — Никто не удивится твоим слезам. Станешь противиться — придётся повторять то, что отказывалась делать, втрое раз больше задуманного.   Мэй понурила взгляд, сглатывая ком в горле. Она ощущала себя незащищённой букашкой, перевалившейся на спину, беспомощно перебирающей конечностями — хоть бы найти опору. Хозяйка говорила с ней так сухо и холодно. Может, ей не нравилось, как у девочки пояс завязан? Или лицо странное, грустное — никому не нравятся хандрящие дети?   А может, в этом доме — где девушки создают искусство, где нужно много работать и не жаловаться и где Мэй, обязательно, будет лучше — просто не любят новеньких?..   — Повторю, дитя, не бойся, — мягко добавила госпожа, улыбнувшись явнее. Девочка не поняла, как реагировать.   — Подчиняйся старшим. Трудись, не перечь. Запоминай, что тебе говорят — не для вида, а по уму. За это тебе будет крыша над головой и еда. Ты не узнаешь бедности — это уже награда. Стоит ли переживать?..   Она сжала свой большой палец, подняв голову. Как раньше уже не будет. И ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть — нехотя, робко.   Какое-то время они молчали. Смотрели друг на друга.   Матушка Кинуё поджала губы, оглядывая внешний вид Мэй. В конце, кивнув самой себе, она невзначай заметила:   — Волосы короткие… И пусть. Отрастут новые, краше.  

***

  Снаружи наступил мрак — это стало понятно по отсутствию света из щелей сёдзи.   Мэй сидела в общем зале, в самой удалённой части. Рядом находились другие девочки — в таких же кимоно, какое теперь носила она. Некоторые из них вставали из своего укромного уголка, когда их подзывали, и помогали с посудой. Либо ровесницы, либо постарше...   Отдельно от всех, матушка Кинуё ужинала с двумя женщинами в компании. Остальные же гейши находились рядом с ней, однако не заводили бесед.   Далее следовали ученицы в более ярких нарядах — каждая с алым воротником — и они трапезничали позади. Но младшие девочки, не носящие ни макияж, ни дорогие ткани, ютились в тени. Неприметные на фоне расшитых одежд, они не ели. Мэй поняла, что никто даже не смотрел на ужин в чужих тарелках, а лишь тихо ждал своей очереди.   А когда наша очередь?   Ей не сказали.   Девочка повернулась к той соседке, которая сидела ближе всего. Она с сомнением поджала губы — не знала, стоит ли заговаривать первой. За то время, что Мэй успела провести в этом месте, к ней относились снисходительно. Даже те, кто, кажется, был с ней наравне, заведомо ставили себя выше.   Она скрутила рукав в ладони, теребя ткань, и всё же спросила:   — Почему вы не едите?   Девочка поправила лёгкий платок на голове, спрятав под него выбившиеся пряди. Ответила совсем шёпотом:   — Так надо. Сначала остальные.   Мэй кивнула. От долгого сидения на месте спина затекла так, что пришлось слегка облокотиться на стенку. Через время гейши стали отодвигать тарелки и покидали зал, а служанки, убравшись за ними, ужинали сами. Она сонно протёрла веки, невольно вспоминая образ рисовых шариков, которые остались в повозке. Мягко вздохнув, девочка сразу понизила голос, имитируя остальных.   — Мне нужно что-то делать?   Та нахмурила брови.   — Куда там... Просто наблюдай. А то ещё посуду опрокинешь.   Мэй наклонила голову в сторону.   Она перевела взгляд обратно на зал, полный людей. Щёлканье палочек уступило суетящимся прислугам, прежде чем еду стали подавать младшим. Дети сидели слабо, хотя никто не сетовал. И вот — еда. В небольших деревянных мисках, поставленных перед каждой. Только лёгкий шелест ткани и стук посуды, когда они аккуратно пододвигали её ближе.   Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в миску, держа столовый прибор в пальцах. Глаза детей потускнели. Они по-прежнему молчали, но стало ясно: каждый знал, чего ждал — и чего не получил.   Мэй не поняла, что изменилось и почему остальные так осунулись. Она просто наблюдала, как все принимают еду, чуть склоняясь вперёд. Присматривалась.   Через нескольких девочек прозвучал негромкий голос:   — Объедки?   И в ответ «да».   Мэй перевела взгляд на свою порцию. Понюхала, поковыряла рис деревянными палочками, будто ища что-то внутри. Не нашла.   Она промолчала. Другие выглядели разочарованно. Даже если и так, ей самой было не с чем сравнивать — прошёл лишь первый ужин. Она начала медленно, несмело есть — больше потому, что следовала за примером других. Вкус ощущался смутно, и всё же он был лучше, чем голод. Вспомнились слова матушки Кинуё:   Подчиняйся. Трудись. Не перечь. Запоминай, что тебе говорят. За это тебе будет крыша над головой и еда.

 

***

  Скоро дети начали расходиться. Каждый — к своему делу. Одни пошли к белью, другие к посуде. Несколько старших направились к заднему двору; их шаги почти не слышались.   Мэй напряжённо смотрела, как остальные отнесли свою посуду на кухню. Недолго думая, она вписалась — осторожно подхватила миску и вернула её кухарке. Та не взглянула в её сторону. Девочка вернулась в зал, обернувшись на чужой голос.   — Подмети здесь. — Служанка кивком указала на веник у стены.   Мэй встала, мгновением заломив пальцы. Затем взяла веник. Он был лёгкий, колючий, почти такой же, как дома. Она начала с угла. Осторожно, словно боялась сделать неверный жест, отмела сухие рисинки от панели. Но руки двигались уверенно — то, что делалось десятки раз у отца, вспоминалось телом.   В окия она пока не являлась никем. Но метла — это было понятно.   И даже когда пол стал чуть чище, чем раньше, Мэй провела веником ещё один раз — не потому, что нужно, а потому, что хотелось сделать правильно. Пусть никто не заметил.