Мир без корней: Уроки послушания

Заря приходит.

— Сколько за нею тепла?

Спросит бабочка.

  Ночь раскачивалась над её головой, как повозка, в которой приходилось ехать на север. Мэй вновь снился треск колёс и топот лошадей, мелькающие облака, сумрак в незнакомом саду. Отдыхать приходилось беспокойно. Она разместилась в общем зале, где спали все девочки; общей комнаты ей, конечно, не предоставили. На циновке было больно спать, лёжа на боку, а на спине — некомфортно. Оттого она ворочалась, стараясь не елозить по полу слишком шумно. Хотя девочка не была единственным источником звука — вокруг сопели другие сикоми. Одна из них, в углу (возможно, поэтому её туда и спрятали), приподнималась и порой бормотала что-то несвязное. Затем успокаивалась. Стоило отметить, что таких же, как Мэй, было не слишком много: семь, может, восемь девочек.   И теперь она входила в их число.   Мэй, лежавшая у порога зала, всё же свернулась в клубочек, слегка подрагивая от ночной прохлады. Она накрыла глаза предплечьем.   Светлая ткань намокла под её веками. Другая рука потянулась к волосам, расчесывая их сверху вниз — как же коротко её постригли!.. Отчего-то воспоминания всей процедуры запомнились так ярко и детально, что она проживала своё перевоплощение, пока не уснула.   Беззвучные слёзы высохли на рукавах кимоно.   В деревне они всегда просыпались с рассветом, вставая на работу — даже малыши. Мэй считала это нормальным. Их нагружали трудом уже тогда, когда они начинали уверенно ходить.   Однако когда на плече сжалась чужая рука, всё её тело вздрогнуло от испуга. Она распахнула губы, мелко дыша в полумраке. Сверху на неё смотрела пара глаз, а плечо ещё тормошили.   — Что лежишь? — шепнула девочка. — Мы здесь раньше всех поднимаемся. Иначе накажут.   Мэй заозиралась, но всё же привстала, а руку соседки спихнула с себя. Сикоми недовольно покачала головой, указывая куда-то на ноги новенькой.   — Спишь? Тогда перекатись к стене. Мне через тебя ещё переступать…  

***

  Утро наступило лишь для тех, кто должен был приготовить дом к пробуждению старших. Мэй осторожно выглянула за порог. Не светало. Странный, конечно, был дом, где жили актрисы. Очевидно, она не ощущала себя частью этого места. Вокруг были красивые люди, с улицы несло свежестью, но сколько скрипело досок… Под ступнями ребёнка то и дело раздавался треск, заставляя её замирать. Тогда она начала отмечать, какие места — опасные. Запоминала.   Девочка старалась смотреть за другими и подражать их действиям. Сама она не понимала, чего можно ожидать от той, кто провела своё недолгое детство в кузнице. Тем не менее, оглядываясь на остальных, решила прибраться.   Татами не мыли водой — это знали многие дети — иначе они разбухали. Мэй подхватила ту соломенную, тяжёлую метлу, которая показалась ей самой знакомой, и с тихим шелестом принялась вести по тростниковой плетёнке. На самом деле она удивилась, увидев их разнообразие в окия. В деревне у отца была только одна, сделанная прямо на месте, а здесь они отличались и размером, и будто структурой.   При этом, наводя порядок, девочка почувствовала, что солома неприятно цеплялась за татами.   Нагнувшись, она провела пальчиком по рельефному мату. Кожа сразу ощутила мелкие, выпирающие волоски. Зацепились за жёсткую метлу? А в тех местах, где ею уже хорошенько поелозили по тростнику, и вовсе проступили жёсткие ворсинки. Мэй поковыряла эту щетину. Потом испугалась — вдруг испортит что-то? Или уже испортила?   Она тут же вернулась в угол, откуда достала злосчастную метлу, и на этот раз взяла самую нежную. На её взгляд, рисовая, лёгкая штуковина выглядела беспомощно по сравнению с предыдущей. Но портить татами тоже не хотелось.   Так и вышло, что Мэй отсрочила своё первое наказание.   Дальше стало значительно проще (даже интереснее), ведь к ней присоединились ещё две «уборщицы». Никто из них не разговаривал между собой. Они старались не шуметь. Даже переставляя вёдра, дети ставили их либо очень медленно, либо подкладывали ткань. Иначе по молчаливому дому разносился стук металла об пол — именно такой, какой случайно допустила Мэй. Девочки скосили глаза к источнику звука, то ли безразлично, то ли снисходительно. Её взгляд тоже норовил проследить за чужими движениями.   Выяснилось одно: она была слишком шумной для этого места. Она никогда в своей жизни не задумывалась, что такая обыденная вещь, как выжимание тряпки над ведром, может казаться громким занятием.   Внезапно, когда рука Мэй описывала очередной круг на предпоследнем мате, она вновь почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась.   Сикоми, что выглядела постарше, кивнула ей, показывая на татами. Медленно, её скрученная тряпка пошла вниз по плетёнке. Следом вверх. Мэй повторила.   Когда же её движение по памяти перешло в круговое, эта девочка нахмурилась и замотала головой.   — Нельзя. Портит рёмы, — губами проговорила помогшая.   Мэй, словно по приказу, застыла. Что сказать, она всё портила? И к тому же, все маты уже протёрла — раньше нельзя было сказать?   Спорить не пришлось. Её тряпка заскользила ещё аккуратнее, особенно по «рёмам» — так назывались рёбра плетения. Старшая лишь скупо кивнула и отвернулась, а вот девочка слегка улыбнулась — ей, как-никак, впервые помогли. И это был не взрослый человек, от которого ждёшь совета, выручки, а равная ей ученица.   А как её зовут? Наверное, мы подружимся. Все же здесь должны дружить. Столько людей в одном доме — как семья… Интересно, красивое ли у неё имя и что оно означает.   Но спросить, почему-то, постеснялась. У неё возникало убеждение, что любой шорох итак приносил раздражение «потенциальным друзьям».   Какие все тихие-тихие… — снова появилась мысль.   Тихо было и снаружи окия, когда она вышла на порог с той же девочкой. Её подозвали движением руки, бесшумно подхватив несколько пар обуви и выскользнув на крыльцо.   Мэй впитывала.   Оказалось, двери сёдзи здесь были настолько тяжёлыми и скрипучими, что приходилось использовать обе руки, плавно отодвигая панель. Дальше они чистили обувь. Это занятие приносило ей удовлетворение. Девочки сметали грязь жёстокой щёткой, проходясь по зубцам, какие имелись у сандалий гэта.   Почувствовав, что её учат на примере, Мэй осмелела и подала голос.   — Как тебя зовут?   Та моргнула, на секунду замешавшись от неожиданности. Они сидели снаружи, а ответ пришёл шёпотом.   — Зачем тебе?   Мэй поёжилась, будто от ветра. Но не отвернулась, заглянула в лицо девочке.   — Я Мэй.   Ей нехотя кивнули.   — …Ханако.   Она не знала, что означало это имя. Собеседница только тыкнула её локтем в бок.   — Не жди, пока высохнет после тряпки. Протри насухо.   Девочка поджала губы, не зная, обижаться или, наоборот, благодарить за помощь. Она поставила очищенную обувь на ступеньки, взяла другую пару — уже второй тип. Дзори были мягче. Мэй указала на гэта Ханако.   — А почему они разной формы?   — Чтобы подходили по возрасту, статусу.   — М-м, — понимающе хмыкнула девочка, не опасаясь, что их услышат с крыльца. — Я тоже такие буду носить?   Ответом было пожатое плечом. Не знает. Она задумалась, невольно замедляя работу. Голос стал глуше.   — А если бы я была мальчиком, меня бы тоже сюда отдали?   Ханако и сама замерла, затем нахмурила свои негустые брови, будто пытаясь сосредоточиться.   — Не отдали бы. Сколько ты здесь мужчин видела?   — В городе много. А в доме нет. Матушка Кинуё сказала, тут только девушки…   — Так и есть.   — М-м. И пусть. Мальчики грубые, да?   Шикоми снова повела руками, но качнула головой.   — Наверное.   — Сколько тебе лет? — Мне же интересно. Такая серьёзная-серьёзная…   Но Ханако опять нахмурилась, махнув рукой, словно отгоняя муху. Мэй подумала, что той, наверное, нравилось разговоривать про обувь больше, чем о себе. Или это у неё самой после сна волосы нелепо торчали — никому не нравятся неряшливые дети?