Мир без корней: Уроки послушания

Ветра завыли.

Кому летние деньки,

Кому расплата.

  Чистую, незапылённую обувь Мэй поставила обратно. Аккуратно и ровно, к общему ряду, носочками вперёд; видимо, даже здесь у гейш были правила.   День продолжился скучно и изнурительно. Убираться приходилось очень много, по крайней мере в сравнении с деревней. Никто не заставлял её натирать коридоры — их и не было — и она также не могла вспомнить, чтобы мыла столько посуды. Возможно, в последнем девочка частично провинилась сама: если бы она не прижималась к кухне, её бы послали по другим местам.   Но куда именно? Помогать одеваться другим девушкам? Мэй, если честно, боялась трогать их одежду — уже догадывалась, что одна ошибка с тканью будет стоить дорого. Как и само кимоно. Мести двор? Ей было достаточно. Сервировку столов ей бы не доверили, да и понимания в этом процессе не доставало. Вот она и тянулась к кухне — тепло, безопасно, пахло вкусно.   Поэтому вышло так, что новенькая мыла рис для завтрака, тёрла редьку и очищала овощи. К её ужасу, трудности появлялись везде.   Не то чтобы в деревне она не промывала крупы (пару раз приходилось помогать соседкам). Но вспоминая дом, девочка никогда не любила это занятие. Большой таз; перекатившиеся рисинки, что нельзя сломать; ледяная вода — часто из речки, такая, что трескались и кровоточили пальцы; мешать и повторять весь процесс по пять раз… В деревне единственным утешением являлось то, что её редко ругали.   Здесь было страшно.   Всё шуршало, вода булькала — а шуметь нельзя. Шум, пока что, стал её главным врагом.   Сначала думала, может рассыпать совсем чуть-чуть? Нарочно. Пусть отправят обратно.   Потом понимала, что нельзя. Что не отправят.   Дальше ей бросили морковь, которую Мэй скоблила ножом. Это было просто. Но от нервов или собственной неряшливости детская рука однажды соскочила… Лезвие прошлось по большому пальцу. Как назло, рабочая подушечка.   Она невольно ухнула, испугавшись, и начала всматриваться — поранилась ли? Позади раздался цок.   — Порезалась? Кровь? Неаккуратная, — отчитала её кухарка, в то время варившая рис и нарезающая лук. У неё были болезненные глаза, а лицо — будто камень. Девочке сразу стало стыдно, неуютно.   Она замотала головой, отрицая:   — Никакой раны, госпожа!   — Никакой раны, — ругнулась та, словно передразнивая. — Ну-ка, руки свои покажи…   Её ладошку взяли без спроса; не жестоко, но грубо. Мэй позволила, боясь шевелить большим пальцем. Царапина всё же чувствовалась. С другой стороны, когда ножик режет под углом, кровь приходит не сразу. Может, не увидит. Пусть не заметит. Не должна.   Ещё два мгновения госпожа поверхностно осматривала её руки, а затем, к облегчению, откинула их от себя.   — За мусор и медлительность буду ругать. За раны — особенно. В следующий раз не рискуй. — Она скосила взгляд на полуочищенную морковь. — И отрезай не слишком много, иначе тратишь хороший продукт. Чтобы было тонко. Потом проверю…   Девочка выдохнула, едва не заплакав на месте, и всё же продолжила чистить овощи — теперь быстрее. Даже когда на пальце проступила алая полосочка.   Это было предупреждение? Просто поругали?.. А какое будет настоящее наказание?   О том, как в доме гейш проводились «настоящие наказания», Мэй узнала за завтраком. Точнее — прежде, чем он мог наступить.

 

***

  Девушки, как ни странно, выглядели свежими в это раннее утро. Каждая двигалась плавно — ей казалось, они словно плывут по облакам, внешне не прилагая усилий. Далеко не все из них явились накрашенными.   — Кажется, сегодня даже стрекозы стали медленнее летать, — отметила одна, юная, кивая на окно.   В этом ли заключалась «почётность», которую ранее упоминала матушка Кинуё? Почётность в том, чтобы двигаться без резких движений и комментировать… стрекоз? Мэй просто не уловила, что речь шла о потеплевшей погоде. Сама она в этот момент выполняла просьбу: несла столовую утварь, которую разбирала служанка.   Внезапно… и так приглушённые разговоры вовсе сошли на нет. Сикоми продолжали раскладывать посуду, теперь заторможенно. Девочка незаметно пришла с утварью к столу, положила всё на салфетку — чтобы не издать ни звука — и юркнула к общей стене.   Зоркие глаза ребёнка прицепились к матушке Кинуё.   Госпожа стояла у своего места, где ужинала прошлым вечером, в этот раз без дополнительных подушек у своего стола. Её осанка была прямая, восседающая над девушкой перед ней. Та выглядела собранно, но её пальцы то и дело прятались в рукава кимоно. Позади них, у окна, скромно сложила руки другая — но не вмешивалась в ситуацию. Наконец, раздался голос хозяйки окия.   — Это правда? — спокойным тоном, который тем не менее не смягчил вопрос.   Гейша, не смея поднять взора, ответила гораздо тише.   — Прости меня, матушка Кинуё.   Её медленная фигура сделала два шага назад, и девушка опустила голову. Поклон был глубокий, словно униженный — или абсолютно уважительный? Прямые пальцы, прижатые к телу, стали белыми от напряжения.   Мэй сглотнула, наблюдая, как и остальные жительницы дома. Что-то плохое, — подумала она, слабо дыша. В глазах матушки дрогнула тень.   — Ты посрамила дом. И себя. Я спрашиваю: что скажешь?   Девушка склонилась невозможно ниже.   — Прошу прощения. Позор на мне, не знала, как поступить верно. Растерялась, словно птенец без гнезда. Госпожа, я…   — Не терплю оправданий, — оборвала та, и в комнате стало шатко-шатко, даже тикание часов в дальнем углу будто зазвенело. — Словами не отмоешь то, что сделано.   Старшая гейша перевела взгляд на ту, что молча слушала разговор.   — Хару.   Девушка сложила руки. Её лицо было благонравным, и только в глазах стояла слабая искорка торжества, которую, впрочем, заметили все. Хотя тон не выказал этой эмоции:   — Это действительно случилось. Госпожа Мидори нарушила преданность своей наставнице, когда продолжила общение с клиентом. Пошла против вашего слова и разумности... — Повисла многозначительная пауза. — Тем более, их связь оказалась куда интимнее, чем развлекательная беседа.   Даже те, кто старался сохранить непроницаемый вид, шокированно вздохнули. Больше всего их взгляд был прикован Мидори, что склонялась перед приговором. Хозяйка удовлетворённо кивнула.   — Хару поступила достойно, сообщив мне. Не скрыла. Верность дому превыше личной привязанности.   Мэй заметила, как девушки — юные и не очень — вновь отвели глаза. Зависть лежала в них, как свет в воде: луна блестит на ряби.   Их что, не хвалят? А Хару похвалили? За… верность?   Госпожа Кинуё плавно закрыла веер и указала им на очаг, отчеканив:   — Чистить уголь.   Мидори послушно выпрямилась, с потускневшим лицом приняв кару.   — Каждую жаровню в доме — тоже.   И Мэй вся съежилась внутри, не отрывая глаз от провинившейся актрисы. Она знала, как неприятно работать с углём — отец постоянно жёг его в кузнице. Сколько приходилось перебирать угольков, счищая с них золу. Какими чумазыми были его руки после! Вспомнила, что дым въедался в волосы и одежду; не вымоешь. Она даже не сразу смогла представить, как эта девушка — белоснежная и хрупкая — опустится перед очагом, чтобы мазаться в копоти.   Как только матушка Кинуё опустилась за стол, она подхватила простую корзину и приступила к работе, а другие — к трапезе.   Девочка не смотрела в чужие тарелки. Не ждала своей. Жгучее чувство жалости и страха разрасталось у неё в груди, а нижняя губа подрагивала. Было легко вообразить, что на месте Мидори мог оказаться кто угодно.   Если я начну спорить, меня пошлют чистить уголь?…   Она бы не вытерпела такого унижения. Она бы нашла способ сбежать... Или отец приехал бы, забрал её из этого дома, в котором всё — непонятно. Главное — не унизиться перед остальными, под смешки, под звуки завтрака, который Мидори пропускала.   Мэй поняла одну вещь: ей не нравилось видеть чужие наказания. Весь зал словно давил, заставлял смотреть за тем, как отчитывают человека. Вероятно, она совсем не могла предположить, что через одиннадцать лет её снова принудят наблюдать за казнью осуждённого. В той же северной провинции, но уже с иной толпой смотрящих.  

***

  В очередной раз служанки и младшие начали семенить по полу, незаметно убирая посуду со столов. Девочка не стала исключением; она ополаскивала чаши под холодной водой, хотя мыслями была явно не в кухне. Выскользнув из помещения, она вернулась в зал. Утро пробиралось в щели сёдзи. Кое-где створки были приоткрыты, запуская влажный воздух. Мэй сделала вид, что проверяет состояние рамы, а на деле же покосилась на Мидори.   Та сидела на коленях, опустив руки в холодную, шершавую россыпь. Пыль поднялась, забивая горло. Гейша перебирала уголь пальцами — отделяла целые бруски от крошек, стукала друг об друга, просеивала. И всякий раз, когда зола взлетала в воздух, девушка чихала, зажимая рот рукавом. Остальные смотрели то с неприязнью к процессу, то с насмешкой. Девочка же не видела ничего забавного. При просеивании золы всегда чихаешь, даже когда пытаешься дышать только ртом — отец так и говорил.   Два желания боролись внутри: спрятаться или подойти ближе.   Прятаться было негде.   Шаг. Ещё один. Та, разумеется, заметила, что за ней следят, но глаз не поднимала. Хотелось сказать хоть слово, лишь язык прилип к нёбу. Мэй вросла в пол рядом с осуждённой.   Внезапно — сухой хлопок по макушке. Она вздрогнула. Заскрипели доски под ногами. Взметнув голову, Мэй встретила обманчиво приятный взгляд матушки Кинуё — забыла, что смотреть в глаза запрещено. Та отложила веер в рукав.   — Что за дерзость? — тихо, но так, что хуже грома.