Овертайм

«Ты слышал? Ей, кажется, нужен мотив! Я не особо верю в мотивы! Без мотива всё гораздо страшнее»

— Билли Лумис.

***

      В хрустальном кубе частного дома Холландера пахнет чесноком и маслом гхи. Нож упруго пружинит, скользя по подсохшей корочке багета с хрустом и оставляя на разделочной доске ровные линии.       Пальцы пахнут базиликом, а на левом предплечье — чуть выше того места, где перчатка обычно натирает запястье до крови — пылает синяк после силового от центрового из Торонто. Сегодня они играли грязно, и Холландер чувствует себя крайне помято, хоть Монреаль и одержал победу — радости нет. Шейн мнет пальцами листья, ощущая, как эфирное масло липнет к подушечкам, и на секунду опускает веки, выдыхая.       В гостиной, на огромном экране, вмонтированном в стену из окаменелого дуба, кто-то истошно кричит.       Не стоит поддаваться панике. Это лишь звуковой фон. Белый шум для забитого кучей ненужной информации мозга после двухчасовой ледовой сессии. Какой-то дешевый слэшер, который Холландер подрубил по приходе, чтобы заглушить давящую тишину собственного дома, особенно причиняющую внутренний дискомфорт этим вечером. Он и сам не знает — почему именно. Все на своих местах, все как всегда, но срабатывает внутренняя чуйка.        Система умного дома сегодня вела себя как обиженная девчонка: датчики движения щелкали с задержкой, а сигнализация коротко пиликнула сама по себе два часа назад, когда Шейн заносил продукты из машины. Он тогда сбросил уведомление на своих эппл вотч, даже не глядя. Подумал — помеха. Быть может, какие-то радиоволны, магнитная буря, да хоть сам судный день — он слишком устал, чтобы копаться в причинах сбоя системы.        Холландер переворачивает лопаткой нарезанные черри на раскаленной сковороде; и масло шипит, выстреливая в воздух микроскопическими каплями. Шейн морщится, потирая кожу, на которой оседает пара брызгов, пока динамики разрываются от криков — на этот раз высоких, с надрывом, режущих слух сквозь шум вытяжки.        Шейн поднимает взгляд на экран, наблюдая за грудастой блондинкой, которая пятится по коридору, глядя в камеру с таким выражением, словно увидела господа бога или самого дьявола во плоти. Девчонка тяжело дышит, поводя руками в воздухе, упирается спиной в стену, глаза ее комично расширяются, явно силиконовая грудь соблазнительно колышется под тонкой майкой из-за часто вздымающейся грудной клетки; она размыкает пухлые губы, жирно разукрашенные матовой помадой, и…       Звук становится громче.       Без эффекта крещендо. Резко — скачком. Настолько неожиданно, что у Холландера сводит мышцы на шее, а виски сдавливает неприятной болью. Динамики ревут, когда блондинка вопит так, что стекла в панорамных окнах, выходящих в сумерки Монреаля, начинают мерзко вибрировать.       Сердце замирает на мгновение, но не от страха — от контраста. Всего секунду назад его мир был наполнен лишь уютной возней с едой, а теперь в дом ворвалась эта пленочная истерика.       Он втыкает нож в доску. Руки в масле и томатном соке. Идет к телевизору босиком по теплому полу с подогревом, ощущая собирающийся под пятками иллюзорный холодок. Находит пульт. Тычет в кнопку отключения звука.       Звенящая тишина обрушивается на уши, как вакуум. На экране блондинка беззвучно разевает рот, и некто в черной маске заносит над ней нож. Шейн смотрит на это с каменным лицом, хмуро сводя брови к переносице, а затем переводит взгляд на динамики, висящие в углах под потолком.       — Что за херня? — голос звучит глухо; и эхо, отраженное от стекла, возвращает его обратно.       Он делает шаг к стене с сенсорной панелью управления домом. Пальцы оставляют на матовом стекле жирный отпечаток. Шейн стирает его тыльной стороной ладони и заходит в настройки аудиозон. Уровень громкости в гостиной стоит на «14». Он не включает громче «7» никогда, потому что не любит шум, считая его потерей контроля.       Громкость переключается на «0», и… палец замирает над панелью.

Последнее изменение громкости: 21:41:22.

Устройство: удаленный доступ.

      Кто-то был в его системе.       Входная дверь — в трех метрах справа. Массивная, все из того же окаменелого дуба, с открывающимся по отпечатку пальца замком. Вокруг дома — датчики движения, зажигающие свет на дорожках. Шейн знает — они должны гореть. Сейчас уже темно, поздняя монреальская осень, фонари включаются автоматически в 21:30.       Он медленно поворачивает голову к окну.       За стеклом — темнота. И ни одного огня на дорожках.       — Да твою ж мать, — выдыхает Шейн, протягивая руку к карману спортивных штанов, где лежит телефон. Найти приложение сигнализации. Сбросить. Вызвать охрану. В голове уже прокручивается схема: код, пин, кнопка тревоги.       В этот момент звонит домофон.       Резкий, требовательный и металлический звук «бррр», от которого судорожно напрягаются лопатки и поднимаются плечи.       Холландер замирает. Пялится на панель домофона, вмонтированную в стену рядом с дверью. На маленьком экране должна высветиться картинка с камеры у ворот.       — Кто там? — голос выходит хриплым, и он прочищает горло, делая шаг вперед.       В ответ лишь тишина. И только гудки домофона продолжают врезаться в гнетущую атмосферу, раз за разом.       Он делает еще шаг. Пол под ногами кажется липким. Взгляд падает на пульт от телевизора, валяющийся на диване из белой кожи, а следом и на экран, где тип в криповой маске зверски измывается над красивой девчонкой.       Его телефон вибрирует.       Сообщение.       Шейн достает гаджет, снимает блок трясущимися пальцами. На экране — уведомление от системы умного дома: «Изменение настроек камеры периметра. Отключено: 21:43:11».       Камеры отключены три минуты назад.       В тот самый момент, когда он резал багет и слушал, как кричит блондинка.       Он поднимает взгляд на домофон, продолжающий противно трезвонить, негативно воздействуя на воспаленный мозг, — и трель тут же обрывается.       А затем экран загорается сам.       Без нажатия кнопки. Без его касания.       На нем — зернистое изображение в черно-белом варианте с камеры у ворот. И там, на фоне осенних деревьев, величественно возвышается незнакомая ему фигура.       Широкоплечая. Мощная. Человек в черном капюшоне от плотной безрукавки стоит, задрав голову, и смотрит прямо в объектив. Шейн мало что может разглядеть детально — тень падает, скрывая большую часть, но он видит… сука, вот же сука. Он видит эту ебучую фриковскую маску Крика из фильмов ужасов.        Странный тип, не отрывая взгляда от камеры, поднимает руку, показывая смартфон с открытым на нем приложением управления умным домом.       Делает шаг вперед.       Свет на дорожках не загорается.       Они отключены.       Этот человек — он внутри системы.       Телефон Шейна вновь вибрирует. На экране — сообщение от неизвестного номера.       Всего два слова: «Привет, капитан».       Холландер чувствует, как холодный пот выступает на пояснице, а где-то в глубине души скребутся паника и зарождающийся животный страх.       Он выдыхает, со свистом выпуская воздух из легких. Телефон в ладони — мокрый, скользкий от масла и пота, но Шейн сжимает его так, что защитка опасно хрустит. Пятки скользят по теплому полу, пока он пятится, не отрывая взгляд от черного прямоугольника домофона. Там, где секунду назад был этот человек — эта тень с белой маской и телефоном в руке, — теперь только надпись «нет сигнала».       Шейн не помнит, как оказывается на кухне, — просто в какой-то момент его лопатки упираются в холодный торец столешницы из черного гранита, а пальцы левой руки панически шарят по ящику с ножами, выхватывая один из них — с тяжелой рукоятью, остро заточенным лезвием и идеальным изгибом.       Он перехватывает нож поудобнее. В голове — белый шум, сквозь который прорываются обрывки мыслей: «Кто это? Фанат? Да, скорее всего. Тупой фанат, который взломал вай-фай и теперь чувствует себя просто охуительно, загнав одного из известнейших хоккеистов НХЛ в своего рода психологический хоррор. Или хейтер? После плей-офф многие мудаки писали, что придут поквитаться с капитаном «Монреаля». Но такое часто пишут в запале ярости. Это ничего не значит. Так ведь?».       Он делает шаг в сторону окна, но тут же останавливается, потому что за стеклом — чернота. И в этой черноте может быть кто угодно.       Откуда у этого ублюдка доступ?        Умный дом. Гребаный умный дом, который он поставил, потому что продвинутый, потому что удобно, потому что миллионный контракт требует, чтобы все было «интеллектуально». Интеллектуально. Твою мать.       Холландер смотрит на горящий экран телефона, требующий действия. Пальцы набирают «911», попадают не по тем цифрам, стирают и набирают снова.       Но тапнуть на вызов не успевают.       Поступает входящий вызов. Неизвестный номер — цифры, отчаянно пульсирующие белым на черном.       Шейн пялится на него, затем переводит взгляд на нож в другой руке, следом — на домофон, по-прежнему показывающий «нет сигнала».       Сдвигает зеленый ползунок вправо.       Подносит трубку к уху. Молчит и слышит лишь себя — частое дыхание, слишком громкое сердцебиение, шум крови в ушах; и где-то на фоне, очень далеко, словно из динамиков, которые он выключил, — приглушенный, искаженный крик.       — Ты быстрее, чем я думал, — голос в трубке бархатный, густой и тягучий, как карамелизированный мед. С хрипотцой и томной вкрадчивостью, заставляющей мышцы живота сократиться от… предвкушения? Какого…        — Ты кто, мать твою? — Шейн не узнает себя — сиплого и раздраженного, с какой-то жалкой ноткой в интонации и скрытым интересом, который он невероятно нехотя отчаянно пытается задавить, но — тщетно.        — Оу, — голос в трубке растягивает гласную, пробуя ее на вкус. — Как грубо. На льду — один, по телефону — другой. Я разочарован, капитан.       Последнее слово он произносит так, будто держит его под языком, как леденец. Обсасывает со всех сторон.       — Я звоню копам, — Шейн делает шаг к стене, где висит панель управления. Нож все еще в руке. Он чувствует, как рукоять впивается в ладонь. — И если ты не свалишь с моего участка за десять секунд, они...       — Не будешь ты звонить в полицию, — перебивает голос спокойно и уверенно.       Шейн замирает.       — Потому что если бы собирался, — человек на том конце провода делает паузу, выдыхая — почти мурлыча, — ты бы уже это сделал. Вместо этого — слушаешь меня.        Шейн замирает. Смотрит на панель в трех шагах.       — Тебе интересно, — продолжает голос. — Ты хочешь узнать, кто я и что будет дальше. Хочешь узнать, как я получил доступ к твоему дому. Так ведь? Хочешь, я выключу свет? Или сигнализацию? А может мне просто разблокировать двери и познакомиться с тобой лицом к лицу?       — Ты не можешь, — Шейн чувствует, как бессмысленные слова царапают слизистую глотки. — Система...       — Ах, да. Твоя хорошенькая система, которую ставят все богатые мальчики, думающие, что кнопки спасут их от реального мира, — голос становится мягче. — Я просто хочу поиграть.       — Отъебись от меня, — Шейн буквально выплевывает эти слова, начиная закипать. — У тебя пять секунд, пока я...       — Тринадцать ножей на твоей кухне, Шейн, — незнакомец перебивает его, не повышая тона. — Три в ящике у мойки, шесть в магнитном держателе, остальные — в деревянной колодке у плиты. Ты взял тот, что был в ящике. Вустхоф, двадцать сантиметров. Хороший выбор. Немцы знают толк в стали.       Шейн смотрит на лезвие ножа в руке, на котором отражается его собственное лицо — белое, с темными провалами глаз, напряженной линией челюсти и раздувающимися от злости ноздрями.       — Я знаю о тебе все, — голос в трубке понижается до почти интимного шепота. — Знаю, где ты играл в юниорах и как называешь свою клюшку. Знаю, что ты ешь на завтрак и ужин, как редко балуешь себя действительно вкусной едой, предпочитая жевать траву и глотать смузи, и… знаю, как давно ты не общался ни с кем, кроме своей семьи и команды. Когда ты последний раз трахался, капитан? — мурлычет незнакомец, хрипло посмеиваясь.       Холландер гулко сглатывает.       Это уже слишком.       — Я просто хочу поиграть с тобой, — голос снова становится ласковым, смещая фокус внимания. — В одну очень интересную игру.       — Пошел ты, — выдыхает Шейн, но без прежней жесткости.       — Игра на желание, — незнакомец его либо не слышит, либо делает вид. — Правила простые: я задаю вопрос — ты отвечаешь. Три верных ответа — супер приз. Если нет...       Пауза.       — Я заберу то, что принадлежит мне.       — Я вызываю копов, — заезженно повторяет Шейн, делая шаг к панели, но ноги вдруг становятся ватными, а телефон в руке — тяжелым, как якорь.       — Вызывай, — легко соглашается голос. — Но пока ты будешь набирать номер и объяснять диспетчеру, что какой-то псих взломал твой вай-фай и пугает тебя, я успею войти. Твоя дверь открывается с моего телефона, Шейн. Я уже в твоем доме.       — Нет, — Шейн слышит, как собственный голос ломается. Он сглатывает. — Ты у ворот. Я видел.       — О, — в интонации проскальзывает улыбка. — Ты про наше знакомство? Мы уже перешли на новый уровень, — глаза Шейна застилает мутная пелена от раскатистого и низкого смеха собеседника. — Камеры отключены, капитан. Я могу быть где угодно. Я могу быть...       Он замолкает.       На секунду Холландеру кажется, что звонок оборвался. Он смотрит на экран — вызов продолжается. Секунды идут. 03:42. 03:43.       — Я могу быть у тебя за спиной, — шепот в трубку. Близко. Настолько, что вдоль позвоночника пробегают мурашки, а волосы на затылке встают дыбом.       Шейн резко оборачивается, выставляя нож перед собой.       Никого.       Только его отражение в матовом стекле духовки. Бледное лицо, бегающий взгляд и лезвие, направленное в пустоту.       В трубке — тихий, довольный смех. И Холландеру впору ненавидеть себя за это, но от него приятно отзывается внутри что-то давно забытое и задавленное матчами и тренировками.       — Расслабься, — произносит незнакомец. — Ты в безопасности. Пока что. Жду, когда будешь готов. Я вежливый.       — Ты больной ублюдок, — выдыхает Шейн. Нож в руке дрожит. Он замечает это и сжимает рукоять сильнее, до хруста в суставах.       — Возможно, — тон становится явно довольным. — Но тебе ведь нравится, когда тебя называют хорошим мальчиком, правда? Когда хвалят, хлопают по спине и говорят «отличная работа, капитан»? Тебе так нужно быть уверенным в том, что ты делаешь все правильно. Необходимо подтверждение собственной исключительности, так? Ты любишь комплименты, Шейн. Любишь, когда кто-то сильный ведет тебя, направляет и… восхищается.       Шейн молчит. Горло сдавливает спазм.       — А мне вот интересно, — продолжает незнакомец, заставляя Холландера не без труда перевести дыхание и вжаться поясницей в столешницу. — Как поведет себя мой милый маленький мальчик, когда его умный дом станет ловушкой? Когда свет погаснет? Упс.       В тот же миг люстра над головой моргает — и кухня погружается во тьму. Лишь свет от телефона падает на лицо Холландера снизу, делая его похожим на восковую маску. Стеклянные фасады шкафов отражают испуганный взгляд. Множество глаз. Множество лиц. Все — его.       — Играем? — спрашивает голос. Чарующий, соблазнительный. Таким зовут в постель, укутывают в пуховое одеяло и шепчут на ухо то, отчего закипает кровь и плавится мозг.       Шейн стискивает трубку, облизывая нервно губы, и вжимает подушечки пальцев в рукоять, упираясь взглядом в темноту перед собой. Где-то глубоко, под бронебойным слоем наращенного суровыми хоккейными годами льда, расползается то невероятное и запретное, в чем стыдно признаться даже самому себе — мысленно, — не говоря уже о том, чтобы произнести это вслух.       Реакция его тела и помутненного рассудка на этого крипового ублюдка пугает больше, чем темнота.       — Играем, — выдыхает Холландер, не до конца осознавая на что соглашается.       Сверху скрипят половицы.       Звук идет из спальни — оттуда, где кровать с бельем из темно-синего египетского хлопка, где на тумбочке стоит фотография — он с родителями после драфта, где в стенном шкафу висит джерси, пахнущее лавандой и — отдаленно — потом, в углу стоит пара клюшек, а на столе у стены возвышается аккуратная стопка книг рядом с открытым ноутбуком. Скрип. Противный. Так передвигаются, когда не хотят, чтобы кто-то услышал, либо же — напротив, когда во всеуслышанье заявляют о себе.       Шейн вжимается задницей в край столешницы. Гранит впивается в копчик через тонкую ткань домашних штанов. Тело само выбрало позицию — спина защищена, нож перед собой, свет только от экрана телефона — горит ровно, выхватывая из темноты пальцы, побелевшие от грубой хватки на рукояти.       В трубке — смех.       Низкий, хриплый и невыносимо сексуальный. В другом месте и в другое время — Шейн с удовольствием закрыл бы глаза и позволил себе провалиться в него, как в горячую ванну после матча, когда мышцы отпускает, а кости становятся жидкими. Сейчас же этот смех лишь заставляет его внутренности предательски сжаться, а пах — отозваться короткой, постыдной вспышкой.       — Слышишь? — произносит голос не без удовольствия. — Дом дорогой, а пол скрипит. Ирония.       — Тебе лучше уйти, — выдавливает Шейн. Губы пересохли, язык прилипает к нёбу. — Мои друзья… приедут, — он намеренно блефует, не слыша себя со стороны и не понимая, что мяучит как-то слишком уж жалобно в трубку. — Они будут здесь через полчаса.       — Через полчаса, — незнакомец пробует эти слова на вкус, перекатывая их. — Ты врешь. Джей-Джей в Квебеке у матери, а Хейден на свидании с любимой женушкой. Они не приедут. Ты будешь один. Весь вечер.       Шейн закрывает глаза на секунду. В темноте век вспыхивают красные круги. Когда открывает — тьма вокруг становится плотнее.       — Ты боишься, — голос становится мягче и вкрадчивее. — Это нормально. Но ты согласился сыграть, капитан. А я не люблю, когда отказываются от своих слов.       — Я не боюсь, — слова вылетают сами. Слишком быстро. Слишком громко.       И снова смех.       Незнакомец явно знает, что Шейн врет. И наслаждается этим.       — Какой же ты, — он делает паузу, и в этой паузе слышно, как на том конце облизывают губы, — красивый. Веснушки темнеют, когда ты злишься? Или когда паникуешь? Никак не пойму.       Шейн молчит. Чувствует, как щеки начинают гореть. Черт бы побрал это все.       — Ты покраснел, — голос удовлетворенно тянет гласные. — Я вижу.       — Ты не можешь видеть, — Шейн цедит это сквозь зубы. — Камеры отключены.       — Ну, у меня все еще есть глаза.       Шейн медленно поворачивает голову к окну. Если прищуриться... нет. Нет-нет, все нормально. Ничего. Беспросветное, абсолютное — ничего. Только отражение собственного лица, кажущегося белым пятном на фоне сумрака.       — Да ладно, — голос снисходительный, почти отеческий. — Расслабься. Я просто играю. Ты же любишь играть, Шейн. Твоя жизнь — сплошная игра. Шайба, клюшка, ворота. А теперь — новая игра. Правила простые.       Шейн перехватывает нож. Лезвие поблескивает в свете телефона.       — Я описываю фильм, — интонация становится деловитой и скучающей, как у комментатора перед вбрасыванием. — Ты говоришь название. Три вопроса — три ответа. Проще некуда.       — Я не смотрю фильмы ужасов, — слова слетают с губ с хрипом.       — О, — незнакомец замолкает всего на секунду, а затем посмеивается — хищно и довольно, наверняка скалясь. — Как жаль, — ни грамма сожаления, лишь предвкушение. — Тогда тебе будет сложнее. Но я не против выиграть.       Слово «выиграть» он произносит так, словно речь идет не о дурацкой викторине. Будто на кону стоит что-то, что Шейн даже не хочет представлять.       — Ты готов, капитан?       Холландер сглатывает. Горло сухое. Язык пробует собрать слюну, но натыкается лишь на горький привкус разливающейся по слизистой оболочке паники.       — Готов, — выпаливает он на одном дыхании.       — Хороший мальчик, — голос на том конце провода вновь становится ласковым. И от этой простой фразы, вкинутой тем, кто полностью контролирует всю ситуацию и держит его на коротком поводке, по телу проходит приятная дрожь. Он ненавидит себя за то, что чувствует. И не может перестать. — Первый фильм. Маленький мальчик садится с матерью в такси, за рулем которого находится серийный убийца. Тот убивает ее и заставляет ребенка хоронить тело. На долгие годы мальчик становится марионеткой в руках психопата.       Шейн слушает. В темноте кухни его глаза привыкают к отсутствию света, и он начинает различать силуэты — стулья, стол, барная стойка. Все на своих местах. Все знакомое. Но сейчас эти силуэты кажутся ему чужими, подстерегающими.       — Ну? — голос торопит мягко. — Я жду.       — Я не знаю, — слова вылетают сдавленно.       — Не знаешь или боишься ошибиться?       — Не знаю.        — Жаль, — незнакомец вздыхает показательно разочарованно, но не скрывает какого-то извращенного удовольствия от допущенного промаха. — Тогда первый раунд за мной.       — Это нечестно, — Шейн слышит, как его голос ломается. — Я не смотрю это дерьмо.       — А зря, — задумчиво тянут ему в ответ. — Мог бы подготовиться. Но ты предпочитаешь хоккей. Лед. Скорость. Силовые приемы. Я смотрел твои последние игры, Шейн. Ты жесткий и агрессивный. Идеальный. Когда ты въехал в того центрового плечом и прижал его к борту — он сжался. Что ты почувствовал в тот момент?       Шейн упрямо молчит, нервно пожевывая нижнюю губу. Он помнит тот момент. Помнит, как хрустнул пластик, как парень упал, как трибуны взревели. И как пиздецки сладко стало на душе.       — Можешь не отвечать, — хмыкает незнакомец. — Тебе понравилось. Ты улыбнулся, потому что судья не выписал штраф. Я все видел. Твои глаза стали темнее, веснушки — ярче, а сам ты…       — Заткнись, — выдыхает Шейн почти шепотом, перебивая.       — Второй фильм, — голос покорно перескакивает на другую тему. — Мать и сын переезжают в новую квартиру. Мальчик испытывает трудности в общении со сверстниками, поэтому его мать дарит ему необычную… куклу. Вот только она оказывается бракованной — и начинает убивать.       Шейн кусает губы, по рукам пробегают мурашки. Он смотрит прямо перед собой — в сторону гостиной с кожаным диваном и плазмой, едва ли в состоянии связно мыслить.       — Ну? — терпеливое подстегивание вырывает из забытья.       — Детские игры, — выдыхает Шейн, не веря, что вообще это говорит. Он помнит этот фильм. Помнит, как в двенадцать лет смотрел его в летнем лагере, прижавшись к спине соседа по койке, и потом месяц боялся темноты.       — Замечательно, — тянет незнакомец, посмеиваясь. — А говорил, не смотришь.       — Смотрел в детстве, — Шейн сглатывает. — Это было давно.       — Память тебя не подвела. Умница, — нежно мурлычет незнакомец. — Один-один.       Холландер выдыхает, не понимая — почему это дерьмовое равенство вызывает в нем облегчение, почему он хочет выиграть в этой дурацкой игре.       — Третий фильм, — голос становится серьезнее и тише, заставляя Шейна инстинктивно вжаться глубже в гранит. — Молодой человек возвращается домой после игры. Он один, готовит ужин. Никто не приедет. Кто-то взламывает его систему умного дома. Выключает свет. И начинает играть с ним.       Шейн перестает дышать.       — В доме темно, — голос опускается до интимного шепота. — Парень берет нож и стоит на кухне, прижавшись спиной к шкафчику. Слышит, как наверху скрипят половицы.       Скрип.       Сверху. Снова.       Медленный, протяжный. Кто-то идет по коридору второго этажа. Прямо над головой Шейна.       — Слышит шаги, — шепчет незнакомец в трубку. — И понимает, что не один. Что тот, кто играет с ним, уже давно внутри.       Холландер поднимает голову к потолку. Понятное дело — не видит ничего и никого, но кожей чувствует постороннее присутствие. Кто-то стоит там, в нескольких метрах над его головой, и в любой момент может сорваться и сбежать вниз по лестнице, преодолеть расстояние между ними, занести нож, как в том дурацком фильме с блондинкой; и пугаться, кричать и звать на помощь — будет уже он.       — Название, Шейн, — незнакомец одной интонацией обласкивает каждую букву его имени. — Назови фильм.       — Этого фильма не существует, — шепчет Холландер. Губы не слушаются.       — Существует, — улыбка в ответ. — Я пишу его прямо сейчас. И ты в главной роли.       Наверху — еще один шаг, вызывающий мерзкий скрип.       Шейну преувеличенно кажется, будто прямо сейчас этот крепкий пол прогнется под чужим весом, и оттуда, из темноты, явится рыцарь судного дня в тяжелых ботинках, облепленных монреальской грязью.       — Название, — незнакомец настаивает мягко. — Или ты проигрываешь.       — Я не знаю, — шипит Холландер сквозь зубы.       — Знаешь, — голос становится жестче, и по телу Шейна пробегает мелкая дрожь. — Твое тело знает. Спроси у него, Шейн. Оно честнее тебя.       Сердце колотится бешено, грозясь проломить грудную клетку. Тело дрожит, но не от холода. И не от страха вовсе.       — Один дома, — бормочет он неуверенно, понимая запоздало, что ляпнул несусветную чушь.       На несколько долгих мгновений в трубке воцаряется тишина.       А затем — смех. Шейн хмурится, ощущая, как нож в руке становится бесполезным куском металла. Что вообще он может против этого психа? Тот уже загнал его в угол, проникнув в дом и разобравшись с системой безопасности так легко и просто, словно ее и не было, словно он насмехался над попытками Холландера оградиться от мира и угроз извне.       — Охренительно, — хохочет незнакомец с неприкрытым удовольствием. — Ты и правда сказал это.       Холландер лениво моргает, не в силах совладать с тем, как уголки губ сами собой дергаются вверх. Ладно, у него, скорее всего, и впрямь паническая атака. Иначе и быть не может. Именно поэтому он совершенно по-идиотски пялится в темноту и давит улыбку. Так ведь? Да?       — Это не фильм ужасов, — произносит он, и голос дрожит.       — Для Кевина Маккаллистера — точно нет, — смех незнакомца оседает, превращаясь в довольное урчание. — Но ты выиграл. Два-один. Поздравляю, капитан.       — Что я выиграл?       Незнакомец в трубке молчит слишком долго, и кровь в жилах Шейна успевает сменить направление. В темноте кухни его собственное дыхание звучит как у загнанного зверя — рваное, слишком громкое, со свистом на выходе, который он не может подавить.       Всего одно слово — хриплое и низкое, вибрация от которого, кажется, проходит сквозь динамик и барабанную перепонку, стекая вниз по позвоночнику, — меняет все. Голос звучит хищно. Не как у зверя, рычащего на добычу. Как у того, кто уже держит ее зубами за горло и просто наслаждается вкусом.       — Жизнь.       Холландер рвано выдыхает, выпуская весь кислород из легких разом. Ребра складываются гармошкой, а в груди образуется вакуум, который тут же заполняется чем-то горячим, густым и запретным. Он вжимается задницей в гранит сильнее, и холод уже не спасает — потому что жар идет изнутри, откуда-то из-под грудины, где у нормальных людей встроен страх.       Никакого страха Шейн не чувствует. Эта игра в кошки-мышки лишь раззадоривает, вбрасывая адреналин в кровь.       Вкинутое слово попадает прямиком в солнечное сплетение, и Шейн опускает тяжелые и мокрые от испарины веки, под которыми тут же вспыхивают алые всполохи. Пальцы, сжимающие нож, расслабляются ровно настолько, чтобы лезвие не выпало, но и не причинило вреда. Мышцы живота сокращаются судорогой, и он ловит себя на том, что захватывает зубами нижнюю губу и ощущает рецепторами привкус меди.       Это не страх — абсолютно точно. Тот заставляет покрываться холодным и липким потом, под ним мышцы цепенеют, а самому хочется сжаться в комок и исчезнуть. Здесь… нечто другое. То самое, когда внутри разгорается нечто запретное и вожделенное, чему нет названия в словаре хоккеиста, у которого весь мир — это лед, шайба и счет на табло.       Это когда ты понимаешь, что согласен на любую игру, лишь бы этот голос продолжал говорить.       Щелчок.       Вызов сброшен.       Шейн открывает глаза. Секунда — беспросветная и густая темнота, которую можно резать ножом. Другая — и мир взрывается светом.       Люстра над головой загорается резко, без плавного включения. Подсветка на кухонных шкафчиках режет сетчатку. Торшер в гостиной, который он никогда не включает, потому что не любит желтый свет, вспыхивает ярко-оранжевым, будто кто-то щелкнул всеми выключателями разом — просто потому что может.       Умный дом разбудили.       На разделочной доске валяются томаты, багет забыт, а чеснок теперь пахнет так, что к горлу подкатывает тошнота.       Он смотрит на свои руки. Они не дрожат. Это странно. Они должны дрожать. Должны. Но вместо этого в них — странная, неведомая доселе уверенность.       Еще секунда уходит на то, чтобы бросить нож в раковину — звон металла о нержавейку режет слух, — и рвануть к лестнице.       Ноги сами несут его наверх. Босиком по теплому полу, затем по ступеням — он считает их каждую ночь, когда поднимается спать, но сейчас они проскальзывают под пятками, из-за чего Холландер матерится, чуть было не растягиваясь в пролете.       Коридор второго этажа встречает его тем же ярким светом. Все лампы горят. Бра на стенах, потолочные споты; даже та маленькая лед-лента, которую он повесил зачем-то над фотографиями. Светло, как в операционной.       Дверь в спальню открыта.       Шейн влетает внутрь, выставляя руки перед собой — глупый, бесполезный жест, потому что если там кто-то есть, то этот кто-то не будет ждать, пока капитан «Монреаль Метрос» примет боевую стойку.       Никого.       Кровать застелена. Ни единого грязного следа на полу. Вещи на столе расставлены в том же аккуратном порядке, что и были. На тумбочке — электронная книга на зарядке, рядом фотография с родителями и стакан воды. Все на своих местах. Все как всегда.       Кроме шкафа.       Дверца, за которой висят игровые джерси, распахнута настежь. И одна вешалка пустует, так и притягивая взгляд, заставляя глаз нервно дернуться.       Шейн подбирается осторожно, но половицы под ногами все равно издают противный скрип, который он слышал еще снизу.       Джерси, в котором он выходил на лед в прошлом сезоне, когда сделал хет-трик в овертайме, когда трибуны кричали его имя, когда он поднял клюшку над головой и свет софитов ударил в спину с вышитой фамилией и номером «24», — нет.       Нет.       Пальцы находят край оконной рамы рядом со шкафом. Окно распахнуто. Створки ушли в стороны, и холодный осенний воздух врывается в комнату и шевелит шторы, которые Шейн открывает крайне редко, потому что не любит саму мысль, что кто-то может увидеть его со стороны.       Он наклоняется вперед, опираясь ладонями на подоконник. Свежий ветер обдувает лицо и сушит губы, но не выгоняет из головы пагубные мысли, когда Холландер смотрит на ворота — металлические, кованые, с автоматическим приводом; сейчас они открыты. Не взломаны, а открыты. У кого-то есть код. У кого-то есть доступ ко всему его блядскому дому и к нему самому.       И этот кто-то стоит чуть поодаль в свете фонарей и смотрит прямо на него.       Шейн замирает, гулко сглатывая. Фигура не движется и не прячется. Стоит, как изваяние, вросшее в асфальт.       Черная безрукавка облегает широкие плечи и развитую грудную клетку, обнажает сильные руки; и Шейн видит и чувствует эту мощь даже отсюда, с высоты второго этажа. В одной руке — нож. Не кухонный, кажущийся обычной зубочисткой в сравнении, которым он резал багет. Увесистый, темный, с лезвием, которое должно быть тяжелым, как гребаная кувалда. В другой — синяя ткань, болтающаяся на ветру, и Холландер узнает ее сразу, потому что знает каждую нитку, каждую складку.       Его джерси.       Лицо скрывает маска. Крик. Вытянутая морда призрака с черными провалами глаз и рта, которая смотрит прямо на него. Смотрит снизу вверх, и даже на расстоянии Шейн чувствует этот взгляд нутром. Тяжелый. Спокойный. Голодный.       — Что за... — выдыхает Холландер. Голос ломается на полуслове, потому что фигура снизу поднимает руку с джерси.       Неторопливо.       Так плавно, что можно проследить, как пальцы сжимают ткань, как синее с белым собирается в складки на чужой ладони; ткань ползет выше — к лицу, скрытому маской.       Дыхание перехватывает окончательно и бесповоротно. Легкие отказываются работать, а сердце пропускает удар, чтобы в следующую секунду разбиться о ребра с такой силой, что темнеет в глазах.       Фигура прижимает его джерси к месту, где под маской должны быть ноздри и губы. И замирает.       Вдыхает.       Шейн тупо пялится на то, как чужой человек наполняет легкие его запахом. И у него непроизвольно подкашиваются колени, потому что внизу живота разливается обжигающее тепло, которое не имеет права быть здесь. Не сейчас. Не когда какой-то урод в маске смерти пробирается к нему в дом с ножом наперевес, играет с ним в дурацкие игры и ворует его личные вещи.       Он хватается за оконную раму, чтобы не упасть. Пальцы скользят по дереву, ногти впиваются в краску. В горле пересохло, и единственный звук, который он может издать — это хриплый, сдавленный выдох, похожий на стон.       Крик отрывает джерси от лица, и ткань медленно опадает, расправляясь на ветру. Белая маска с пустыми глазницами смотрит на него ровно и спокойно, со знанием. Он знает, что Шейн сейчас чувствует. Знает и наслаждается этим.       Незнакомец делает шаг назад.        Нож в опущенной руке поблескивает в свете одинокого фонаря. Джерси — во второй, прижато к бедру, чужое и украденное, но почему-то в этих сильных руках оно выглядит правильнее, чем когда безучастно висело в шкафу.       Еще шаг. Тени от деревьев смыкаются над фигурой, но Шейн все еще видит — широкие плечи, мощные руки, крепкие бедра. Походка — плавная и хищная.       Крик поворачивается. И уходит.       Не бежит. Не прячется. Просто идет по темной улице — с его джерси в руке и ножом, который покачивается в такт шагам; и исчезает в темноте между деревьями, как будто его никогда и не было.       Ветер треплет волосы Холландера, остужает лицо, но внутри — пожар, который не потушить. Пальцы впиваются в подоконник, костяшки белеют, мышцы спины застывают в напряжении. Он смотрит туда, где только что стоял незнакомец, и в голове — одна мысль, четкая, ясная и пугающая своей простотой.       Он вдыхал мой запах.       Как какое-то животное, как…       Блядство.       Он отрывается от окна. Делает шаг назад. Затем еще один. Спина упирается в открытую дверцу шкафа, и он замирает, глядя на пустую вешалку, которая все еще раскачивается.       Телефон в кармане штанов вибрирует.       Шейн достает его. На экране — сообщение от неизвестного номера.

« Ты пахнешь адреналином. Мне нравится. »

      Он смотрит на эти слова. Перечитывает их снова и снова. Пальцы сами печатают ответ, и он не останавливает себя, не думает, не анализирует — просто делает. « кто ты »       Ответ приходит через несколько секунд, и Холландер зависает над экраном, кусая губы и упираясь взглядом в несколько простых слов, переворачивающих все внутри него:

« Твой ночной кошмар. »