Овертайм

«Есть определенные правила, которые необходимо соблюдать, чтобы выжить в фильме ужасов. Например: №1. Ты никогда не должен заниматься сексом. Расслабился — считай, уже покойник. Секс всегда заканчивается смертью»

— Рэнди Микс.

***

      Шейн почти убедил себя, что это был нервный срыв. Галлюцинация на фоне перетренированности. Мозг спортсмена — штука тонкая, когда тело работает на пределе, а кортизол зашкаливает; сознание может выкинуть любой фортель.        Но джерси в шкафу не материализовалось из пустоты на освободившемся месте, да и сообщения сохранились.       « Ты пахнешь адреналином. Мне нравится. »       Он перечитывал их каждый вечер. Смотрел на экран, пока глаза не начинали слезиться, пока самому не становилось тошно от себя. Большой палец зависал над клавиатурой, и он одним лишь усилием воли заставлял себя отбрасывать телефон на соседнюю подушку; переворачивался на живот и зарывался лицом в прохладное белье, пытаясь вытравить из башки чертов вкрадчивый голос с манящей хрипотцой.       Не получалось.       Тренировки помогали. Лед — лучшее лекарство от любой душевной херни. Когда шайба на крюке, когда соперник вдавливает в борт, когда легкие горят от недостатка кислорода, а мышцы тянет от нагрузок — внутри не остается места ни для чего другого.       Но каждый раз, когда он возвращался домой, заходил в прихожую и смотрел на панель управления умным домом, — в груди поднималась тошнотворная и липкая волна некоего предвкушения и… ожидания? Господи, блядь.       Он сменил все пароли. Вызвал специалиста по безопасности, который проверил систему, пожал плечами, пробубнил что-то про «критические уязвимости стандартных протоколов» и «рекомендацию установить дополнительный файрвол». Установил. Потратил несколько тысяч долларов. Чувствовал себя умным. Чувствовал себя защищенным.       Чувствовал себя идиотом, потому что по ночам все равно не спал.       Семья звонила. Мать спрашивала, почему он такой дерганый последние три дня. Он врал — усталость, капитанская повязка давит. Джей-Джей и Хейден заезжали буквально вчера, но он сказал, что хреново себя чувствует, и не открыл дверь. Он бы не смог спокойно смотреть им в глаза вне льда, когда ему не на что отвлечься. Он бы не смог объяснить им ровным счетом нихуя из того, что чувствует.        И вот — третьи сутки. Тяжелая тренировка. Настолько тяжелая, что после финального свистка Шейн не помнил, как дошел до раздевалки. Мышцы горели, в коленях хрустело, правая ключица ныла после столкновения с новичком, который решил доказать, что достоин места в основе. Холландер даже не огрызнулся. Просто откатился в сторону, сел на скамейку и смотрел в одну точку, пока тренер трепался о тактике для следующей игры.       Дома он разделся уже в прихожей, скидывая форму на пол, прошел на кухню, выпил стакан воды — сегодня без брускетт и кино, увы — и поплелся в сторону ванной.

***

      Горячая вода, пар и запах геля с ментолом отключают мозг, заставляют почувствовать себя живым. Шейн стоит под тропическим душем, прижавшись лбом к прохладной плитке, и смывает с себя сегодняшний день — боль в мышцах, тревогу в груди; образ черной фигуры, который упорно не хочет уходить.       Вода стекает по лицу, слизывая с тела мыльную пену, пока он глубоко вдыхает и выдыхает, расслабляясь, позволяя себе несколько мгновений слабости.       Щелчок.       Свет гаснет.       Разом — везде. И под потолком, и над раковиной. И даже подсветка в зеркале, которая горит всегда.       Шейн рефлекторно дергается от неожиданности, вскинув голову, и гулко сглатывает. Перебои в подаче электроэнергии? Быть может, плохая погода? Сильный ветер мог просто… что он, блядь, мог?! В Монреале и правда весь день шел дождь, но не проливной. Не настолько, чтобы оставить без питания один из лучших районов.        Так. Ладно.       Думай, Холландер. Думай.       Он вырубает воду резким движением. В тишине, которая наступает после, собственное дыхание кажется ему оглушительным — у него вот-вот, ей-богу, случится паническая атака или вроде того, но… нет. К черту это все. Он не позволит каким-то идиотским мыслям одержать над собой верх. Не позволит же?       Холландер делает всего шаг, чтобы выйти из душевой кабины, и едва не улетает вперед лицом. Пятка скользит по плитке; и он взмахивает руками, пытаясь ухватиться за что-то, — пальцы нащупывают стеклянную дверцу. Шейн повисает на ней, чудом удержав равновесие.       Да какого хрена он такой неловкий?       — Твою мать, — выдыхает Холландер в пустоту, нашаривая вслепую полотенце и накидывая его на бедра; не вытираясь и не думая ни о чем, кроме одного — телефон. Телефон на раковине. Там, где он всегда его оставляет.       Пальцы шарят по мраморной поверхности, скользкой от воды и мыльной пены. Находят. Сжимают. Экран загорается, освещая его лицо снизу, выхватывая из темноты мокрые волосы, прилипшие ко лбу, расширенные зрачки и веснушки, которые на бледной коже выглядят еще ярче.       Фонарик. Включить фонарик.       Луч света разрезает темноту, вырывая из нее клочки реальности — край раковины, бутылочку с шампунем, мокрый кафель под ногами. Шейн крутит головой, освещая углы ванной. Никого. Только его отражение в зеркале — бледное, растерянное, с темными кругами под глазами.       Телефон вибрирует в руке.       Он смотрит на экран. Незнакомый номер. Но тот же самый.

« Как прошел день, капитан? »

      С губ Холландера срывается какое-то подобие нервного и истеричного смеха, потому что вот это — вот это наглое, спокойное «как прошел день» — выводит его из себя сильнее, чем любая прямая угроза. « я поменял пароль на системе, ублюдок », — пальцы дрожат, а буквы прыгают.       Ответ приходит через секунду.

« Знаю. Милый, кстати. «Hollander24». Ты серьезно? Даже ребенок угадает его с первой попытки. »

      Шейн стискивает зубы. Челюсть сводит так, что в ушах звенит. « чего ты хочешь »

« Увидеть тебя. Но для начала — просто поговорить. Ты в душе? Представляю. Вода стекает по шее и ключицам. Ниже. Кожа, должно быть, горячая после тренировки. Хочу прижаться губами к твоему бедру и попробовать тебя на вкус. »

« ты больной »

« Но тебя это заводит. »

      Шейн не отвечает. Потому что если бы это было не так — он бы уже набрал 911, вызвал полицию и сдал этого психопата с потрохами. Но он не набирает. Он стоит в темной ванной, мокрый, с телефоном в руке, и читает сообщения от человека, который взломал его дом, украл его вещь, который, возможно, сейчас смотрит на него через какую-то камеру, о которой Шейн даже не знает. И не предпринимает ровным счетом нихуя, чтобы хоть как-то выкарабкаться из этого дерьма. « чего ты хочешь », — пишет он снова, забивая каждую букву медленно и осторожно.       Ответ выбивает весь воздух из легких.

« Увидеть тебя изнутри. »

      Шейн выдыхает — рвано и громко. Телефон скользит в мокрых пальцах; и он едва успевает его перехватить, прижимая к груди так, будто это может защитить его от порочных фраз, которые уже въелись в сетчатку и отпечатались под веками.       Изнутри.       Он закрывает глаза. Спиной чувствует холодную плитку стены. Сердце бьется так сильно, что ему кажется, словно он грохнется в обморок.        Нет.       Не будет он бояться какого-то психа.       Холландер медленно разлепляет веки. Смотрит на экран смартфона. Зубы стиснуты так, что сводит скулы. В районе грудной клетки закипают злость и ярость. Часть его мозга, отвечающая за здравый смысл, запихивает поглубже в самую задницу неадекватное желание узнать, что будет дальше, и брыкается. « в прошлый раз ты сказал, что мы играем на желание. оно осталось за мной. я ведь выиграл. так? »       Пауза.        Слишком долгая, чтобы Шейн начал нервничать и крутить в голове единственную мысль: если он сейчас ответит «нет», то я вызову полицию. Я правда вызову.       Экран вспыхивает.

« Верно, капитан. »

      Холландер хмыкает. Не облегченно — скорее, с каким-то ожесточенным удовлетворением. Он перехватывает телефон удобнее; свет фонарика пляшет по стенам ванной, вырывая из темноты его собственные пальцы, побелевшие на корпусе. « тогда мое желание. я хочу, чтобы ты съебался из моего дома »       Он отправляет сообщение и замирает. Ждет. Тишина настолько плотная, что он слышит, как капли воды срываются с гусака и падают в раковину — кап-кап-кап, — отсчитывая время до ответа.       Телефон вибрирует.

« Надо же, какой плохой мальчик. »

      Он читает это медленно. «Плохой мальчик» — всего два слова, которые бьют под дых, вызывая необъяснимую, постыдную реакцию. Шейн чувствует, как лицо заливает жаром, и благодарит темноту, что не видит себя в данный момент, что ни одна живая душа не видит, как он реагирует на этот дурацкий трёп.       Следом — новое.

« Быть может, мне стоит наказать тебя, Шейн? Стоит напомнить, с кем ты разговариваешь и почему тебе надо быть вежливым? »

      В глотке пересыхает. Колени дрожат — от холода, облизывающего мокрую кожу, и от блядского желания поддаться.        Он не знает, что ответить. Одна его часть, отвечающая за инстинкт самосохранения, вопит: выключи телефон, запри дверь и вызови копов! Но другая — та, что вскрылась не так давно, которую он гасил в себе долгие годы, — хочет, чтобы голос в трубке сказал ему что-нибудь еще — вслух, а не текстом.       Шейн стискивает зубы и пишет в ответ, ненавидя себя за каждую букву: « и как ты собрался меня наказывать? »

« Зависит от того, как ты поведешь себя дальше. Можешь выйти ко мне прямо сейчас. Добровольно. И я сделаю для тебя исключение. »

      Исключение.       Он застревает на этом слове. Прокручивает его в голове, пробуя на вес и вкус. В глубине сознания складывается картинка — не четкая, но пугающе очевидная. Исключение — значит, не как со всеми. Значит, по-другому. Значит, то, что обычно заканчивается иначе, — для него, для Шейна, закончится не так.       Он не собирается разгонять мысль дальше и додумывать, как именно заканчиваются подобные сценарии. Серьезно. Ему и без того хватает головной боли.       Второе сообщение приходит, не дожидаясь ответного от Холландера. Оно короче и жёстче. Словно человек на том конце провода потерял терпение — или, напротив, решил открыть темную сторону, не требующую красивых оборотов.

« Или можешь остаться в ванной. Тогда я вышибу к чертовой матери эту дверь. Вскрою тебя, как консервную банку, и буду смотреть, как ты истекаешь кровью. У тебя красивые глаза, Шейн. Не позволяй им погаснуть. »

      Шейн выдыхает.       Бесшумно.       Воздух выходит из легких, диафрагма опускается, а ребра сжимаются, обхватывая пустоту изнутри. Он прижимается спиной к плитке и не дышит, представляя это. Не может не представлять. Лезвие — увесистое, которое он видел в руке мрачной фигуры под его окном. Холодный металл, прижатый к животу или горлу, где под кожей бьется синяя жилка.       И почему-то от этих мыслей у него не холодеют пальцы.       Внутри заполняет собой все запретное марево, которое он пытался залить холодным душем, забить тренировками, изгнать бессонными ночами. Оно не ушло. Оно все еще скрывается подо всем тем, что делает его собой, — живет, дышит и пульсирует в такт сердцу.       Шейн смотрит на дверь ванной.       Всего два шага — и он может повернуть эту ручку, выйти в коридор, спуститься по лестнице и открыть входную дверь.       Шейн нервно сглатывает вновь. « что значит исключение? »       Отправляет. Ждет.       Ответ приходит почти сразу — и от него у Шейна подкашиваются колени. Он сползает спиной по стене вниз, садится на холодный кафель, поджав ноги, и прижимает телефон к груди, как спасательный круг.

« Ты не умрешь сегодня, Шейн. Если будешь хорошим мальчиком. »

      Никто не называет его так, кроме этого психа. На льду он зверь. В раздевалке — капитан. В жизни — парень, который тащит на себе команду, семью, ожидания миллионов. Хороший мальчик — это не про него.       Но здесь и сейчас, когда незнакомый тип обещает ему жизнь в обмен на послушание, Шейн вдруг остро — почти болезненно — понимает, что хочет быть хорошим. Самым лучшим. Для него.       Рука тянется к двери сама по себе, когда он все же поднимается на ноги. Без команды мозгового центра.       Пальцы поворачивают ручку — холодный металл скользит под влажной кожей; и Холландер выходит в коридор босиком, ступая на деревянный пол и вздрагивая от контраста температур.       Сообщения больше не приходят.       Глухие и тяжелые удары сердца отбивают дробь в основании черепа, где шея переходит в плечи, где после тренировок всегда забиты мышцы, и массажистка говорит: «Мистер Холландер, вы слишком много держите в себе».       Сейчас он держит в себе всё.       Свет не включается. Умный дом молчит. Датчики движения, которые должны были зажечь бра на стенах, когда он вышел из ванной, — мертвы. Лишь свет от телефона, который он все еще сжимает в левой руке, выхватывает клочки реальности: угол ковра, край двери спальни и собственную тень, которая тянется по полу искореженным пятном.       Шейн ступает с пятки на носок, как в детстве, когда он пробирался на кухню за печеньем после того, как родители укладывали его спать. Тело помнит, каково это — быть тихим и незаметным.       Он останавливается на секунду. Прижимается лопатками к стене, ощущая, как деревянные панели впиваются в голую спину. Закрывает глаза. Открывает.       Почему ты не вызвал копов?       Вопрос, который он задает себе уже три дня. Ответа нет. Вернее, он есть, но Шейн отказывается его признавать. Потому что ответ этот — липкий, грязный и запретный. Потому что он не должен позволять себе даже думать о подобном, не должен испытывать все эти чувства по отношению к тому, кто проник в его дом и душу, не должен чувствовать мурашки на коже от хриплого голоса, грязных разговоров и того бешеного желания, которое исходит от Крика.       Он тебя заводит.       Шейн покачивает головой, словно пытаясь переубедить самого себя в этом.       Нет. Нет, блядь. Неправда.       Тогда почему?       Адреналин. Опасность. Организм включает режим «бей или беги», а он, как конченый идиот, выбирает третье — замирает и ждет. Только ждет не смерти. Ждет следующего звонка или сообщения; еще хоть одного слова, от которого по позвоночнику пробежит дрожь, а в паху станет тесно.       Твою мать.       Холландер отталкивается от стены. Идет дальше. Половицы под ногами не скрипят — он знает, как наступать, чтобы не издать ни звука.       Дверь в спальню приоткрыта.       Шейн толкает ее ладонью. Дерево поддается легко и беззвучно, и Шейн переступает порог, держа телефон перед собой, выхватывая лучом фонарика куски пространства и...       Его.       Крик сидит на краю кровати.       Шейн застывает. Телефон в руке дергается, и свет фонарика прыгает по фигуре, выделяя детали в том порядке, в котором мозг отказывается их обрабатывать.       Грязные следы на ковре — от двери до кровати. Он проник не через окно. Он зашел через дверь. Просто вошел. В его дом. В его спальню.        Черные джинсы обтягивают мощные ноги. Шейн видит, как напрягаются мышцы, когда фигура меняет позу. Крепкие бедра вальяжно разведены в стороны, и Холландеру требуется приложить воистину колоссальное усилие, чтобы отвести взгляд и не пялиться на них слишком откровенно.       Темная футболка облепляет плечи, грудную клетку и бицепсы, которые выпирают под тканью непозволительно аппетитно, подчеркивая силу рук, в одной из которых зажат нож. Лезвие тускло блестит в свете телефона. Оно не направлено на Шейна, но тот все равно чувствует исходящую опасность.       Голова склонена набок. Вытянутое лицо призрака с черными глазницами и пропастью вместо рта смотрит прямо на него. Даже в этом неестественном свете, сквозь пластмассу, Холландер каждой клеткой тела ощущает на себе чужой взгляд — слишком голодный.       Дыхание сбивается.       Ему не страшно, нет. Страх остался в ванной комнате, когда он получил сообщение «вскрою тебя». Сейчас же воздух в легких превращается в жидкий азот, а сердце начинает биться быстрее из-за множества отличных от боязни чувств.       Крик не двигается.       И в этой неподвижности присутствует нечто более угрожающее, чем если бы он кинулся на него сразу. Ведь тот, кто умеет ждать, — контролирует ситуацию, а значит — уже победил.       Шейн делает вдох. Ноздрями, ртом, всем телом. Воздух пахнет мокрой кожей, гелем для душа с ментолом и Криком — чуждо и тяжело, въедаясь в легкие.       — Блядь... — выпаливает он шепотом, сипло и напряженно.       Крик реагирует, подавая голос в ответ не сразу, но разбивая хриплой и томной интонацией гнетущую атмосферу, обволакивая собственным тембром, словно горячим шоколадом:       — Убери это, — тянет он в ответ, и слова оседают на коже Шейна, заставив его вздрогнуть — едва заметно, только плечами, но от внимания Крика даже такой незначительный жест, конечно же, не укрывается.       Рука с ножом поднимается. Лезвие описывает дугу в воздухе и замирает на уровне бедер Шейна. Указывает на полотенце, намотанное на талию и держащееся на одном честном слове. Шейн знает, что достаточно потянуть за край — и ткань спадет. Знает, что Крик этого и ждет.       Он покачивает головой.       Какого, мать его, хуя?!       Это чересчур. Ты перешел все границы, какие только есть. Проникновение со взломом, слежка, угрозы расправой, кража. А теперь приперся ко мне в спальню и хочешь, чтобы я стоял перед тобой голый? В собственном доме?       Внутренности сводит. Ему стыдно, противно, мерзко и так невыносимо горячо.       — Не заставляй меня повторять дважды, — голос становится ниже, и у Шейна мурашки взбегают по позвоночнику, собираясь на затылке колючим комком. — Ты ведь хочешь быть хорошим мальчиком. Скинь с себя эту ненужную тряпку. Живо.       Он не может.       Если он поведется и скинет полотенце по приказу этого человека, то переступит черту, за которой уже не будет возврата. Не будет Шейна Холландера — капитана известной хоккейной команды и просто крепкого парня, который не боится ничего и никого. Он станет тем, кто подчиняется, кто ловит неприкрытый кайф и хочет быть хорошим мальчиком для психопата в маске.       Шейн гулко сглатывает.       Пальцы сжимают влажный край того единственного, что отделяет его от абсолютной наготы; и он вдыхает глубоко, собираясь с мыслями и отчаянно цепляясь за чувство собственного достоинства, не давая себе сорваться вниз.        — Нет, — отрезает он тихо, но жестко, вкладывая в это всю свою волю и сталь, которую в него вплавляли годами тренировок, силовых приемов и капитанских речей в раздевалке, когда команда проигрывает, а он должен поднять их со дна.       Но две черные бездны вместо глаз спускают его с небес на землю, и Шейн проваливается, хотя не видит за ними ничего. Лишь чувствует. Ощущает этот взгляд кожей, мышцами, каждой своей веснушкой. Его оценивают — без злости и удивления, но с таким вниманием, что Холландер чувствует себя так, словно его распяли на жертвенном алтаре. Руки раскинуты, ребра выставлены, грудь открыта, и сейчас этот псих решит его судьбу.       Крик плавно поднимается во весь рост — и Шейн понимает, насколько он большой.       Не просто широкоплечий — огромный. Такой занял бы на льду всю пятерку, заслонил ворота и раздавил любого, кто попытается пройти. Тень от фигуры падает на Холландера, накрывая его — мокрого и босого, замершего на пороге собственной спальни, кажущегося маленьким в сравнении.       Шейн отшатывается чисто рефлекторно. Ноги сами делают шаг назад, пятки скользят по дереву, и он едва не падает, чуть было не оступившись. Напряжение, повисшее между ними, так сильно бьет по мозгам, что все его возмущения и отрицания застревают поперек глотки, а член отзывается предательской вспышкой удовольствия от ощущения силы, превосходящей его собственную.        Он отступает еще — дальше от выхода, понимая, что перекрывает себе путь к спасению. Но не может иначе — ноги сами несут его туда, откуда не сбежать.       Крик делает шаг.       Здравый смысл, задавленный ранее, подает признаки жизни и скребется на задворках сознания, подкидывая варианты: торшер у кровати — тяжелый, металлический, хорошо приложит; керамическая ваза на тумбочке — далеко, пара клюшек в углу — идеально, но до них метра два, а до Крика — полтора. Успею ли, если рвануть сейчас? Если упасть, перекатиться, схватить...       Он не успеет.       Шейн понимает это, когда его лопатки встречаются со стеной. От глухого удара звенит в ушах. Холод покрытия пробирает до самых костей. Дальше — некуда. Он открыт и уязвим.       Тип в маске замирает в полуметре, и Шейн выдыхает — шумно, с присвистом, потому что в грудь упирается острие ножа, касаясь кожи чуть ниже ключиц. Не ранит — просто удерживает, будто на мушке. Одно резкое движение — и порежет, уверенное нажатие — войдет. Но Крик не давит. Играет с ним. Стоит так близко, что Холландер видит выбившиеся нитки и стежки на маске и чувствует терпкий запах — тот ударяет в ноздри, смешиваясь с кислородом, и проникает в самое нутро. Парфюм с нотами кожи, табака и дерева, а под ним — запах самого тела, горячего и живого. Металл ножа. Сырая земля, которую он принес с улицы. И дождь.       Голова идет кругом.       Шейн зажмуривается, но тут же распахивает веки вновь, потому что закрывать глаза перед этим психом равносильно смерти.       — Чего ты ждешь? — спрашивает он хрипло и сорванно, даже... покорно.       Крик не отвечает — ведет лезвие дальше по телу.       Оно движется по крепкой груди, оставляя за собой едва заметную полосу, и ниже — по центру грудной клетки, между напряженных мышц; по подтянутому животу, огибая пресс. И Холландер не может отвести взгляд. Сталь завораживает, холодный металл на горячей коже будоражит сознание, а чувство опасности пускает мелкую дрожь по рукам.       Нож останавливается у низа живота. Кончик касается кожи, и Шейн втягивает воздух, пытаясь уйти от этого, — рефлекторно, но бесполезно, потому что деваться и правда некуда.       — Смелый мальчик, — голос из-под маски бархатный и низкий, почти рычащий. — Не каждый решится сказать «нет».       Еще полшага — и между ними не остается расстояния. Холландер, который и сам не маленький, которого на льду никто не может сдвинуть, чувствует себя игрушкой в руках великана, потому что Крик буквально занимает собой все пространство.       И тело отзывается.       Шейн ненавидит себя за это. Рассудок панически вопит: это психопат, у него нож, он угрожал тебе расправой, он украл твою вещь, он выследил тебя, он в твоем доме, убей его, беги, кричи, сделай хоть что-нибудь!       Но тело... оно идет на поводу.       Мурашки, которые побежали по коже, когда лезвие скользнуло по животу, — не от страха. Дрожь в коленях — не от слабости. Учащенное дыхание — не от нехватки кислорода.       Шейн чувствует его мощь на себе. Физически. Она проникает в суть и заставляет внутренности сжиматься, а полотенце на бедрах — слегка топорщиться, за что Холландер проклинает себя и матерится мысленно, но не может сдержать тихий вздох, когда лезвие продолжает свое движение и скользит по телу вновь — по косым линиям, немного надавливая, но не причиняя боль, спускаясь все ниже и ниже, спирая дыхание и замирая там, где ткань встречается с кожей. Кончик ножа поддевает край полотенца.       — Тебя и правда заводит это, да? — голос из-под маски звучит довольно, мурлычет приятно на слух.        Пытаясь абстрагироваться от происходящего, Холландер прикрывает глаза, потому что — окей, он погорячился с выводами ранее. Лучше так, чем все видеть. Если он будет смотреть на человека напротив и дальше, то либо сойдет с ума, либо сделает что-то, о чем пожалеет позднее.       Холодная сталь касается его подбородка. Нож приподнимает лицо. Один неловкий вздох — и лезвие разрежет кожу.       — Смотри на меня. Не смей прятаться, — этот голос не терпит непослушания, и Шейн поддается, потому что на самом деле — он, мать его, хочет слушаться. — Вот так, — тон теплеет, а лезвие ускользает от лица и тянется вниз. — Будь хорошим мальчиком.       Крик наклоняет голову. Маска приближается к его лицу — так близко, что Шейн будто бы чувствует на себе чужое горячее дыхание.       — Ты боишься, — хриплый шепот. — Но не убегаешь.       — Ты не позволишь, — выдыхает Шейн в ответ. — Если бы хотел убить — убил бы уже.       — Ты очаровательный, — Крик обласкивает его этой похвалой, наблюдая, как трепещут ресницы Холландера. — Но забываешь кое-что.       Нож скользит вниз по груди. Шейн смотрит на лезвие, которое движется по его телу, оставляя за собой бледную полосу, направляясь к полотенцу.       — Я не обещал, что не сделаю больно.       Лезвие поддевает край ткани. И Шейн задерживает дыхание, когда нож разрезает полотенце как масло.       Волокна лопаются одно за другим, ткань теряет жесткость; узел, который держал полотно на бедрах последние несколько минут, ослабевает.       Ткань с тихим шелестом опадает на пол, а следом за ней — телефон, который Холландер сжимал все это время. Пальцы разжимают хватку, слабея под грубым натиском, и Шейн окончательно теряет рассудок, отдаваясь чужой воле.       Острие замирает на уровне паха, зависая в миллиметре, — Холландера накрывает мелкая дрожь — с головы до пят, от мокрых волос на лбу до пальцев ног, впившихся в деревянный пол. Дрожь, которая не имеет ничего общего со страхом, поднимающаяся по позвоночнику, растекающаяся по рукам, груди и животу, собираясь в паху и заставляя налившуюся головку члена выделить густую смазку, которая тут же стекает вдоль ствола, теряясь в темных волосах, покрывающих яйца.       Он не может это контролировать. Его трясет от одного только присутствия этого психопата с ножом, но дрожь — она приятная, вынуждающая бесконтрольно повести бедрами. Шейн захватывает зубами нижнюю губу и чувствует привкус крови, металла и соли. Пытается остановить дрожь. Сжимает мышцы живота, напрягает ягодицы, стискивает пальцы рук в кулаки. Бесполезно. Тело не слушается. Оно живет своей жизнью, наполняясь сплошной вибрацией.       Нож не двигается.       Крик смотрит на него, изучая реакцию. Считывает каждый мускул, каждую каплю пота, каждый предательский толчок крови, от которого член напрягается все больше, срывая с губ Холландера дрожащий стон.       — Ты нравишься мне таким, — Крик склоняет голову, шепчет почти что на ухо, — послушным.       Дрожь усиливается, становясь почти неприличной.       — О, — голос становится ниже и гуще, наполняется нотками восхищения и удовлетворения от реакции тела напротив. — Капитан...       — Уходи, — выплевывает Холландер в ответ сдавленно и совершенно не к месту с учетом того, что его уже прижимают к стене; сквозь стиснутые зубы, ощущая, как горло дерет от напряжения. — Проваливай из моего дома, — повторяет он, закрывая глаза, и голос ломается — то, что должно было походить на рык, звучит как всхлип.       Крик не сдвигается с места.       Шейн слышит как нож убирается за пояс джинсов. Металл касается пряжки и звякает глухо, давая мимолетное ощущение безопасности.       — Открой глаза, — раздается непозволительно близко. Холландер ощущает теплое дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое, сбившееся с того ровного, спокойного ритма, который был минуту назад.       Шейн качает головой. Не откроет. Ни в коем, блядь, случае. Это все сон. Просто дурной сон. Ему бы ущипнуть себя, чтобы проснуться, но руки будто налились свинцом — не поднять, не оттолкнуть и не ударить. Да и… хочет ли он этого?        — Открой, я сказал.       Тяжелая ладонь опускается на его бедро. Уверенная и сильная, горячая, с длинными пальцами, подушечки которых обманчиво нежно поглаживают смуглую кожу. Шейн невольно дергается, как от удара током. Глаза распахиваются сами собой, потому что это прикосновение — оно невыносимо яркое и живое.       Маска в сантиметре от его лица.       — Хороший мальчик, — пальцы на бедре сжимаются, массируют, впиваются в мышцу. — Ты всегда слушаешься, когда я прошу. Правда?       Шейн не отвечает. Не может. Потому что рука на бедре движется выше, медленно и дразняще, пальцы скользят по коже, оставляя за собой обжигающие следы.       — Я спросил, — голос становится жестче, и пальцы на секунду замирают — там, где бедро встречается с пахом, где кожа тоньше, чувствительнее, где каждый миллиметр сейчас — сплошное нервное окончание. — Ты слушаешься?       — Да, — тянет Шейн позорно и грязно, с придыханием, вырывающимся помимо его воли. Он ненавидит себя за это. Он хочет и поддается.       — Умница.       Ладонь скользит дальше. Пальцы обхватывают член без предупреждения и ласки — просто берут, сжимают, оценивают вес, длину и пульсацию. Холландер всхлипывает совершенно по-детски, вжимаясь затылком в стену, и его тело выгибается дугой, а бедра сами толкаются вперед, насаживаясь на чужую ладонь.       — Тш-ш, — шепчет Крик насмешливо и низко. — Куда так спешить? Мы только начали.       Пальцы сжимаются у основания почти до боли, и Шейн дергается, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться сильнее. Рука Крика — огромная. Она накрывает его полностью, и это ощущение — быть зажатым в чужом кулаке, беспомощным и ведомым , — неслабо ударяет по воспаленному мозгу.       Тип в маске поводит кистью — от основания к головке, сжимая на подъеме, ослабляя на спуске. Размеренно, будто испытывая терпение. Шейн смотрит вниз — на чужую ладонь, скользящую по его члену, мокрому от смазки, которую тело выделяет неустанно, потому что безумно отчаянно и сильно хочет этого.       — Не отводи взгляд, — командует хриплый голос, и Шейн поднимает глаза на маску. — Смотри на меня, когда я касаюсь тебя.       Рука движется быстрее. Длинные пальцы огибают венчик, играют с уздечкой, трутся о головку, и Шейн стонет — откровенно громко, потому что сдерживаться больше нет сил. Каждый нерв в его теле сконцентрирован в чужой ладони. Все мысли лишь о том, как эти пальцы усиливают хватку, как подушечка большого давит на уретру, а остальные скользят по стволу, собирая влагу, размазывая ее, делая каждое движение более скользким, грязным и интимным.       — Надо же, — Крик звучит довольно, почти мурлычет. — Капитан «Монреаль Метрос». Звезда НХЛ. Десять миллионов за сезон. А стоишь тут, прижатый к стенке, мокрый и дрожащий, кончаешь мне в руку.       — Я не... — Холландер пытается возразить, но оговорка — «не кончил еще» — повисает в воздухе, и Крик смеется. Хриплый и низкий смех заставляет яйца поджаться, посылая очередную волну извращенного удовольствия по всему телу.       — Пока не кончил, — поправляет маска. — Но скоро.       Ритм сбивается — то ускоряясь до предела, то замедляясь, и Шейн не может предсказать следующее движение, не может подготовиться, не может контролировать ничего — ни дыхания, ни стонов, который вырываются с каждым выдохом, ни бедер, которые двигаются сами — навстречу чужой ладони, словно его тело — марионетка, а Крик дергает за нити.       Властная ладонь опускается на его шею совершенно неожиданно.       Пальцы смыкаются на горле — не сжимают пока, а просто лежат, ощущая бешеный пульс под кожей. Шейн перестает дышать, напрягаясь в моменте. В голове мелькает единственная здравая мысль за последние пару десятков минут: вот и все, таким меня обнаружит полиция ближе к утру — обнаженного, мертвого. Какой же, блядь, стыд. Быть может, я смогу… оттолкнуть?       — Тише, — командует голос, и Холландер отвлекается, делая рваный вдох, потому что пальцы на шее мешают — давят на трахею, напоминая, кто здесь хозяин. — Ты думаешь слишком громко, малыш. Перестань. Просто чувствуй. Окей?       Хватка на глотке усиливается — и Шейн хватает ртом воздух, который не проходит толком, потому что горло перекрыто. Глаза расширяются, в легких — пустота, в голове — темнота, и в этой темноте — ощущение чужой руки на шее, умелых пальцев на члене и безграничной власти над его телом.       Член дергается в ладони Крика, выделяя густую и горячую смазку — и Шейн чувствует, как она растекается по стволу, добивая окончательно и делая его сейчас сукой в течке, думающей только об одном — о разрядке.       — Твое тело говорит громче слов, — голос становится тише, интимнее. Пальцы на шее сжимаются еще немного. Кровь шумит в ушах, биение сердца заглушает большую часть окружающих звуков. — Нравится, когда тебя душат, капитан? Когда ты можешь отпустить контроль и отдать право управления твоим телом и удовольствием в чужие руки?       Шейн не может ответить. Не может дышать. Может только смотреть в черные провалы маски и ощущать, как неумолимо подкрадывается оргазм. Никогда и ни с кем он не испытывал подобного. У него было несколько мимолетных интрижек, но никто — никто — не заставлял его чувствовать себя так.       Он закрывает глаза. Кончики пальцев на ногах сводит судорогой. Шейн на грани — еще толчок, всего движение, ну же… совсем немного.       Крик останавливается.       Рука замирает на шее, не ослабляя хватку, но пальцы на члене перестают двигаться — сжимают у основания, не давая кончить, обрывая оргазм на полпути.       Холландер издает невнятный звук — не стон и не всхлип, но что-то среднее. Звучит он крайне животно и отчаянно.       — Нет… — выдыхает Шейн, краем уха улавливая, что это звучит как «не останавливайся» или «не уходи», идя вразрез с тем, о чем он бормотал ранее, требуя ублюдка покинуть его дом.       — Попроси меня, — отвечает Крик жестко и требовательно, сжимая глотку сильнее и перекрывая воздух почти полностью. — Попроси как следует.       Шейн покорно открывает рот, но из горла вырывается только сдавленный хрип. Пальцы на возбужденном члене ослабляют хватку, проводят по влажной головке — мучительно медленно — и сжимаются у основания.       — Я не слышу, — продолжает маска. — Ты забыл как складывать слова в предложения, капитан? Мне стоит придушить тебя посильнее, чтобы память вернулась?       Пальцы на шее сжимаются вновь — сильнее и жестче. Шейн чувствует, как хрящи скрипят, воздух перекрывается полностью, а в глазах плывут черные круги. Член дергается в чужой руке — выделяет смазку, еще и еще, тело хочет кончить даже без кислорода, в предсмертной хватке.       Крик ослабляет давление. Воздух врывается в легкие, обжигая их. Холландер кашляет, сглатывает, пытается отдышаться, но рука на члене начинает двигаться снова — быстро, жестко, без нежности.       — Прошу, — выдавливает Шейн тонко и умоляюще. — Пожалуйста.       — Ммм, — тянет довольно Крик, склоняя голову. Маска почти касается его лба. — О чем ты просишь, Шейн? Скажи.       — Кончить, — шепчет он, задыхаясь. — Позволь мне кончить. Пожалуйста.       — Хороший мальчик.       Крик убирает руку с его шеи. На секунду — всего на секунду — Шейн чувствует облегчение и свободу, делает глоток воздуха, пропуская момент, когда Крик приподнимает маску снизу, открывая линию челюсти и губы.       Он слышит как мужчина смачно сплевывает себе в руку, и от этого звука — влажного, пошлого — его член дергается в ответ, а яйца прошивает разряд удовольствия.       Мокрая ладонь вновь обхватывает ствол — изрядно скользкая от слюны и смазки, размазанной по разгоряченной коже. Пальцы скользят легко и быстро, без болезненного трения. Холландер громко стонет, толкаясь бедрами навстречу, а в следующее мгновение уже не может вдохнуть — лишь хрипит и давится, когда темнота наваливается на глаза из-за возобновленной хватки на глотке.       Каждое движение сильной ладони — вверх и вниз, сжимая, скользя, дразня головку большим пальцем — подкашивает ноги. Глаза закатываются от нехватки воздуха и удовольствия. Бедра двигаются в такт — резко, насаживаясь на чужую руку, заставляя пальцы сжиматься сильнее. Шейн чувствует себя грязным, чувствует себя развратным, невыносимо идеальным в этой гонке за собственным оргазмом.       Крик дышит тяжелее, и бедра его прижимаются к Холландеру вплотную, давая ощутить себя сквозь плотную ткань, которая не скрывает ровным счетом нихуя.       Он огромен, тверд и горяч. И он хочет его. Не просто играет — хочет, по-настоящему. Так сильно, что дыхание сбивается, а пальцы на шее дрожат.       Это становится последней каплей.       Он кончает в чужую руку, содрогаясь всем телом, выгибаясь, вжимаясь затылком в стену. Кончает и не может остановиться — волна за волной, пульсация за пульсацией, густая сперма заливает пальцы Крика, стекает по животу.       Хватка на шее усиливается в последний раз — и Шейн закрывает глаза, сводя брови к переносице; приоткрывает губы, пытаясь хапнуть недостающий воздух ртом — его нехватка обостряет все ощущения, превращая оргазм в блаженную пытку.       — Господи, — выдыхает Крик — первый раз без маски, первый раз не играя. Хрипло и восхищенно. — Ты... ебать...       Пальцы ослабевают. Воздух врывается в легкие — болезненно сладко. Шейн хватает его ртом, кашляет, давится, и непрошеные слезы застывают в глазах, не скатываясь по щекам, но делая и без того мутный взгляд влажным.       Что он только что сделал?       Зачем позволил?       И почему хочет еще?       Крик убирает руку с его члена и проводит пальцами по животу, собирая сперму.       — Открой рот.       Холландер покорно размыкает губы, и чужие пальцы проникают в горячую полость, касаясь языка, втирая подушечками в рецепторы вкус.       — Глотай.       Он выполняет и это, впиваясь всего на мгновение взглядом в бездонные провалы глаз, а затем скользя ниже — к губам, не скрытым маской. Что-то в этих чертах кажется ему отдаленно… знакомым. Сейчас, когда мозг начинает включаться в работу, отсеивая страх, напряжение, панику и возбуждение, — Шейн видит в изгибе губ кого-то, кто…       Нет. Не может быть.       — Вот так, — пальцы исчезают изо рта, а голос становится теплым и нежным. — Мой идеальный, самый лучший, грязный мальчик.       Шейн медленно сползает по стене на пол. Ноги не держат. Тело — ватное, чужое. Пол холодный, липкий, в комнате стоит запах пота и секса. Эти губы. Блядские губы. Где он мог видеть их? Мог ли он слышать этот голос раньше? Такая интонация… блядь. Он сходит с ума? Население Канады примерно… дохуя миллионов человек. Какого черта ему кажется, что это может быть кто-то из знакомых? Какого хрена он вообще решил подумать об этом сейчас, уже после случившегося? Идиотизм.       — Отдохни, Шейн. Ты заслужил. Завтра тяжелый день — матч с «Бостоном». Не подведи команду, — ухмыляется Крик, разворачиваясь и направляясь к выходу. Не оглядываясь.       Хлопок входной двери.       Тишина.       Свет включается сам.       Шейн закрывает глаза и откидывает голову, ударяясь затылком о стену и разгоняя в башке упрямую мысль:

так какого, все-таки, хрена у этого ублюдка странный акцент?