Овертайм

***

      Матч начинается в семь вечера. Белл-центр гудит, встречая звездные команды. Шейн выходит на лед первым, как капитан, и с первой же сцепки лезвия конька со льдом чувствует, что привычный ритуал — круг почета и взгляд на знамена — не работает.       Он напряжен, отчего-то жутко взволнован и крайне взбешен. Взгляд карих глаз скользит по соперникам, в конечном счете замирая на конкретной фигуре.       Розанов.       Самоуверенный, наглый, до жути раздражающий абсолютно всех в лиге. Неуловимый на льду, невыносимый в кадре интервьюеров, грубый, дерзкий — совершенно неотесанный и чертовски харизматичный придурок, от одной улыбки которого Холландер — и это полнейшее безумие! — несколько раз выпадал из игры на прошлых матчах.        Но сегодня он не намерен уступать.       Вбрасывание. Шайба падает на лед, и Шейн опаздывает всего на секунду. Центровой «Бостона» выбрасывает шайбу из зоны, Холландер несется в откат, но Розанов уже там — врезается в него плечом, почти нежно, но настолько неожиданно, что Шейн теряет равновесие, утыкаясь носом в борт.       — Осторожнее, капитан, — раздается хриплое и низкое совсем рядом, будто Розанов шепчет ему эти слова на ухо, касаясь губами.       Действительно ли Холландер уверен в том, что видел эти же самые губы под маской прошедшей ночью?       Конечно же — нет. Он ни в чем, блядь, не уверен.       Тренер орет ему что-то со стороны бокса, но все доносится как сквозь вату. Шейн поводит головой, выпрямляется, встряхивает руками. Соберись. Ты капитан. Твою мать, соберись.       Он собирается, да, — всего на десять минут, — а затем Илья получает шайбу в своей зоне, разгоняется через среднюю, обыгрывает защитника «Монреаля» ложным замахом и выбрасывает на пятак, позволяя своему партнеру замкнуть и принести 1:0 в пользу «Бостона». Розанов поднимает руки вверх, улыбаясь, и смотрит прямо на Шейна.        Облизывается.       Холландер застывает на полсекунды, проклиная этот блядский рот, и пропускает следующую подачу, на что тренер орет уже не из бокса — он высовывается из-за борта и вопит, размахивая руками:       — Какого хера, Холландер?! Ты спишь?! Розанов выебет тебя в этом матче!       Тренер бы точно удивился, узнав, насколько он близок к истине.       Второй период. Третий. Шейн играет на автомате — клюшка, шайба, борт, силовой прием. Но краем глаза он всегда следит за Розановым. Как тот смеется, как отвечает одному из центровых «Монреаля», который что-то кричит ему вслед. Шейн различает: «давай лучше ты отсосешь мне», одним лишь усилием воли выкидывая эту фразу из своей и без того забитой ерундой башки.       На льду Розанов кажется монстром — шире всех в плечах, мощнее других в корпусе. Он въезжает в игроков так, что те разлетаются в стороны. Сила — звериная, нечеловеческая. И когда Холландер беззастенчиво пялится на эту мощь — в частности на сильные руки и крепкие бедра, движущиеся с хищной грацией, — ему становится катастрофически, непозволительно, до умопомрачения хорошо дурно.       Нет. Не может быть. Это не он.       Но все ведь сходится, не так ли?       И та фраза — «не подведи команду» — сейчас, когда Шейн прокручивает ее в голове, звучит голосом Розанова. Он уверен. На девяносто процентов. И эти десять процентов сомнения сводят его с ума.       «Бостон» выигрывает 3:1. Шайба Розанова залетает в пустые ворота под конец. Он разводит руками, объезжает всю зону, хлопает по перчаткам своих сокомандников и скалится совершенно довольно. Шейн стоит у борта, смотрит на табло и не чувствует ровным счетом нихуя, кроме закипающей внутри злости.       Он не ждет окончания церемонии; срывается с места, как только сирена смолкает, и ныряет в раздевалку, не глядя на тренера, который явно хочет ему многое высказать. Быстро скидывает форму, натягивает джинсы, толстовку и кроссовки, игнорируя поход в душ.        — Шейн, ты куда? — кричит кто-то из парней.       Холландер не отвечает. Не до того сейчас.       Он минует лабиринты коридоров из бетона и металла, пахнущих хлоркой. Шейн знает их как свои пять пальцев — где выход на парковку, как пройти незамеченным и, что не менее важно, где обычно собираются и курят игроки бостона после матча, ныкаясь от тренера.       Розанов находится в одном из ответвлений, которое ведет к выходу на парковку. Стоит себе спокойно, прислонившись спиной к стене, с телефоном в правой руке и со спортивной сумкой, перекинутой через левое предплечье. На нем адиковские штаны, белая футболка в обтяг и брендовые кроссовки. Влажные после душа кудри убраны назад и открывают высокий лоб и выразительные скулы.       Илья не обращает должного внимания на приближающиеся шаги, поднимая взгляд от смартфона лишь тогда, когда Холландер замирает в полуметре.        Улыбается.       И Шейн чудом не теряет нить того, за каким хреном вообще сюда приперся.       — Холландер, — произносит Илья низко и хрипло, вместо дежурного приветствия. — Хочешь поздравить с победой или пожаловаться на силовой во втором периоде? — ухмыляется, мягко подшучивая.       Шейн делает шаг вперед.        Розанов не отступает — смотрит с нескрываемым интересом, как на забавного зверька.       — Так что случилось, капитан? — в интонации так и сквозит притворная забота. — Выглядишь паршиво. Проигрыш потрепал?       Холландер ощущает внутри себя смесь страха, возбуждения и дикого, необъяснимого желания проверить.       Он резко выбрасывает руку вперед, хватает Розанова за грудки, сжимает белую ткань футболки в кулаке, и со всей дури впечатывает его в стену.       Илья не сопротивляется. Позволяет прижать себя. Спина ударяется о бетон с глухим звуком, от которого Шейн непроизвольно вздрагивает. Но Розанов даже не морщится. Пялится сверху вниз без малейшего удивления, забавляясь.       — О, — выдыхает Розанов, и его губы растягиваются в улыбке. — А сладкий котеночек, оказывается, умеет быть грубым. Неожиданно.       Шейн прижимает его сильнее. Предплечье упирается в грудь, кулак все еще сжимает футболку. Он чувствует под тканью твердые мышцы, ощущает сердцебиение — ровное и спокойное. У Ильи пульс не учащается, а вот у него самого сердце готово выскочить из груди.       — Это ты, — отвечает он наконец. — Тот ублюдок в моем доме… это ты.       Розанов склоняет голову набок, и влажные кудри падают ему на лоб, слегка скрывая голубые глаза.       — Какой еще ублюдок? — спрашивает он с искренним недоумением, либо же идеально играя. — Ты о чем, Холландер? Тебя головой о борт приложило?       Шейн сжимает футболку сильнее, чувствуя, как дрожит рука. Тело помнит. Воспроизводит сцену с мощной ладонью на его горле. Помнит, как сжимались пальцы. Помнит, как он закатывал глаза от нехватки воздуха и от того, как член пульсировал в чужой ладони.       — Акцент, — выдыхает Холландер. — У него он был такой же, как у тебя.       Розанов замирает на мгновение. Смотрит на Шейна так, будто тот только что сказал, что луна сделана из сыра, и медленно сводит брови к переносице.       — Что за хуйню ты несешь? — в этом голосе нет той бархатной хрипотцы из телефонной трубки; он грубый и раздраженный. — Какой еще акцент?       Илья хмурится, глядя на него без тени той голодной, собственнической одержимости, которую Шейн чувствовал сквозь маску. От него исходит только легкое раздражение человека, которому приходится взаимодействовать с каким-то психом.       Шейн чувствует, как волна стыда поднимается из груди, заливая румянцем щеки и уши. Его хватка на белой ткани становится менее уверенной.       Он не знает или делает вид? Или...       — Где ты был прошлой ночью? — голос Холландера звучит умоляюще. Он ненавидит себя за этот тон, но не может остановиться.       Розанов дергается и пытается оттолкнуть его руку, но Шейн держит крепко — не прихоти ради, а от отчаяния.       — Отъебись от меня! — рычит Илья, и в его тоне проявляется настоящая злость. — Ты че, псих?       — Отвечай! — Шейн встряхивает его за грудки и тяжело дышит; ноздри раздуваются, в легких — огонь. Он сам не знает, чего добивается. Правды? Или того, чтобы этот человек сказал ему «да, это был я», и тогда весь этот кошмар обрел бы форму?       — Со своей девушкой, блядь, — выплевывает Розанов.       Холландер зависает.       Он не ожидал. Он вообще не думал о том, что у Розанова может быть кто-то. В лиге все знают, что он — бабник, что он меняет женщин как перчатки, но «девушка» — это серьезно. Это ночи, проведенные не в охоте на хоккеистов «Монреаля», а в постели с кем-то, кого зовут...       Хватка ослабевает. Пальцы разжимаются сами собой, и футболка выскальзывает из кулака.       — Я не... — он гулко сглатывает, ощущая нарастающую паничку. — Я не знал, что у тебя есть девушка...       — Конечно же ты, блядь, не знал, — Розанов поправляет футболку, одергивая ее. — Я не распространяюсь об этом.       — Как ее зовут? — спрашивает Шейн, то ли чтобы убедиться окончательно, то ли чтобы добить себя.       — Это не твое дело, Холландер, — Илья смотрит на него сверху вниз, поджимая губы.       — Имя, Розанов, — он не отступает.       Розанов кривится, и Холландеру кажется, что вот — сейчас — он пошлет его нахуй и уйдет, но затем его челюсть сжимается, желваки играют, и он рявкает — громко и резко, разнося звук эхом по бетонному коридору:       — Джейн!       Шейн отшатывается. Буквально — делает шаг назад и вжимается спиной в противоположную стену, потому что ноги подкашиваются. Джейн. У Розанова есть девушка Джейн.       О чем он вообще думал?       — Господи, мать твою, — Илья покачивает головой, разворачиваясь и направляясь в сторону выхода. — Лечи голову.       И уходит.       Шейн остается один.       Джейн. У него есть Джейн.       Я просто конченный идиот.       И никакой Розанов не психопат в маске. Это даже звучит смешно.       Или нет?       Что если Розанов врет и никакой Джейн нет? Что если он придумал ее на ходу, лишь бы отмазаться?       Он не знает, не может предъявить.       Его подозрения не подтвердились. Розанов вел себя как тот, кого обвинили в том, чего он не совершал, не проявив ни малейшего намека на ту хищную уверенность, которая присуща Крику. Ни капли того, как тот смотрел на него сквозь маску — голодно, собственнически, как на добычу.

Это не Илья.

      И Холландер, право слово, чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы это все-таки оказался именно он. 

***

      Джей-Джей находит его в раздевалке, когда все уже расходятся. Шейн сидит на скамейке и залипает в одну точку на бетонном полу, лениво моргая.       — Кэп, — голос друга звучит мягко, но настойчиво. — Ты так скоро точно свихнешься. На тебя смотреть тошно.       Холландер поднимает голову. Жан стоит в дверях, с ключами от машины в руке. Лицо обеспокоенное, глаза ввалились — он тоже вымотан после матча, но все равно пришел. За ним.       — Я в порядке, — отвечает Шейн.       — Врешь ты хуже, чем на пресс-конференциях, — фыркает Джей-Джей и заходит, садится рядом. — Слушай. Я понимаю, проигрыш — дерьмо. Но ты уже который день ходишь как в воду опущенный. Что случилось?       Холландер молчит. Не может сказать. Не может рассказать про голос в трубке, про нож у горла и, тем более, про то, как кончил прошлой ночью от чужой руки, прижатый к стене собственной спальни.       — Ничего, — тянет он.       — Короче, — Жан хлопает его по колену, — поднимайся. Едем.       — Куда?       — В клуб, блядь. Ты забыл, как это делается? Выпьешь, расслабишься и, возможно, потрахаешься, как все нормальные люди.       — Я не...       — Шейн, — Джей-Джей смотрит ему прямо в глаза. — Если ты откажешься, то я позвоню твоей матери и скажу, что ты умираешь от депрессии, а что хуже всего — отказываешься от социализации. Она приедет сразу же.       Холландер кривится. Это факт.       — Ладно, — выдыхает он. — Ладно, блядь, поехали.

***

      Ночной клуб встречает их прокуренным воздухом, сладкими духами двигающихся в такт битам женских тел и терпким алкоголем в высоких бокалах. Басы проникают в самое нутро, вызывая вибрацию во внутренностях в такт ритму; яркий свет разноцветных прожекторов режет глаза, выхватывая из темноты то чью-то голую спину с уверенно лежащей на ней ладонью, то блестящие от грилзов зубы в улыбке, то столики, залитые чем-то кислотного оттенка.       Множество людей смеются, кричат, шепчут друг другу на ухо, трутся телами под музыку. От них пахнет покрытой испариной кожей, дорогими тканями и возбуждением, которое так и витает в воздухе.       Шейн сидит за столиком в углу вип-зоны, отгороженный от всеобщего бедствия красным канатом и собственным нежеланием находиться здесь. В одной руке он держит полупустой стакан с виски; лед растаял, разбавив его до состояния подслащенной воды. Холландер почти не пьет больше, потому что по приходу сюда сразу же закинулся несколькими стопками текилы подряд. Теперь же он держит бокал просто так, чтобы было чем занять руки.       Джей-Джей подходил к нему трижды, тянул за руку, кричал на ухо: «Кэп, пошли, девки здесь нормальные, расслабься!», но Шейн упрямо качал головой, улыбался натянуто и оставался на месте, не желая знакомиться с ними.       Еще двое ребят растворились в толпе полчаса назад, а оставшиеся прямо сейчас общаются с какими-то блондинками у барной стойки. Шейн один. Сидит и пялит на танцпол, не видя никого. Голова тяжелая, а мысли тошнотворные, хоть алкоголь слегка и сбавил напряжение, размягчив края и превратив тревогу в тупое безразличие.       Он даже не сразу замечает, как кто-то садится рядом, обращая внимание чуть погодя лишь на запах — цитрус и кожа, — дорогой, но не навязчивый. Незнакомец опускается на диван справа от него, почти вплотную, но не касаясь. Холландер поворачивает голову — и видит.       Лет двадцать пять на вид. Притягательная восточная внешность. Темные волосы, зачесанные назад в небрежной укладке, открывают лоб, на который спадает всего одна прядь. Глаза карие, почти черные в этом освещении, подчеркнутые выразительными густыми бровями и длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. Губы полные, чуть приоткрытые, влажно блестят от слюны — парень скользит по ним языком, видимо по привычке. На нем черная рубашка, расстегнутая на две пуговицы сверху, открывающая ключицы и начало грудной клетки; и джинсы в цвет. Рукава закатаны до локтей, на обоих предплечьях россыпь различных татуировок. Сидит он расслабленно, нога на ногу, в руке — бокал коньяка.       — Привет, — голос томный, глубокий, с хрипотцой, но не той, от которой Шейн вздрагивает в ночных кошмарах; она теплая и завлекающая. — Разрешишь составить компанию?       — Ты уже сел, — хмыкает Холландер.       Парень улыбается — без вызова, скорее с почти что застенчивым удовольствием.       — Я Зейн, — протягивает руку. Пожатие уверенное, но без намеренной доминации.       — Шейн, — отвечает он, отпуская ладонь.       — Знаю, — Зейн откидывается на спинку дивана, но не отодвигается. Их бедра разделяет пара сантиметров. — Ты сегодня играл.       — Ты смотрел?       — Нет, — парень отпивает из своего бокала, не отрывая взгляд. — Но все вокруг только об этом и говорят. Ты главная тема для обсуждения, капитан.       Шейн кривится. Прозвище, слетевшее с чужих губ, раздирает нутро.       — Чем занимаешься, кроме хоккея? — продолжает Зейн, видимо замечая реакцию и стараясь переключить.       Вопрос настолько легкий и непринужденный, что Холландер позволяет себе малость расслабиться и ответить — сначала односложно, а затем распаляясь все больше. Зейн слушает, кивает, задает уточняющие вопросы, не давит, не лезет с личным, не пытается сразу узнать, сколько Шейн зарабатывает и связан ли он с кем-то отношениями. Он просто общается. И Шейн вдруг остро осознает, насколько же, блядь, сильно ему этого не хватало, вот так — без угроз, масок и чужих рук на горле.       — Ты всегда такой закрытый? — спрашивает Зейн, когда пауза затягивается.       — Всегда, — Шейн усмехается. — Капитанская привычка.       — Может, потанцуем? — голос тихий, но уверенный. — Помогает расслабиться.       Холландер бросает быстрый взгляд на танцпол. Там, в месиве тел, мужчины и женщины прижаты друг к другу, двигаются в такт музыке, не стесняясь и не прячась. Он представляет себя там — с Зейном, под красными лучами, на глазах у всех. Кто-нибудь точно узнает его, снимет на телефон, выложит в сеть, покажет парням.       Паника нарастает.       — Нет, — отвечает он осторожно, боясь обидеть, но и не рискуя согласиться. — Не могу. Слишком много людей.       Зейн не спорит. Не задает тупые вопросы и не обижается, за что Шейн ему искренне благодарен. Парень лишь понимающе кивает, допивает коньяк и ставит бокал на стол.       — Тогда, может, к тебе или ко мне? — тембр его становится ниже, интимнее. — Куда угодно, где ты сможешь почувствовать себя увереннее. Без лишних глаз.       Дыхание Холландера перехватывает.       Зейн и впрямь крышесносно красив, но важнее всего — не пытается забраться к нему под кожу через силу, оставляет пространство и возможность выбора.       Он давно не уезжал вот так ни с кем. Не потому, что не хотел. Просто... режим, диета, репутация, лига. Полгода без секса. Он привык. Он убедил себя, что ему это не нужно. Однако рядом с этим человеком… Холландер постепенно оттаивает, ощущая укол приятнейшего желания.       — Если ты откажешься, — Зейн говорит мягко, приглушенно, но в меру; чтобы перекрыть музыку, но не перекрикивать, — я пойму. Мы просто продолжим общаться, выпьем еще немного, а затем разойдемся. Никто никому ничего не должен.       Он обворожительно улыбается — без какой-либо обиды и манипуляций.       И это — блядь, это так просто — так резко контрастирует с Криком, что Шейн забывает как дышать.       Крик.       Даже сейчас, когда рядом сидит красивый парень, — он снова думает о голосе в трубке, о руке на горле и о том, как его тело отзывалось на прикосновения человека, которого Шейн даже не видел в лицо.       Какого хуя это вообще происходит, почему он не может его забыть?       Холландер опрокидывает оставшуюся в своем бокале выпивку в себя за один глоток. Горло обжигает, приятное тепло разливается по груди, спускаясь ниже.       — Да, — отвечает он, не давая себе времени раскинуть мозгами и передумать. — Да. Я... ко мне.       Шейн привстает с места, хватаясь за кожаную спинку дивана, потому что ноги слегка подкашиваются; и Зейн поднимается следом. Жана до сих пор нет — и слава богу. Не придется объяснять, врать, оправдываться. Джей-Джей подумает, что он подцепил горячую девчонку и уехал с ней домой, чтобы наконец расслабиться. Подумает, что он нормальный.       Он делает шаг в сторону выхода — и телефон в кармане его джинсов вибрирует.       Одному всевышнему известно как сильно Шейну не хочется смотреть на выползшее уведомление, потому как он знает, кто это может быть. Но пальцы против воли ползут за смартфоном, достают его, поднимают ближе к глазам.       Экран вспыхивает, считывая фейс-айди.

« Если его руки окажутся на тебе, то он останется без них. »

      Сердце, которое секунду назад билось ровно, пускается вскачь, разжигая внутри уже знакомую панику, сковывая грудь и перекрывая дыхание.       Холландер озирается по сторонам, бегло осматривая танцпол, бар и столики. Разноцветные лучи скользят по пьяным лицам, но не подсвечивают того, кого он пытается найти. Да и на что Шейн вообще, блядь, надеется? Они не на маскараде, этот псих не смог бы остаться незамеченным здесь. Он не глуп. Он пришел сюда явно без маски, и… Холландер понятия не имеет, кто скрывается за белоснежным пластиком.       Это страшнее всего.       — Шейн? — голос Зейна прорывается сквозь шум в ушах. — В чем дело? Ты побледнел, — тяжелая ладонь опускается на плечо, чуть сжимая, успокаивая и заземляя, возвращая в реальность.       Вдох и выдох, еще раз.       Крик блефует. Хочет напугать. Заставить остаться. Заставить подчиниться.       Да кто он, мать его, такой, чтобы указывать, что ему делать?!       Шейн стискивает зубы, сжимая в руках телефон, и печатает короткий ответ, вкладывая в него всю свою злость на собственную беспомощность перед неизвестным и неизвестностью: « да пошел ты, ублюдок »       Отправляет, зажимает кнопку блокировки, вырубая смартфон, и убирает гаджет обратно в карман, заставляя Крика исчезнуть — насколько это вообще возможно.       Он поднимает глаза на Зейна — тот все еще держит руку на его плече, смотрит вопросительно, но не настаивает.       — Все нормально, — произносит Холландер, подавляя дрожь в голосе. — Спам. Поехали.       Как же ему насрать на последствия.

***

      Холландер и впрямь забыл, каково это — приводить кого-то в свой дом всего на одну ночь, чтобы просто потрахаться. Запах чужого одеколона в прихожей, лишняя куртка на вешалке, ощущение вторжения в пространство и этот блядский неловкий момент, когда приходится совершенно по-идиотски стоять у мини-бара и делать вид, что выбираешь выпивку, пока сам медленно сгораешь под пристальным взглядом на затылке. Очередная порция виски загоняет тревогу в отдаленный уголок сознания, снижая ее до фонящего на периферии сознания гула; и вот — тело Зейна рядом уже кажется единственно правильным якорем в этой ночи.       Они почти не говорят. Шейн тащит его наверх, не тратя времени на лишние сантименты и мысленно удивляясь собственной дерзости, но об этом он обязательно успеет подумать позже. В спальне темно, Холландер щелкает выключателем — янтарный свет бра падает на заправленную постель, создавая уютный полумрак.        Джинсы расстегнуты, футболка летит на пол, и Зейн оказывается сверху, тяжелый и горячий, скользит влажными губами по его шее, вжимая в мягкий матрас.       Каждое действие и движение этого парня — невероятны в своей уверенности в собственной исключительности, но… Зейн пахнет иначе. Его руки — не те. Он давит не там, не так, не с той силой. Холландер закрывает глаза и представляет другого — того, кто вообще не должен находиться в его голове; но кто въелся под кожу с первого дня. Он едва ли чувствует ответное желание к нависшему над ним парню — да, член реагирует, тело слегка выгибается, но внутри — пустота, которую этот до одури прекрасный незнакомец не может заполнить. Шейн даже сам тянется к его паху, накрывая возбужденный член ладонью поверх грубой джинсовой ткани, надрачивая прямо так, торопясь, желая просто кончить и забыться, но мысли далеко — в по-хозяйски уверенной хватке мощных рук Крика на его бедрах.       Зейн стонет ему в плечо, подаваясь навстречу; и именно в этот момент раздается грохот снизу. Стекло дребезжит, пол вибрирует — что-то тяжелое валится навзничь. Холландер замирает. Зейн тоже. Свет бра гаснет, и темнота сжимает легкие, заставляет сорваться с губ Холландера хриплый вздох.        Сука. Только не сейчас.        — Оставайся здесь, — произносит Зейн напряженно, приподнимаясь с постели и поправляя одежду, скользя пальцами по его предплечью в жесте «я рядом, не переживай ни о чем». — Я проверю.       Надо же, какой джентльмен.        Шейну хочется драматично сорваться и крикнуть ему вслед «нет», но парень уже ускользает за дверь, оставляя его лежать на постели и прокручивать в голове величайшее множество вариантов дальнейшего развития событий — один отвратнее другого.        — Твою мать, — бормочет Холландер, проводя ладонью по лицу и устало потирая веки пальцами.        Почему именно он? Почему именно так и именно тогда, когда он в кои-то веки решил расслабиться? Какого хрена его размеренная, до безобразия скучная и абсолютно безынтересная жизнь в какой-то момент стала похожа на низкопробный слэшер? Если он сейчас спустится вниз и обнаружит в своей гостиной расчлененный труп этого очаровательного парня… каковы вообще его шансы не отлететь следом за ним?       Шейн выдыхает, поднимается с постели и застегивает джинсы, направляясь в коридор и явственно ощущая фантомные запахи металла и дождя.       Тишина сжирает звуки, превращая его осторожные шаги в тяжелую поступь, грохочущую по дереву; а темнота обволакивает, просачиваясь под кожу и вызывая противные мурашки. Все углы и повороты дышат угрозой. Ему кажется, что откуда-нибудь вот-вот выскочит психованный придурок с ножом и в маске — и он, здоровый парень, хоккеист, капитан лучшей команды в лиге, обосрется от страха. Мысль настолько дебильная и смешная, что Холландер давится истеричным смехом, который застревает в спазмированном горле.       Но никто — и на том спасибо — не выпрыгивает.       Лестница заканчивается. Гостиная встречает его холодом и пустотой. Ни души, ни намека на стороннее присутствие.        — Зейн? — хрипит Шейн, вглядываясь в темноту, и делает несколько шагов к панорамным окнам — за стеклом беззвездная монреальская ночь. И… он вдруг замечает. Дверь во двор распахнута настежь — Холландер почти никогда ее не открывает. Со стороны доносятся холодный воздух, запах мокрой листвы и дождя. В проеме стоит широкий силуэт, кажущийся беспросветно черным на фоне мглы.       И это, блядь, даже близко не Зейн.        Это тот, кого Шейн узнает сразу — по одному только контуру плеч и присущей фигуре хозяйской вальяжности, словно это Холландер проник на чужую территорию, а не наоборот.       Весь воздух на выдохе покидает легкие, а в груди разливается колючая волна. Пальцы немеют, колени предательски подрагивают, совсем как у девчонки, и Шейну хочется отвесить себе самому хорошенькую оплеуху, чтобы перестать трястись и взять себя в руки.        — Где он? — голос ломается, и хоть Шейну пиздец как страшно узнавать ответ — он делает шаг навстречу, сглатывая ком, вставший поперек глотки. — Где Зейн?       Крик не двигается, лишь слегка склоняет голову набок — изучающе, хищно. И когда он отвечает, то голос его — боже правый, этот невероятный голос — бархатный, хриплый и тягучий, проникает в уши, спускаясь вниз по позвоночнику и сжимая внутренности.       — Твой дружок решил прогуляться, — мурлычет Крик, перекладывая нож из руки в руку. — Надеюсь, найдет дорогу обратно.       Шейн сглатывает. Он пытается считать интонацию — шутит тот или говорит серьезно, жив Зейн или уже нет. Черные провалы теплят в себе только насмешку вкупе с уверенностью кукловода, мастерски руководящего нитями.       — Если ты его тронул… — Холландер срывается на рык, пытаясь казаться более грозным, но упрямая дрожь выдает его с головой.       — Что? — Крик отрывается от косяка, делает шаг вперед. Его фигура заполняет проем, становится больше и реальнее. — Вызовешь копов? Будешь кричать и звать на помощь? Вперед, капитан. Я хочу тебя слышать.       Шейн пятится. В голове — каша из страха, выпитого и вдруг прорезавшейся сквозь алкогольный делирий ярости. Хватит. Я устал бояться.        Он срывается с места.       Если успеет прорваться к сенсорной панели неподалеку — включит свет и сигнализацию, нажмет на кнопку экстренного вызова. Полиция прибудет через пять минут. Он продержится.       Но Крик быстрее.       Рывок — его хватают за пояс джинсов и дергают в сторону, отбрасывая на столешницу — грудью, животом, бедрами — так, что воздух вышибает из легких. Край гранита впивается в ребра, солнечное сплетение и тазовые кости, когда Крик наваливается сверху. Его мощное тело прижимает, распластывает и лишает движения. Широкие бедра вжимаются в ягодицы Холландера, грудная клетка давит на лопатки, а рука ложится на затылок, вдавливая лицом в поверхность.       Шейн скулит, пытается вывернуться — бесполезно. Крик — буквально чертова гора мышц, перекрывшая дыхание.       — Попытка — пять, — горячий воздух обжигает шею. — Бег — ноль. Нехорошо, капитан.       Холландер дергается от бессилия и ярости, и злится на самого себя за то, что его собственный член наливается кровью под тяжестью чужого тела. Он захватывает нижнюю губу зубами, чтобы не застонать, но Крик чувствует перемену в напряжении мышц. Пальцы на затылке сжимаются и тянут за волосы, запрокидывая голову.       — А вот это интересно, — шепот становится томным, почти любовным. — Ты злишься. Но твое тело... оно меня помнит.       Крик поводит бедрами, притираясь. Он пока не возбужден — Шейн чувствует мягкую плоть сквозь джинсы, — но движение само по себе — собственническое, утверждающее. Я здесь, и ты никуда не денешься.       — Ты был таким хорошим, — продолжает Крик, и его голос становится теплее, — когда слушался. Самым лучшим. Мой идеальный, прекрасный, восхитительный мальчик.       Похвала разливается по телу Холландера, как чертов наркотик. Он тает и ненавидит себя за то, как его тело отзывается на эти простые слова; как расслабляются мышцы, которые секунду назад были напряжены для борьбы; как бедра сами собой слегка приподнимаются, прижимаясь к чужому паху.       — Но сегодня, — тон снова становится жестче, — ты перешел черту. Думал, он сможет дать тебе то же самое? Думал, его руки заменят мои?       — Нет, — шепот вырывается раньше, чем Шейн успевает подумать. И это правда. Зейн был попыткой забыть, а не заменить. И он провалился. Потому что когда Зейн целовал его — он думал о другом; сравнивал ширину плеч, тяжесть тела, глубину голоса. И Зейн проигрывал по всем параметрам.       Рука Крика отпускает затылок, скользит вниз — по шее, позвоночнику и пояснице. Замирает на поясе, и пальцы касаются голой кожи, выгибая спину Холландера.       — Ты хочешь быть хорошим, — Крик наклоняется, губы прижимаются к ушной раковине. — Я знаю. Вижу, как ты кайфуешь, когда я хвалю тебя, как напрягается твой член, когда ты слышишь «хороший мальчик».        Шейн зажмуривается, потому что… нет смысла отрицать. Это правда.       — Но сегодня ты вел себя отвратительно, — голос становится строже. — Привел постороннего в наш дом, позволил ему прикасаться к тебе. Ты хотел, чтобы он трахнул тебя, пока я смотрю?       — Нет, — Шейн качает головой, потираясь щекой о гранит. — Я не… я не думал…       — Я всегда наблюдаю, — пальцы на пояснице впиваются в кожу, причиняя легкую боль. — Я всегда рядом. Даже когда ты не видишь меня. Я — твоя тень, капитан.       Холландер выдыхает, чувствуя, как пальцы Крика расстегивают его джинсы окончательно — пуговица, молния; ткань сползает ниже, оголяя ягодицы и бедра.       — Чтобы снова стать хорошим, — Крик говорит медленно, чеканя каждое слово, — ты должен искупить вину и доказать, что я — единственный, кто тебе нужен.       Шейн дрожит — мелко и часто, всем телом. Его член упирается в живот, выделяя смазку и пачкая кожу. Он хочет. Боже, как он хочет. Но не может вымолвить ни слова.       — Попроси меня, правильно, — Крик поводит бедрами снова, прижимаясь плотнее, и теперь Шейн ощущает — тот возбужден, эта ролевая модель завела его. Твердый, горячий и огромный, — он давит на его ягодицы сквозь джинсы, и от этого осознания у Холландера темнеет в глазах.        Он открывает рот. Воздух выходит со свистом. Язык ворочается, пытается сложить буквы в слова.       — Пожалуйста, — шепот, почти беззвучный.       — Не слышу, — Крик наклоняет голову, и маска касается щеки Шейна.       — Пожалуйста, — громче. — Пожалуйста, мне нужно… мне нужен ты. Только ты. Прошу тебя…       Он не верит, что говорит это. Не верит, что это его голос. Но тело вибрирует от каждого слога, член дергается, а из уретры выделяется смазка, стекает по стволу и вызывает жалобный скулеж.       — Хороший мальчик, — тон вновь становится бархатным и нежным. — Ты такой молодец, малыш. Я так сильно горжусь тобой.       Фраза разносит по венам удовольствие, вздергивая бедра и вызывая постыдное желание толкнуться вперед в поисках недостающего трения.       Крик разворачивает его. Пальцы впиваются в бедра, приподнимают, дергают на себя, и Шейн на мгновение оказывается в воздухе, чтобы следом опуститься задницей на гранит. Камень обжигает холодом голую кожу ягодиц, и он шипит сквозь зубы, но тело идет наперекор — ноги разъезжаются в стороны, обхватывают бедра Крика и притягивают как можно ближе. Теперь они на одном уровне.       И его сильные руки вдруг тянутся к маске.       Холландер едва ли дышит, наблюдая за тем, как длинные пальцы ощупывают край пластмассы, находят крепежи и застежки, щелкая ими и ослабляя ремешки ровно настолько, чтобы оголить влажно поблескивающие губы.       Он поднимает руку. Пальцы дрожат, пока тянутся к чужому лицу. Крик не дергается, не перехватывает запястье — позволяет. Замирает, как изваяние, и лишь его дыхание становится глубже и чаще, опаляет фаланги жаром.       Подушечки касаются нижней губы.        Шейн ведет по ней — от уголка к уголку, — и та приоткрывается, выпуская еще один вздох. Язык скользит по коже, выводит полукруг; и Крик вбирает кончики пальцев в рот всего на секунду, выпуская их следом с влажным звуком.       Дыхание Холландера сбивается окончательно.       — Сними маску, — хрипит он неразборчиво. — Пожалуйста. Сними.       Губы Крика растягиваются в ухмылке, которая не предвещает ровным счетом ничего хорошего. Язык облизывает нижнюю губу, пробуя вкус Шейна на себе.       — Это надо заслужить, капитан, — голос из-под маски смешивается с движением губ, и это почти невыносимо — видеть, как они шевелятся, произнося эти слова.        Шейн гулко сглатывает, облизываясь. Пальцы, которые все еще касаются губ Крика, сжимаются, хватают за подбородок, притягивают ближе. И тот позволяет вновь — идет навстречу, упирается лбом в лоб Шейна; маска давит на переносицу.       — Если я сделаю все, — пульс сбивается, слова вязнут в сухом горле, — чего ты хочешь… Если я буду... хорошим... Ты снимешь маску?       Крик не отвечает сразу, выжидает с пару секунд. Губы его медленно размыкаются, и Холландер почти стонет от ощущения того, как горячее дыхание человека напротив смешивается с его собственным.       — А ты готов увидеть, кто под ней? — шепот. — Готов узнать, кто делает тебя таким?       Шейн кивает. Выбора нет. Он и так уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Он хочет этого — хочет увидеть, кто прячется за дурацкой пластмассой.       Крик опрокидывает его на спину. Гранит впивается в позвонки, но Шейн даже не морщится, отзываясь только на жар нависающего над ним тела. Крепкие руки скользят по его груди и животу, замирают на поясе, дергают джинсы вниз. Ткань трещит, молния царапает кожу, и вот он уже голый — от шеи до пят, распластанный на собственной кухне, как жертва на алтаре.       — Закрой глаза, — голос звучит тихо, но в нем отчетливо считывается приказ; который, впрочем, Холландер не торопится исполнять сразу, вглядываясь в бездонные провалы напротив. — Если сделаешь, как я скажу, — Крик наклоняется; и его губы касаются века, заставляя рефлекторно зажмуриться, — то сможешь увидеть меня позже. Но ты должен быть действительно послушным.        Он стискивает зубы, выдыхая и позволяя векам сомкнуться, погрузить его в темноту. Мир исчезает. Остаются лишь звуки — собственное дыхание, шорох ткани и… что-то еще.       Рядом с его головой опускается нечто, и Шейну не требуется перебирать варианты, чтобы понять — маска.        Он снял маску.       Крик без маски прямо сейчас, в нескольких сантиметрах, нависает над ним, и Холландер может открыть глаза в любой момент и увидеть лицо человека, который мучает и одновременно ласкает его; который заставляет хотеть того, чего он боялся всю жизнь.       Я могу рвануть, оттолкнуть, сыграть на неожиданности — он не ждет, он расслаблен и думает, что я подчиняюсь. Увижу, запомню, после сдам полиции и сми. И это кончится. Все закончится.       Он почти открывает глаза. Веки дрожат от напряжения, ресницы трепещут.       — Я все вижу, капитан, — мурлычет Крик, ухмыляясь. — Ты не слушаешься.       Шейн зависает на короткое мгновение, чтобы следом позволить мышцам лица расслабиться, а себе — просто лежать и не думать, ничего не решать. Он не видит, не смотрит.       — Хороший мальчик, — очередная похвала набатом колотит в висках, член напрягается сильнее. — Мой хороший мальчик.       Горячий язык скользит по низу его живота, оставляя за собой дорожку слюны. Шейн прогибается в пояснице, хватая ртом воздух, и впивается пальцами в край столешницы. Влажная плоть выписывает замысловатые узоры на его коже, пробует на вкус пот, смазку и адреналин; пока сильные руки сминают ягодицы, впиваются в мышцы, раздвигают и приподнимают его бедра, открывая шире.        Ноги Холландера сами собой поднимаются выше, обхватывают широкие плечи Крика, а пятки упираются в мощную спину, притягивая ближе.       Язык Крика, наконец, проходит по всей длине напряженного ствола, от основания до пульсирующей головки, и Шейн беззастенчиво стонет в голос, упираясь затылком в гранит. Это не ласка — это пытка. Медленная, извращенная, с таким знанием тела, словно Крик изучал его карту под микроскопом. Язык обводит венец, ныряет в ямку на головке и собирает смазку, которая выделяется настолько густо и обильно, будто тело Холландера только и ждало этого — конкретного рта и чужой власти.       Шейн воет, низко и надрывно, срывая голосовые связки, потому что внутри него прямо сейчас собрано слишком много всего. Руки скользят вниз и впиваются в волосы Крика, вцепляясь в растрепанные пряди, но не направляя; просто удерживая, чтобы не рухнуть в происходящее с головой окончательно.       — Мгх-х… блядь… — выдыхает он, всхлипывая, когда Крик смыкает губы вокруг головки и посасывает ее, не прекращая работать языком — самым кончиком играя с уздечкой и вызывая неконтролируемую дрожь в бедрах. — Да, пожалуйста…       Рот скользит ниже, язык обводит яйца — тяжелые, поджатые к телу, — Крик вбирает их поочередно, втягивая, создавая давление, доводя Холландера до шумных всхлипов и очередных хриплых просьб «еще» и «больше»; отпускает с влажным чпоком. Член Шейна дергается в воздухе, ударяясь о его живот и размазывая прозрачную влагу по коже. Он хочет, чтобы Крик коснулся его еще ниже, обвел языком тугую дырку, скользнул в нее языком или пальцами, в идеале — длинным и толстым членом; но тот не торопится, намеренно обходит и дразнит, заставляя ждать.       Холландер мычит нечто невразумительное, когда язык возвращается и проходится по стволу в одно движение, от мошонки до налитой кровью головки; вздрагивает от неожиданности и невероятного желания, когда к умелому рту подключаются пальцы, скользкие от слюны. Они надавливают подушечками на кольцо мышц, потирая его, и Шейн вскидывает бедра в поисках большего давления.       — Ты хочешь этого, — игриво утверждает Крик, и щеки Холландера покрываются румянцем, а член выделяет новую порцию смазки.       — Хочу, — выдыхает он в ответ, сдаваясь. — Очень хочу... Пожалуйста.       Крик хрипло посмеивается, склоняясь обратно, мажет широко и плоско по члену языком, пока пальцы массируют дырку, разогревая и растягивая ее круговыми движениями. Шейн стонет грязно и низко, не стесняясь, потому что стесняться уже, по правде говоря, нечего. Крик видел его кончающим. Крик слышал его мольбы. Крик знает его лучше, чем он сам.       — Ты такой замечательный, — слова оседают на коже, перемежаясь с поцелуями и рваными вздохами. — Ты даже не представляешь, насколько хорош и как выглядишь сейчас.       Шейн стонет, запрокидывая голову, расслабляется от приятных слов и под натиском чужих рук, впуская пальцы глубже, плотно обхватывая фаланги и жмурясь всего на мгновение, чтобы следом пропустить их еще дальше.       — Нет никого лучше тебя, — Крик приподнимается, проводит языком по его торсу, собирая предэякулят и пот. — Никто не смотрит на меня так откровенно и отчаянно, как ты.       Шейн скулит, когда подушечки вогнанных глубоко пальцев намеренно давят на простату, посылая по телу мелкую дрожь, выгибая, срывая с губ хриплые звуки. Он подается навстречу совершенно бессознательно, отчаянно.        — Хочешь кончить, да? — мурлычет Крик, ухмыляясь. — Не так быстро, капитан.       — Нет… — Шейн всхлипывает и стонет от потери, когда пальцы внутри него замедляются, а затем выходят почти полностью. — Пожалуйста, не останавливайся. Я буду... я сделаю все, что захочешь. Только не останавливайся.       — Так-то лучше, — Крик довольно ухмыляется, проникая обратно уже сразу тремя, сплевывая на растянутую дырку и вызывая этим громкий стон Холландера, раскрывая его, растягивая все сильнее и заставляя периодически вскрикивать от глубины и ритма, то и дело задевая чувствительный ком нервов внутри. — Так хорошо стараешься для меня. Ты чертовски красивый, знаешь это, да? И только я могу видеть тебя таким.       Шейн мычит невнятно, когда движения прекращаются, и скулит от потери и пустоты, которая кажется неправильной.       — Терпение, капитан, — Крик отводит руку и мажет влажными пальцами по его животу, оставляя липкий след. — Мы только начали.       Шелест ткани — и темнота вокруг становится еще плотнее и интимнее. Холландер слышит, как расстегивается молния на чужих джинсах, как ткань скользит по коже, освобождая член; и ощущает следом головку — горячую, влажную от предэякулята и скользкую, — она касается его бедра и скользит ниже — проводит по яйцам и меж ягодиц, притираясь к растянутой дырке. Шейн стонет от осознания того, насколько она крупная, — это чувствуется уже по тому, как широко она давит, растягивая кожу вокруг кольца мышц, всего лишь примеряясь; потому Холландер и вскрикивает от неожиданного ощущения вторжения и растяжения, когда та проникает внутрь.       — Тш-ш, — Крик ведет ладонью по его животу, пытаясь успокоить и расслабить. Пальцы собирают смазку с головки члена, подносят к растянутым мышцам, массируют. — Тише, капитан. Не бойся. Ты справишься. Ты же мой хороший мальчик. Самый лучший. Самый послушный.       Жжение усиливается, когда Крик плавно поводит бедрами и проникает еще глубже, но вместе с тем появляется и ни с чем не сравнимое чувство правильности.       — Вот так, — Крик стонет, не контролируя себя, и этот звук волной наслаждения прокатывается по телу Холландера. — Вот так, блядь. Ты ведь хочешь этого, да? Моя хорошенькая маленькая шлюшка.        Тугие мышцы сжимаются еще плотнее, и Шейн выгибается, открывая рот в беззвучном крике. Всего слишком много. Слишком ярко. Слишком. Он чувствует каждый миллиметр, каждую пульсирующую венку, каждый сантиметр горячей и влажной плоти, погружающейся в него медленно и неумолимо, растягивая, наполняя, заставляя тело подстраиваться.       — Черт возьми, как туго, — Крик дышит тяжело, с присвистом, и Холландер ощущает, как тот сдерживается, не давая себе просто войти до конца одним толчком. Он сплевывает вновь — теплая слюна падает меж ягодиц и стекает к растянутому кольцу, делая скольжение более влажным и развязным. — Какой же ты кайфовый, капитан. Я даже представить себе не мог, что ты такой.       Член входит еще глубже — вполовину, — а затем уже не останавливается. Крик толкается — и яйца шлепают о кожу неприлично громко, разнося звук по кухне и отражаясь эхом в черепных коробках.       — О боже… — выдыхает Шейн, хватая ртом воздух, потому что внутри него — гребанная вселенная, горячая и пульсирующая; потому что член Крика — огромный и толстый — заполняет его так, как не представлялось возможным.       Он замирает на несколько долгих секунд — не двигается, дает Холландеру привыкнуть к размеру, наполнению и тому, как его тело сжимается вокруг ствола, вбирая его все глубже и плотнее; а затем делает полноценный толчок — глубокий и чувственный.       Член выходит почти полностью, оставляя внутри только головку, и Шейн хнычет от возникшей пустоты, уже в следующую секунду — впрочем — открывая губы в беззвучном стоне, который застревает в районе грудной клетки и сковывает все тело, потому что Крик толкается обратно — и головка его члена ударяет в простату.       Из раза в раз. Толчок за толчком.       Не массирует — давит. Стимулирует с такой интенсивностью, что нервные окончания взрываются, посылая в мозг сигналы, которые невозможно обработать. Боль и удовольствие объединяются в одно, сплавляясь в нечто космическое и невероятное.       Из головки его члена течет — обильно и непрерывно. Вязкий предэякулят размазывается по коже живота, делая его — Шейна — еще более грязным.       Крик ускоряется. Толчки становятся чаще, глубже, и каждый раз головка члена точечно давит на простату с такой силой, что Шейн вскрикивает — снова и снова, не в силах заткнуться хоть на секунду, потому что так хорошо, как сейчас, ему не было, блядь, никогда в жизни. Потому что он хочет этого, хочет раствориться в его руках, распасться под ним на атомы, чувствовать внутри; хочет его, всегда только его одного.       Тяжелая ладонь с оттяжкой опускается на правую ягодицу совершенно неожиданно, и Холландер матерится сквозь зубы, сжимаясь от ощущения пылающей под сильной рукой кожи. Он кусает губы, тяжело дышит и все же вскрикивает, срываясь следом на восторженно-жалобный всхлип, когда Крик отвешивает еще один шлепок следом, тут же сминая горящую плоть пальцами, массируя, сжимая и раздвигая, открывая тем самым Шейна еще больше для себя.       — Скажи, кому ты принадлежишь, — хрипло протягивает Крик, шлепая вновь и толкаясь вместе с тем так глубоко, что Холландер хватает ртом воздух, пытаясь свести ноги, но получает на эту попытку в ответ очередной обжигающий удар, вызывающий сладкий скулеж. — Отвечай.        — Тебе… — шепчет он, подаваясь ближе и самостоятельно насаживаясь на крепкий ствол, слыша завороженный вздох сверху. — Только тебе.       — Красиво горишь, — ладонь Крика поглаживает саднящую кожу; пальцы вминаются в плоть, причиняя приятную боль. — Красный — твой цвет, капитан.       — Твою мать… — Шейн хрипит, вцепляясь пальцами в предплечья Крика, царапая кожу короткими ногтями и подмахивая задницей навстречу, не контролируя себя, ощущая острую потребность быть заполненным им — во всех смыслах. — Я сейчас кончу. Еще немного, блядь… еще...       — Не смей, — голос жесткий, приказной, но с хрипотцой, доказывающей, что Крик и сам на пределе. — Не смей кончать без моего разрешения.       Шейн скулит, прикусывая губу до боли, и вжимается затылком в гранит, пытаясь думать о чем-то отвлеченном, — бесполезно. Каждый толчок посылает в мозг новую волну удовольствия, а неустанное давление на простату выжимает из него все больше смазки, делая член мокрым и скользким, готовым взорваться в любую секунду; а его самого — жадным и голодным.

« Моя хорошенькая маленькая шлюшка »

      — Пожалуйста, — выдыхает он, переходя в стон. — Пожалуйста, разреши мне. Я больше не могу, не выдержу. Я…       — Кончай, — Крик рычит, вбиваясь в него с такой силой, что тело Холландера сдвигается по столешнице на пару сантиметров, а сам Шейн закатывает глаза и хрипит бессвязно, разводя бедра шире, вскидывая задницу выше и невольно тем самым меняя угол на более глубокий, от которого на последних мощных фрикциях окончательно теряет рассудок. — Кончай, блядь. Покажи, как сильно моему мальчику нравится, когда его трахают.       И Шейн кончает.       Оргазм накрывает совершенно неожиданно, без единого прикосновения к члену, ярко и ослепительно, перехватывая дыхание. Член дергается, бьется о живот, выбрасывая густую и горячую сперму, которая попадает не только на пресс и грудь, но и на подбородок. Он кончает и кончает, не может остановиться, и стенки его растянутой дырки сжимаются вокруг члена Крика с такой силой, что тот стонет в ответ несдержанно, до боли стискивая пальцами бедра Холландера.       — Твою мать, — выдыхает Крик, вбиваясь в него еще пару раз, а затем замирая глубоко и заливая Шейна спермой изнутри, вызывая у него довольный всхлип и едва различимый стон.        Они замирают, тяжело дыша, сцепившись телами, мокрые от пота и телесных жидкостей, и Шейн мысленно благодарит Крика за то, что тот подает признаки жизни первым — ведь у самого нет никаких сил — и медленно выходит из него — влажный и обмякший, — оставляя внутри пустоту и позволяя в полной мере ощутить вытекающую из растраханной задницы сперму.       Господи, блядь. Почему ему даже не кажется это мерзким?        Где-то в стороне тихо скрипят половицы. Крик передвигается по кухне уверенно, как у себя дома, и Шейн слышит, как открывается один из ящиков, но не может связать ни единой мысли в башке в полноценное предложение и спросить, что тот хочет найти.       Впрочем, когда мягкая и прохладная ткань прикасается к его животу — он все понимает.       Крик вытирает его аккуратно и тщательно. Салфетка скользит по груди, сменяется и ползет по бедрам, вновь меняется и ведет по внутренней стороне ног, собирая то, что осталось от их близости. Это так не похоже на то, что было всего пару минут назад, что Шейн почти теряет связь с реальностью. Жестокость — и вдруг такая забота.       — Все еще хочешь увидеть меня, капитан? — Крик уже знает ответ, но все равно хочет его услышать.       Шейн кивает — так, что это почти не заметно, но оказывается уловимо.       — Хорошо, — шепот и шорох. Крик отстраняется, возится с чем-то, и Холландер краем уха улавливает, как пальцы скользят по экрану телефона. Набирают что-то. Щелчок — и по всему дому загорается мягкий свет.       Копошение. Телефон вновь исчезает в кармане, и Шейн ощущает прикосновение теплой и широкой ладони к своей щеке; Крик гладит его скулу, успокаивая.       — Вот так, умница. Открой глазки.       Холландер слушается, разлепляя веки.       Свет прекрасно выхватывает каждую черту на лице человека, который стоит перед ним. На нем черная футболка, мокрая от пота. Растрепанные каштановые кудри падают на лоб. Голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрят в упор.       Розанов.       Илья Розанов. Капитан «Бостона». Его соперник. Он здесь. Он и был здесь всегда. С самого начала. Губы, которые целовали его шею, язык, который пробовал его на вкус, член, который только что был внутри него, — его. Все это — его.       Шейн смотрит в глаза напротив и не видит в них ни раскаяния, ни сомнений. Только облегчение. Словно тяжесть, которую Розанов нес все это время, наконец, упала с плеч.       — Твою мать, — выдыхает Холландер.       Илья Розанов, блядь. Дурацкий русский, который разрывает его команду на льду, по ночам — как оказалось — любит разрывать капитана команды соперников в его собственной спальне.       Розанов улыбается.       — Ну здравствуй, капитан, — говорит он с акцентом, который Шейн слышал все это время в телефонной трубке, в коридоре арены, в своем блядском доме; но не связывал его полноценно с конкретным человеком. Теперь же… все действительно обретает смысл. — Я и есть твой ночной кошмар.