Не забывай, мы встретимся в Аду

      Аластор завершает свою трансляцию с печатью полнейшего удовлетворения на лице. Прошло несколько лет с тех пор, как то причудливое заклинание отбросило его в прошлое — и, признаться, результатами он был доволен чрезвычайно.       Он успел провести больше времени с матерью до того, как она покинула этот мир. О, этот долг всегда тяготил его сердце немым укором.       Сделку с Рози он провернул на куда более выгодных для себя условиях. Всего-то два столетия службы, и он в расчёте — стоило лишь доставить человеческое тело прямо к её порогу. Изучение магических тонкостей до прыжка во времени окупилось сторицей!       И, разумеется, он не подох, как какой-то паршивый лесной олень.       Он благополучно пережил день своей смерти, и теперь трудится в вещательной студии в Вирджинии — это название выжжено в его памяти калёным железом. В Аду Винсент обожал хвастаться своим триумфальным захватом власти, даже когда был куда более жалким существом.       Лишние деньги были весьма кстати, хотя платили ему, безусловно, сущие гроши.       Разноцветные глаза Винсента стали прелестным сюрпризом.       Убийство в чулане — и того больше.       Признаться, Аластор полагал, что Винсент слишком труслив, чтобы марать руки. Но та стальная хватка, которую он проявил... О, это заставило Аластора содрогнуться от подлинного восторга! Впрочем, это вовсе не вернуло ту тошнотворно-сладкую нежность в его сердце.       Но возникла загвоздка, которой Аластор не предвидел. Оказывается, Винсент — расист.       Аластор и раньше знал, что этот человек порой бывает вопиюще невежественен, но это?..       Вытирать руку после рукопожатия? Разглагольствовать о «стороне здания для Аластора»? Он даже притворялся, что понятия не имеет, кто такой Аластор, в присутствии других сотрудников! Очевидно, в Аду человек перерос этот вздор, но ужасно было думать, что Вокс когда-то был...       Что ж, это Винсент. Они совершенно разные.       И Аластору нужно сберечь в нём как можно больше от Винсента.       Вокс воздвиг своё величие на «Мощи Лилит».       Винсент — никогда этого не сделает. Аластор лично об этом позаботится.       Аластор вырывается из своих мыслей, когда входит один из уборщиков, и тяжело вздыхает. Подхватив свой ланч, он выходит в коридор и принимается за сэндвич, устроившись на стуле подле одинокого кулера.       Никто бы не обрадовался цветному человеку в кафетерии или комнате отдыха. Одно лишь его присутствие означало, что светские беседы у воды тут же переносились в другое место.       Не то чтобы Аластора это особенно заботило. Тишина была упоительной, и он мог дать голосу долгожданный отдых.       Изредка он перекидывался парой фраз с другими цветными сотрудниками. Его кожа была светлее, так что зачастую они тоже держались от него особняком, но, по крайней мере, они соблюдали приличия и поддерживали приятную беседу.       — Скучаю по Аду, — шепчет Аластор самому себе и роняет тихий вздох. И зачем он вообще здесь? Он мог бы пустить пулю в висок и в мгновение ока снова стать могущественным. Не просто слабым радиоведущим-креолом, а Радиодемоном! Ведь это и есть его истинное «Я».       И всё же.       Он застрял в теле немощного человека.       Плоть и кости, которые так легко ранить и покрыть синяками. Никаких медных проводов, пульсирующих в венах. Никакого посоха, чтобы умножить силы. Он знал, что он лучше. Что он заслуживает большего.       И вот он здесь, в полном одиночестве, жуёт размокший сэндвич на стуле, одна ножка которого короче прочих.       В поле зрения Аластора появляются чьи-то стопы, и он хмурит брови. Подняв взгляд, он видит перед собой Винсента; два его разных глаза смотрят на него с равной долей недоумения.       — Почему ты ешь здесь? — тот хмурится, сжимая в руках пакет с едой на вынос, если чутьё Аластора его не подводит. — В грёбаном коридоре?       — О боже, какой скверный тон, — усмехается Аластор, подавляя подступившую тошноту от смущения. Он был выше этого. — Видишь ли, мне просто не доставляет удовольствия трапезничать в окружении толпы.       — Чушь собачья, — хохочет Винсент, вскидывая бровь. — Ты же любишь быть на виду. Ты буквально расцветаешь от чужого внимания, от... от бесконечных разговоров и...       — И откуда тебе знать? — бросает вызов Аластор, поднимаясь со своего места и глядя на Винсента свысока. Он был выше на добрую половину головы и намеревался использовать это преимущество, чтобы скрыть вспыхнувшее подозрение. Неужели этот выскочка намекает, что Аластору место среди «своих», в шуме рыночных площадей? — Ты ровным счётом ничего обо мне не знаешь, Винсент! Какая самонадеянность и грубость.       Брови Винсента ползут к переносице, и он сердито кривится:       — Не смотри на меня так.       — Как «так»? — Аластор вздрагивает, искренне застигнутый врасплох. Он и не думал, что выглядит как-то по-особенному.       — Как будто ты оплакиваешь покойника. Как будто я — кто-то, кого ты потерял, — вздыхает Винсент, скрещивая руки на груди. В его взгляде нет той ненависти, которую ожидал увидеть Аластор, лишь странная, почти болезненная растерянность. — Это раздражает. Я здесь. Прямо перед тобой. И я жив.       Глаза Аластора расширяются, и его пробирает укол подлинной вины. Он так привык сражаться с тенью будущего Вокса, что совершенно перестал замечать живого человека перед собой.       — Я... я приношу свои извинения, — произносит он непривычно кратко, сильнее сжимая в руке свой злосчастный сэндвич. — У меня не было такого намерения. Я больше так не буду.       — Ты всегда так делаешь, — шепчет Винсент, словно боясь быть услышанным. Но при этом вызывая Аластора на ответный шаг. — Ладно, моя еда остывает. Идём.       — Что? — усмехается Аластор, пытаясь вернуть себе привычное самообладание. Он разглаживает полы пальто и делает ещё один упрямый укус. — Я бы предпочёл закончить трапезу здесь. У воды, видишь ли, мысли текут яснее.       — Мой соперник не будет жрать у чёртова кулера, как какой-то изгой, — смеётся Винсент. Он делает шаг вперёд и внезапно хватает Аластора за руку.       Аластор открывает рот, чтобы возразить, и он совершенно точно не вскрикивает, когда его бесцеремонно тащат по коридорам.       — Немедленно отпусти меня, дикарь! — протестует Аластор, отчаянно упираясь ногами. Непрошеное тепло подступает к его шее, когда он осознает, что слишком слаб, чтобы вырваться. Его взгляд невольно задерживается на крепких руках, вцепившихся в него. Проклятье.       — Я не позволю тебе обедать в коридорах, как какому-то жалкому неудачнику, — фыркает Винсент, оглянувшись на Аластора. Его взгляд внезапно смягчается, а глаза становятся круглыми от недоумения. — Это чертовски несправедливо, что все тебя сторонятся.       — Это нормально! Я креол, — огрызается Аластор. Он едва не врезается в Винсента, когда тот внезапно замирает на месте.       — Что? — шепчет Винсент, глядя на него снизу вверх. — Это из-за того, что ты цветной? Из-за твоей кожи?       — Не строй из себя удивлённого , — смеётся Аластор, сужая глаза. — Ты ведь делаешь то же самое! Вытираешь руки, рассуждаешь о секции для цветных в этом здании...       — Что?! Да это же бред! Я вытирал руки, потому что ты мне противен! А не из-за твоей чертовой кожи! — выпаливает Винсент, размахивая руками в попытке оправдаться. — Я вполне могу ненавидеть тебя самого по себе, а не из-за твоего происхождения!       — Тогда ты ещё более безнадёжный идиот, чем я думал! — фыркает Аластор. В его глазах читается полное недоверие, он запускает пальцы в волосы. — Ты просто набитый дурак! Оставь меня... Я... Просто оставь меня в покое!       — Нет, — рычит Винсент, придвигаясь к самому его лицу. — Я отказываюсь. Я ненавижу тебя. Не твою кожу, не твой голос и не какую-то там случайную ерунду! И я не позволю тебе давать вытирать об себя ноги! Так что мы идём обедать в кафетерий, и ты меня не переубедишь!       Губы Аластора приоткрываются от шока, а на щеках проступает отчётливый румянец.       — Что?.. — хрипит он, но Винсент не даёт ему вставить ни слова.       Его снова тащат по коридорам, и лицо Аластора становится пунцовым.       Как же он ошибался насчёт Винсента! Все его ожидания рассыпались в прах. Он знал о расистских наклонностях Вокса в прошлом, но теперь осознал: это никогда не было убеждением. Это было невежество, глупость и просто скверный характер.       Но чувства этого человека к другим не зависели ни от внешности, ни от происхождения. Мысль о ненависти к кому-то из-за цвета кожи была Винсенту глубоко отвратительна.       Сердце Аластора пропускает удар, и он закрывает лицо рукой.       Он больше не мог этого отрицать.       И не собирался.       Это тёплое чувство, которое пробудил в нём Винсент, было заслуженным. Этот идиот, сам того не зная, сокрушил все его стены, умудряясь яростно обожать Аластора наперекор всей эпохе, в которой они жили. Винсенту наконец удалось то, чего Вокс так и не смог достичь.       Аластор позволил этому чувству окончательно укорениться в нём — в мыслях, в сердце, в самой его сути.       Как ни глупо, но Аластор влюбился.       — Я круглый дурак, — смеётся он про себя, и его взгляд теплеет, когда Винсент снова оглядывается на него. Они входят в кафетерий, и это кажется ему целым новым миром. Не потому, что он никогда не был здесь раньше, а потому, что прекрасные глаза Винсента смотрят только на него.       И он позаботится о том, чтобы так было всегда.