Не забывай, мы встретимся в Аду

      — Я круглый дурак, — смеётся Аластор, и Винсент бросает на него быстрый взгляд. Они входят в кафетерий, но само это место теперь кажется каким-то иным.       Винсент смотрит на Аластора, и его накрывает незнакомое чувство. Нечто похожее он ощущал со своей первой девушкой — до того, как она ему изменила. Или с той девицей, с которой он ходил на свидание неделю назад — до того, как она наорала на подростка-официанта.       Чёрт возьми, это было даже похоже на то чувство, когда он впервые увидел мускулистого мужчину без рубашки. Само собой, отец быстро выбил эти мысли из его головы. Теперь-то он знает — это восхищение. Точно!       Очевидно, это просто восхищение. Восхищение им за то, что он... назвал себя идиотом?       О, да! Всё потому, что он назвал себя идиотом. Родство душ, так сказать. Две медийные личности, признавшие себя болванами.       — Винсент, — произносит Аластор, вырывая его из раздумий. — Идём же, мы ведь собирались здесь поесть, не так ли?       — Я... Да-да! Ага, — смеётся Винсент, откашливаясь и увлекая Аластора к почти пустому столу — в основном потому, что ему нужно было место, чтобы разложить всю свою еду.       Он отпускает руку Аластора и заминается. Неужели он держал его за руку всё это время?       Дерьмо.       Он же заставит Аластора возненавидеть себя.       Хватит вести себя как размазня, вот почему отец тебя игнорирует.       Винсент тяжело вздыхает, достаёт картошку фри и начинает жевать, хотя вкус кажется каким-то пресным.       Аластор пристально наблюдает за ним, сложив руки на коленях и изучая Винсента взглядом. По крайней мере, скорбный вид сменился чем-то иным — теперь взгляд был по-своему напряжённым. И полным копания в деталях.       — Что? — огрызается Вокс, чувствуя, как дёргается глаз. — Хочешь... хочешь немного?       — Мм? О, нет, я просто... наблюдал, — напевно произносит Аластор, склонив голову набок. — Разве мне не позволено?       — Тебе лишь бы поиздеваться, — вздыхает Винсент, откидываясь назад и выкладывая на салфетку несколько самых паршивых, выбранных наобум соломинок фри, прежде чем пододвинуть их собеседнику. — Не пойму, то ли ты хочешь, чтобы я почувствовал себя идиотом, то ли ты искренне сбит с толку.       Аластор, кажется, слегка напрягается, берёт картофелину и обдумывает услышанное.       — И то, и другое, если честно. Мне доставляет удовольствие смотреть, как ты теряешься.       — Тебе и заставлять-то меня не нужно, — смеется Винсент, вскидывая бровь. — Странный ты человек.       — А ты — простой, — хмыкает Аластор, отправляя картошку в рот и задумчиво пережевывая. — Но это к лучшему. Так мне проще.       Бровь Винсента ползёт ещё выше, прежде чем он закатывает глаза.       — Да-да, конечно, мои действия ведь должны облегчать твою жизнь, — ворчит он, выуживая из кармана блокнот и начиная в нём что-то чиркать.       Глаза Аластора расширяются, и он немедленно заглядывает через плечо.       — Эй! Нет, — отчитывает его Винсент, щёлкая Аластора по носу и бросая на него строгий взгляд. — Даже не думай. Это личное.       — О, ну разумеется, «личное», — скалится Аластор, выхватывая блокнот и поднимаясь. Винсент впадает в панику, хватает Аластора за руку и силой возвращает свою собственность.       — Там важные вещи! — протестует Винсент, глядя на страницу, которую успел открыть Аластор, и с облегчением вздыхает. Это была одна из страниц с его мыслями и планами. Он перелистывает назад. Там была запись после его последнего... эпизода. — Господи, не лезь сюда.       Винсент прячет блокнот до того, как Аластор успевает увидеть запись, и сердито смотрит на него.       — Это моя собственность, козёл.       — О, приношу свои извинения, — искренне говорит Аластор, и в его глазах читается шок — его улыбка дрогнула так сильно, как Винсент ещё никогда не видел. — Я не осознавал, что там настолько личный материал...       — Да нет там ничего такого! Это... это конфиденциальная информация! А не какой-то там смазливый дневничок, — тараторит Винсент, запихивая в рот еду и пытаясь не поддаться эмоциям. Еда кажется еще безвкуснее, чем раньше.       Винсент вздрагивает, когда Аластор кладет руку ему на голову, и поднимает взгляд.       — О, Винсент, — шепчет Аластор с полуприкрытыми глазами. — Ты весьма любопытный экземпляр. Прости меня за попытку увидеть частичку твоего разума.       Винсент сглатывает и медленно кивает, его хмурое лицо смягчается. Еда, кажется, перестает быть пресной.       — Н-ну, если ты так ставишь вопрос...       — Знаю, — мурлычет Аластор, щипая его за щёку перед тем, как снова сесть. — Я мастер слова. Это моё хобби, видишь ли.       Винсент кивает, проводя пальцем по корешку журнала и не замечая долгого взгляда Аластора на этот самый журнал.       — Пожалуй... в качестве извинения, задай мне любой вопрос, — предлагает Аластор, спокойно жестикулируя. — Видишь ли, я люблю собирать информацию об окружающих, но ненавижу оставаться в долгу... так сказать, быть должным услугу. Я оставляю за собой право не отвечать, но ты можешь прозондировать мой разум.       — Правда? — удивляется Винсент, задумчиво грызя картошку. Он делает глоток своего напитка, прежде чем заговорить. — Тогда скажи, по кому ты скорбишь?       — Скорблю? Я ни по ком не скорблю, — вздыхает Аластор с задумчивым видом. — Ну, в некотором смысле, полагаю, да. Скажу лишь так: я потерял того, кто был очень похож на тебя, но он не мёртв. Просто... другой. И я больше не могу его видеть. Ты очень на него похож, так что, полагаю, тот взгляд, который тебе так не нравится — результат горькой ностальгии.       Это удивляет Винсента, особенно такой прозрачный ответ. Он ожидал чего-то туманного и нулевого прогресса в познании Аластора. Ответ не казался... абсолютно правдивым, что-то в нём смущало, но это было достаточно близко к истине.       А Винсент ещё не заслужил права на всю правду целиком.       — Понял, — говорит Винсент вместо множества других вопросов, что теснятся в голове. — Это, честно говоря, куда более личное, чем мой блокнот...       — Хорошо, значит, это сойдёт за извинение. От меня они слышны редко, — хмыкает Аластор, глядя на свои руки. Винсент не смеет и предполагать, что творится в голове у этого человека, но он уверен — это нечто захватывающее.       Он так очарован этим мужчиной.       Он отгоняет любые странные мысли, что пытаются всплыть на поверхность.       — О боже, посмотри на время, мне пора, — хмурится Аластор, глядя на настенные часы. — Скоро мой эфир.       — Что? — Винсент осекается, и его губы кривятся в обиженной гримасе. — Ах, точно, тот эфир с этой начинающей певичкой.       — Ты знал об этом? — поражённо спрашивает Аластор, странно на него глядя. — Ты ведь из совсем другого отдела. Это не имеет никакого отношения к телевидению.       — Я слежу за всем подряд. У меня ведь не телевизор вместо головы. И, типа, нет никакого проклятия, заставляющего меня интересоваться только одним медиа, — смеётся Винсент, неловко потирая шею. — Это не такая уж важная вещь, но... не знаю, всегда полезно знать, кто куда ходит в компании. Это помогает мне быть полезным везде.       Аластор слушает его слова с задумчивым видом.       — В этом есть смысл, полагаю. Твоя стихия — медиа... а не только телевидение. Моя предвзятость невероятно сильна.       — Я — телеличность, — бормочет Винсент, пытаясь осознать его слова. Было ясно, что они не совсем адресованы Винсенту, пусть и сказаны ему в лицо. — Так что предвзятость... это логично? Я не... на самом деле, мне плевать. В общем, иди работай, у меня еще осталась еда.       — Ободряюще! Увидимся позже, мой добрый приятель, — улыбается Аластор. Он встаёт, похлопывает Винсента по голове и, прежде чем уйти, накручивает прядь его светлых волос на палец.       Винсент вспыхивает ярко-красным цветом и провожает Аластора взглядом, пока тот не скрывается из виду; его глаза округлились от шока.       — Что это сейчас было? — шепчет он самому себе, медленно доедая остатки еды в глубоких раздумьях. Поток его мыслей обрывается, когда он видит Дага, ведущего новостей. Тот был одним из первых дикторов в мире, во многом благодаря своим деньгам и сносному личику.       Он даже сценарии себе сам не писал.       Половину времени он ошивался возле Винсента, расспрашивая о тексте в перерывах между погодой и новостным блоком.       Винсента это бесит.       Винсент заслуживает этого места больше.       Его мысли невольно возвращаются к Аластору — тот занимает самую высокую должность на радио, которую только может предложить их студия.       И это будучи креолом?       (Винсент признаёт про себя, что ему, вероятно, следовало бы быть более чутким к расовому вопросу, но он вечно забывает, что это влияет на то, как люди видят друг друга. Он всегда обращал внимание на акценты, но никогда — на кожу).       Аластор впечатлял. Винсенту же пришлось убить, чтобы стать просто ведущим прогноза погоды.       Проделать то же самое, чтобы сесть в кресло диктора новостей, будет куда сложнее.       Он не может просто вырезать всех конкурентов подчистую, это вызовет подозрения.       Винсент выбрасывает мусор и достаёт свой журнал.       Люди, с которыми нужно поговорить; дела, которые нужно завершить; сценарии, которые нужно написать, и «несчастные случаи», которые нужно подстроить. Он собирался стать незаменимым, важным и первым в очереди на место диктора. Может быть, он пробьётся в кадр и без убийств. Но это не было гарантировано.       Он поднимется по карьерной лестнице, и никто у него этого не отнимет.       Никто не сможет.       Может быть, Аластор будет впечатлён.       Не то чтобы Винсенту нужно было его впечатлять!       Но его похвала...       Он нуждается в ней. Он чувствует это в самой глубине своей души — это желание быть признанным, это желание поймать на себе взгляд Аластора.       Это влечение принесло с собой чувство, похожее на потребность придушить кого-нибудь при виде очаровательной акулы.       Винсент задается вопросом, не связано ли это с его недавними снами: там он был окружён демоническими фигурами и танцевал под песни, которых никогда раньше не слышал. Сны были туманными, он никак не мог разобрать, с кем именно танцует. Всё было размытым красным пятном, на которое ложился синий свет из странных источников. Часто эти сны заканчивались фиолетовым маревом.       Иногда, правда, всё заканчивалось синим цветом, и он просыпался с чувством невыносимого одиночества. А иногда финал был красным, и тогда он просыпался в страхе, или от боли, или с таким чувством, будто всё его тело объято огнем.       Винсент качает головой, снова фокусируясь на блокноте. Нужно сосредоточиться. Нужно сделать так, чтобы на него смотрело больше камер. Больше глаз. Похвала не имеет значения. Ему никто не нужен, и никогда не понадобится.       Винсент поправляет пиджак и идёт в студию, приводя в порядок свою площадку и устанавливая карту погоды. Он позволяет себе раствориться в цифрах и рутине. Ему не придётся заниматься этим долго.       Скоро он станет слишком ярким, чтобы его не заметили.