Не забывай, мы встретимся в Аду

      — Ну-ну, — бормочет Аластор, поправляя пакет со льдом на лбу Винсента. Он старается быть настолько близко, насколько это возможно, не выглядя при этом... скажем так, излишне по-гейски. Это было непросто. Впрочем, это не имело значения: телевизионщики даже не трудились запомнить, кто он такой. Скорее всего, они считали его просто «подручным». Раздражающе, но в данный момент полезно.       Они были в студии. Возвращению Винсента к работе мешали два фактора. Первый — временный контракт с ведущим ток-шоу, который его заменил. Второй — жуткие мигрени, которые постоянно мучили его под ярким студийным светом. Каждую пятницу они проводили пробный запуск, пока съёмочная группа калибровала оборудование. Сегодня Винсент без проблем выдержал весь прогон, но как только объявили окончание, он рухнул на пол, обхватив голову руками.       — Ты хорошо справился, — вполголоса хвалит Аластор, любуясь улыбкой, расцветающей в ответ. — Твой вес почти пришёл в норму. Мы можем добавить в твой рацион больше железа, если твой желудок это выдержит.       Винсент кивает, отстраняясь от пакета со льдом.       — Холодно, — жалуется он, отталкивая руку Аластора и поднимаясь на ноги. — Ммм, давай просто пойдём домой, тебе пора собираться на работу.       Аластор кривится при этом напоминании, медленно кивая.       — Твоя правда. К несчастью, — вздыхает он, оставляя пакет со льдом и направляясь к выходу. Винсент следует за ним, морщась, когда они выходят на улицу. Аластор невольно задаётся вопросом: не получил ли тот сотрясение мозга и почему он скрывает это от него?       Я ничего не знаю, — думает он, хмурясь от разочарования. Винсент был довольно немногословен. Аластора злило то, что из своего обычного собеседника он мог вытянуть больше информации. Тот открыто признавался, что собирается совершить преступление. Хотя Аластор не был до конца уверен, какое именно.       Прошло два месяца с тех пор, как Винсент наконец вернулся к нему. Почему всё стало таким другим? Почему перемены должны наступать так... агрессивно? Конечно, некоторые перемены к лучшему. Вроде тех событий, когда ангельская пушка разнесла большую часть Круга Гордыни. Но его жизнь на Земле не должна быть такой запутанной! Он заслуживает долгой жизни на Земле за то благородное дело, которое пытается совершить.       Аластор вздрагивает, наткнувшись на Винсента, и быстро понимает, что они уже дома. Как? Ну, неважно. Аластор отпирает дверь, целуя Винсента в лоб, когда тот заходит внутрь. Как добрый друг.       Винсент бредёт рядом с Аластором, держа его за руку, пока они направляются на кухню. Им больше не нужно слов; они просто наладили этот механизм. Аластор достаёт обезболивающее и кладёт его в ладонь Винсента, а у того уже наготове стакан воды, чтобы запить таблетки.       Они обмениваются улыбками. Они делят этот момент. Эта квартира — их маленький кусочек Рая. Убежище для них двоих, которое постепенно наполняется теплом.       — Ммм, уже лучше, — дразнит Винсент, касаясь руками талии Аластора. О, это было что-то новенькое. В последнее время Винсент казался более... взвинченным.       Это нарушило их рутину. Это было в новинку. Это было навязчиво, это было...       Аластор вздрагивает от прикосновения, и Винсент это замечает. Его руки быстро отстраняются. Аластор избегает зрительного контакта, отходя от него. Он обхватывает себя руками, делая короткий вдох.       — Прости... я... я не... — Аластор замолкает. Это руки Винсента. Знакомые. Добрые. Но его тело, кажется, с этим не согласно. Его тело воспринимает их как руки барной швали. Как руки, которые блуждают, тянутся, сжимают, требуют.       Они никогда не заходили далеко, разумеется, и многие из них в итоге становились его полуночным перекусом. Но это слабое человеческое тело требовало, чтобы каждое прикосновение задерживалось.       Он снова вздрагивает, когда его касаются, но на этот раз это объятие — руки, а не ладони. Аластор обмякает прежде, чем Винсент успевает снова отстраниться.       — Прости, — говорит Аластор, на этот раз спокойнее. — Пьяницы порой распускают руки. Я... со мной всё в порядке.       — Но это держит тебя в напряжении, — догадывается Винсент, и Аластор вознаграждает его кивком. Винсент лишь хмыкает, утыкаясь лицом в его плечо. — Всё нормально. Это не в радость, если нам обоим не весело.       — Разве? — Аластор смеётся, и на кончике языка проступает горечь. — Ммм, отпусти, мне нужно переодеться.       — О, прекрасный рыцарь! — театрально восклицает Винсент с наигранным британским акцентом. — Я желаю тебе удачи в битве в стенах этого гнуснейшего ка... бара... заведе... заведения! Пусть Бог алкоголя благословит тебя идиотами, а не мерзавцами.       Аластор краснеет, когда Винсент подхватывает его и кружит во время своего монолога.       — Перестань! — смеётся он, болтая ногами в воздухе. — Это даже звучит недостоверно! И акцент у них вовсе не британский.       — Тогда сделай лучше, — бросает вызов Винсент, увлекая его в спальню. Аластор закатывает глаза и отталкивает его, начиная раздеваться. По крайней мере, его тело, кажется, не возражает против этого взгляда.       Аластору нравится, когда им восхищаются.       — Твои добрые пожелания приняты, — начинает он, подражая акценту и языку, который медленно вымирал с каждой истребительной чисткой. — И я возвращусь домой поспешно, дабы мы могли вкусить прелестный вечер. Быть может, потанцуем?       — Чёрт побери, — Винсент моргает, глядя на него со странным выражением. — У тебя слишком хорошо получается. Ты что, какой-то бессмертный человек?       — Нет, — посмеивается Аластор, щипая его за щёку после того, как разглаживает свою рабочую форму. — Я не был уверен, какую эпоху ты пытался изобразить, поэтому выбрал классику Шекспира. Кстати, у Шекспира был южный акцент. Не совсем протяжный, но близко к этому... его крик... хе-хе.       Аластор с нежностью вспоминает его крик. Этот человек довольно долго был Оверлордом в отставке, но фанаты обеспечивали ему жизнь и власть. Пока он не перешёл дорогу Рози, и Аластора не послали его прикончить.       Ну, он всё равно слишком часто шутил про секс.       И был весьма груб с Зестиалом.       Аластор пропускает мимо ушей странный взгляд, который бросает на него Винсент, и берёт свой рюкзак.       — Я на работу. Не наводи тут беспорядок, пока меня нет.       — Не буду, — нежно вздыхает Винсент, маша ему рукой. Аластор машет в ответ, выходя за дверь. Он мог прийти на работу хоть за два часа до начала, но ему никогда не позволяли уйти пораньше. И всё же он надеется, что позже сможет потанцевать с Винсентом. В последнее время они делали это чаще, теперь, когда Винсент не задыхается от простой прогулки по квартире. Какие бы упражнения он ни делал, они сработали.       Аластор слишком сильно прикусывает губу, глядя на его мышцы, но разве можно его винить? Он жалеет, что не может приготовить из них отличное рагу. Или жаркое. Мечтать не вредно.       Он игнорирует злобные взгляды, которые ловит на себе, запрыгивая в автобус и пробираясь в конец салона, где ему приходится сесть рядом с матерью и плачущим ребёнком.       Потрясающее начало, — думает он, закатывая глаза и копаясь в вещах. К счастью, сегодня был день, когда самые агрессивные — и расистски настроенные — завсегдатаи сидели по домам, создавая иллюзию того, что им не плевать на свои семьи.       Аластор убьёт следующего, кто обольёт его алкоголем, и приготовит бефстроганов из их бёдра и сосиски из потрохов.       Возможно, Винсент примет его каннибализм.       Возможно, он даже сможет его покормить.       Аластор вздрагивает при этой мысли, ненадолго выпадая из реальности и предаваясь фантазиям о том, как он кормит Винсента человеческим мясом. Это было бы так романтично.       Он вырывается из грёз о приготовлении печени, когда автобус подъезжает к его остановке. Крепко сжав рюкзак, он быстро выходит наружу. Он не боится, ни капли, но ему не хотелось бы поднимать шум из-за пустяков.       В конце концов, когда они сдохнут, их души всё равно станут его игрушками.       Аластор мурлычет что-то себе под нос, направляясь к бару лёгкой, бодрой походкой. Он проскальзывает через служебный вход, избегая пятен на полу в переулке и игнорируя запах выпивки, сигарет и секса. Он приглаживает волосы назад: слишком многие пьянчуги становятся чересчур смелыми, когда видят его кудри. Они предназначены только для прикосновений Винсента.       Укротив шевелюру в приемлемую волну, Аластор моет руки и расписывается в табеле, прежде чем выйти за барную стойку.       Он слегка разочарован тем, что Фокса ещё нет — хотя так бывает всегда. Смены с этим немцем проходят куда легче, и причина этого вертится на кончике языка, но он никак не может её уловить.       За первый час смены Аластору удаётся собрать приличную сумму чаевых. Он рассовывает наличность по карманам так быстро, как только может.       А что, если Винсент снова исчезнет?       Он прячет деньги, чтобы босс не отобрал его честно заработанный заработок. К несчастью для него, в баре появляется сутенёр. Такие типы часто одеваются как обычные мажоры при деньгах, но за ними всегда тянется шлейф девушек. Большинство из них худые и болезненные. У этого сутенёра, однако, есть и мужчины. В таких барах частенько распускают руки с людьми своего пола, но чтобы так открыто торговать смазливыми мальчиками — это редкость.       Но это также означает опасность.       Это означает, что Аластор тоже в числе тех барменов, до которых могут докопаться. Это означает взгляды, руки, прикосновения и чужую волю. И он ничего не может поделать — цветной бармен против белого сутенёра. Мужчина он или нет, его здесь едва ли считают за человека.       Аластор держит голову опущенной. Он подаёт напитки, вежливо улыбается — не слишком широко, но и не слишком натянуто. Никакого избегания, но и никакого приглашения. Впрочем, приглашение и не требуется.       Менеджер смены подзывает его. Он говорит, что в один из кабинетов заказали частное обслуживание. Это не обсуждается. Всё, что ему нужно — принести алкоголь в самую уединённую комнату заведения. Зашёл и вышел. Гарантированы крупные чаевые. Вот только в той комнате нет лишних глаз — нет свидетелей, которым было бы не плевать.       Никто не поможет.       Аластор грезит об Аде. О власти. О том, как он откусывает головы, перегрызает конечности и не заботится о социальном статусе.       Там убийство — и есть статус.       Аластор представляет, что стаканы полны крови или яда. По крайней мере, он успевает поставить напитки на стол прежде, чем это случается...       Он выходит из комнаты в одежде, но галстук развязан, а на шее — пятно губной помады. Он прячется в туалете, чтобы оттереть его.       Но приходят заказы на новые порции.       Аластор притворяется, что это руки Винсента переходят границы. Он мечтает, что это его партнёр, который...       Он тешит себя надеждой, что сможет забыть об этом, когда выйдет из комнаты, прихрамывая. К счастью, это лишь оттого, что тупой сутенёр слишком сильно вывернул ему ногу. Это не делает ситуацию менее унизительной. Недостаточно для того, чтобы назвать это настоящим изнасилованием, но слишком много, чтобы считать это ничем.       Из комнаты заказывают ещё выпивки. Он уходит прежде, чем его успевают коснуться снова.       Весь свой перерыв Аластор проводит в состоянии панической атаки. Ощущение чужих нежелательных рук, которые лапали его везде, где позволено касаться только Винсенту, не проходит. Должно быть позволено только ему. Он залпом выпивает украденную бутылку виски, прибегая к алкоголю, чтобы хоть как-то прочистить голову. Чтобы вытеснить то омерзение, что он чувствовал. Когда он возвращается в зал, он едва не рыдает от облегчения, видя Фокса у стойки.       Жалкий червяк, — шепчет демон в глубине его сознания. Та часть его самого, которую пришлось спрятать, когда он снова стал человеком. Позволяешь им вытворять такое с собой. Какой слабак — позволил какому-то мужчине дать тебе столько надежды и радости. Друзья — это обуза.       Аластор молча подходит к стойке, приветствуя Фокса улыбкой. Ему не нужна помощь; он справится. Ему просто нужно, чтобы Винсенту стало лучше, и тогда он начнёт действовать.       Уйти? Убить? Всё, что потребуется.       Ему не нужна помощь.       Совсем не нужна.