Мне нужен был только кто-то (когда весь мир казался молодым).

Украшение рождественской елки становится совершенно новым опытом, если этим занимаются братья Миллер.   Всё начинается с двадцатиминутной перепалки между Джоэлом и Томми, пока они тащат ёлку в дом и борются за подставку, чтобы она стояла прямо. Ссора не нова, но между ними нет никакой вражды. Их перепалки резкие, но не дают повода для ссоры. Томми постоянно отпускает шутки в адрес Джоэла. Тем временем Джоэл бормочет себе под нос целую череду любимых ругательств Элли, и Элли с трудом сдерживает смех, смеясь над этим так же сильно, как и над глупыми шутками Томми. (Не то чтобы она когда-нибудь осмелилась признаться Томми, что он забавный. Она сохранит это в секрете.)   Когда дерево все еще кривое, несмотря на заверения Джоэла, что все в порядке , когда Томми пытался ему сказать обратное, Томми просто отступает назад, качает головой и говорит: «За старания — пятерка, брат», — глядя на Элли и подмигивая.   Она не понимает, чему именно он подмигивает, но пытается ответить взаимностью, при этом всё её лицо морщится от напряжения.    Затем они достают яичный ликер. Элли заявляет, что это отвратительно, поэтому Джоэл тут же возвращается на кухню и через несколько мгновений появляется с чашкой какао. Второй раз всего за несколько часов. Зефир тает на поверхности, его мягкая текстура распадается на бесформенные комки, которые Элли с удовольствием съедает, позволяя им покрыть ее язык и зубы своей почти невыносимой сладкой консистенцией.    Затем включается свет. Томми упоминает о работе какой-то женщины по имени Мария, что вызывает очередной виток спора, хотя это тот же самый вид ссоры, когда они оба пытаются выдать это за что-то другое.    «Иди сюда и помоги уже!» — кричит Джоэл Элли, когда она почти облизывает внутреннюю часть своей кружки.    Взгляд Элли мгновенно скользит по разным местам, рот приоткрывается, а брови хмурятся посередине лба. «Не буду ли я только мешать?» — устало спрашивает она, разглядывая запутанные гирлянды.   «Чт-» — начинает Джоэл, но, кажется, передумывает. Он качает головой. «Нет, Элли. Ты не будешь нам мешать».   И вот она, балансируя на кончиках носков, бросается туда, пытаясь понять, как Джоэл расставляет светильники, приводя их в рабочее состояние.    «В конце концов, в этом и смысл украшения ёлки», — говорит Томми; его рука тянется, словно он хочет взъерошить ей волосы, но она отдергивается, не коснувшись её. «Делать это вместе и всё такое, да?»   Обычно, когда Элли вмешивается, дело обстоит иначе. Если она находится в семье, она просто мешает. Если же она в детском доме, ей чаще всего говорят, что она делает что-то не так.    «Ну же», — Джоэл протягивает ей конец гирлянды. — «Начинай уже включать их».   Включать гирлянды — это всегда занятие только для взрослых. Элли не знает, как это сделать правильно. Она вообще не знает, как это сделать. Она берет веревку, которую Джоэл постоянно ей подсовывает, начинает вешать ее на ветки прямо на своем уровне.   «Вот», — Джоэл со стоном опускается на колени. Он протягивает руки и заправляет прядь чуть глубже, располагая её прямо посередине мягких веток у самого основания дерева. Кусочки сосны осыпаются и рассыпаются по земле. «Вот так, хорошо?»   Она ненавидит, когда делает что-то не так, ненавидит, как часто это случается, но Джоэл не заставляет её чувствовать себя глупой, не заставляет её щёки вспыхивать от стыда за свою неудачу. Поэтому она кивает, исправляет свою работу и смотрит на него, покачиваясь, направляется к задней части дерева. «Это хорошо?»   Раньше Джоэл был таким грубым, резким и почти сердитым, а теперь смотрит на нее с нежностью, на губах играет легкая улыбка, а в руках он сжимает еще одну пачку перевернутых лампочек. «Да, это очень хорошо, Элли», — говорит он ей, как и тогда, когда она правильно делает домашнее задание, рассказывает ему научно точные факты о космосе или катается на велосипеде, не ударившись головой о бетон.    Это глупо, потому что это всего лишь дурацкое, полумертвое дерево, вокруг которого она обматывает разноцветные гирлянды, но Джоэл улыбается ей, и у Элли все получается, и в ее груди расцветает чувство, похожее на гордость, хотя она делает миллион вещей неправильно, хотя сначала она ошиблась именно в этом .    Но теперь она этого не делает. Теперь она лишь кивает головой и возвращается к работе. Теперь она обвивает гирляндами гибкие ветки, с удовольствием позволяя Джоэлу поднимать ее, чтобы она могла дотянуться до слишком высоких участков. Он поддерживает ее, пока она работает.    Когда они закончили — добавили гирлянды, украшения и смешную пластиковую звездочку сверху — все трое отступили назад. Томми и Джоэл скрестили руки на груди. Элли сделала то же самое.   «Это…» — начинает Томми.   «Да», — вздыхает Джоэл, качая головой. — «Она ужасно кривая».   Это могло перерасти в драку, раздражение и крики. Элли чувствует, как плечи подступают к ушам, а живот переворачивается, но первым начинает смеяться Джоэл. Томми следует за ним чуть позже, и когда кажется, что все в порядке, а так оно и есть, Элли напоминает себе — здесь всегда безопасно — она тоже поддается смеху, чувствуя себя частью чего-то большего, пока все трое стоят и смеются, а комната залита мерцающими разноцветными огоньками на ужасно кривой рождественской елке.   //   В свой первый рабочий день после возвращения Джоэл ждет у своего грузовика, когда Элли впервые выходит из уже пустого дома.    Она взяла с собой учебники, планируя работать в доме Джоэла, хотя он будет таким же пустым, как и тот, где она должна была работать.    Джоэл стоит у своего грузовика, приложив руку к груди, и его кожа побледнела. Сегодня утром дует сильный ветер, раскачивая ветви деревьев над головой и хлеща по чувствительной, ноющей коже щек Элли.    «Что ты делаешь?» — спрашивает она, подходя и вставая перед ним.   Джоэл не смотрит на неё. Он смотрит на улицу, где ничего не происходит. Его глаза закрыты, рука, лежащая у сердца, сжата в кулак. «Хочешь пойти со мной?» — спрашивает он, глядя на неё сверху вниз.   Элли тут же оживляется. «Конечно же, блядь, хочу!» — отвечает она, оббегая грузовик с другой стороны, чтобы запрыгнуть внутрь.    «Нет-нет», — Джоэл следует за ней. «Сначала завтрак. Потом почисти зубы. А потом мы подготовим кое-что, чтобы тебе не было скучно».   Кажется, что дел слишком много, когда Джоэл, вероятно, уже должен быть на работе, но кто такая Элли, чтобы спорить?   Она ест свои тостерные штрудели и яйца, чистит зубы пенистой зубной пастой со вкусом жевательной резинки, собирает вместе Армстронга, колоду карт и наполовину пустой блокнот.    На стройплощадке у Джоэла забавный маленький трейлер. Внутри тепло, работает отопление, а в мини-холодильнике полно газировки и маленьких бутылочек воды. Джоэл кладёт туда свой ланчбокс. «Ты остаёшься здесь, пока не спросишь меня сначала, хорошо?»   Она кивает.   «Строительная площадка опасна и не место для детей. Поэтому нельзя бездельничать, шпионить или бродить где попало. Понятно?»   Голос Джоэла звучит немного грубовато, почти сердито, но Элли уже как-то к нему привыкла. Она знает, что это просто его способ позаботиться о ней. В любом случае, это не так уж и плохо. Когда есть кто-то, кому не всё равно и кто о тебе заботится.   Он уходит на работу, но довольно часто возвращается и убеждается, что с ней все в порядке. Каждый раз она отвечает ему одно и то же: веселое «Да!», даже когда день продолжается, домашнее задание сделано, Армстронг уже побывал в космосе на нескольких воображаемых запусках ракет, и она нарисовала тираннозавров и Даниэлу Стар. Честно говоря, Элли скучно. Не с кем поиграть в карты, нет телевизора, и сидеть взаперти в крошечном трейлере ужасно.   Но, напоминает она себе, одаривая Джоэла очередной улыбкой, когда он в двадцать пятый раз за три часа приходит ее проведать, это лучше, чем быть дома одной. Лучше, чем сидеть в тишине. Лучше, чем звать кого-нибудь и обнаруживать, что рядом никого нет, кто мог бы выслушать.   //   Так продолжается каждый день на протяжении недели.    У них установился своего рода распорядок дня. Элли теперь просыпается достаточно рано, чтобы пойти к Джоэлу поесть, не заставляя его опаздывать. Почувствовав, что она начинает немного сходить с ума, Джоэл постоянно покупает ей новые развлечения. Она становится счастливой обладательницей коллекции раскрасок, сборника комиксов Savage Starlight и новых друзей, которые присоединяются к Армстронгу в его приключениях.    В понедельник должен был приехать эксперт, чтобы еще раз проверить ее работы по домашнему обучению. Элли расстроилась, что пропустит один день на сайте.    Джоэл следит за ней так же часто, как и в первый день. Когда становится спокойнее и мужчины мало работают, он надевает ей на голову каску и огромные защитные очки, свисающие до кончика носа, и водит её по стройплощадке. Иногда он позволяет ей забить гвоздь, но она часто забивает их криво, или прикручивает что-нибудь шурупами. Действует строгое правило «Никаких электроинструментов», что ужасно глупо. Об этом Элли рассказывает Джоэлу, но получает очень мало сочувствия.   Нередко он приходит посмотреть, что она сделала, проверяет с ней домашнее задание или слушает ее рассказы о путешествии Армстронга во времени к динозаврам.    Сегодня он рассматривает одну из раскрашенных ею картинок. Это была раскраска Savage Starlight (Джоэл купил ей три таких ), и, если можно так сказать, она отлично справилась с изображением космического корабля.   «Это ты сделала?» — спрашивает Джоэл, пока Элли ест свой бутерброд. Ей всегда предлагали много закусок, но обед был её любимым временем, потому что Джоэл всегда приходил и ел вместе с ней.   «А? Ах да. Оранжевый карандаш был не совсем того оттенка, но я как-то справилась».   «Это… малыш, это действительно здорово».   Это была раскрашенная картинка. Элли не считает её особенно впечатляющей.   "Вы не возражаете?"   Она не уверена, о чём просит Джоэл, но решает, что ей всё равно, что бы он ни решил. Он всё равно всё это ей покупает. Поэтому она просто качает головой и берёт ещё кусочек куриного салата.    Сначала кажется, что Джоэл уничтожает книгу, но Элли быстро понимает, что это совсем не так. Он аккуратно отрывает от книги единственный отрывок и прикрепляет его к пробковой доске, чтобы все могли увидеть. Как будто это что-то, что стоит увидеть. Как будто Джоэл этим гордится .   Тепло разливается по всему телу Элли, до самых кончиков пальцев ног, и она откусывает еще кусочек своего сэндвича, чтобы глупая улыбка не расплылась по всему ее лицу.   Это ничего не значило, что он повесил это на стену. Просто цветная картина. В ней не было ничего особенного или изысканного. В остальном это место было довольно скучным и неинтересным. Понятно, почему Джоэлу захотелось добавить красок, чтобы оживить обстановку.   В тот вечер, когда они возвращаются домой, она бросает рюкзак на пол, снимает обувь и, скользя по полу, добирается до кухни, чтобы перекусить. Обычно Джоэл кричит ей вслед, чтобы она «не испортила ей ужин», как будто она никогда не перекусывала перед тем, как ужин был готов.    Сегодня вечером они готовили чили. Элли отвечала за промывание фасоли в сите над раковиной. Она отлично справлялась с этим. Элли толком не знает, чем занимался Джоэл до нее. Однажды она спросила его, но его лицо исказилось от грусти, поэтому она быстро передумала.   «Ни за что не позволю тебе делать ничего в моем доме, пока ты не вымоешься!» — кричит Джоэл ей вслед. Он выходит из-за угла на кухню с ее полуоткрытым рюкзаком в руке. Была пятница вечер. Они собирались просмотреть пропущенные ею на неделе задания, а потом, вероятно, поиграть в какую-нибудь игру или посмотреть фильм. На прошлой неделе Элли заставила Джоэла играть в Uno. Она много раз его обыгрывала.    Сегодня утром лил проливной дождь. Наступила короткая теплая пора, которая растопила небольшие скопления снега. К началу дня снова выглянуло солнце, и Элли почувствовала себя беспокойной. Она прыгала по оставшимся лужам вместе с Джоэлом, пока его обеденный перерыв давно не закончился.    Она была довольно противной. Технически он здесь не был неправ.   «Уф! Ладно.»   В душевой Джоэла теперь стоял детский шампунь для распутывания волос «Арбузное чудо», а также её собственная мочалка в виде нарвала. Она быстро умылась, переоделась в пижамные штаны с пингвинами и большую футболку Джоэла с надписью «Грушевое варенье». Это была лучшая футболка, хотя он всегда ворчал, что она её ворует.   Когда она возвращается по коридору, чертовски готовая процедить фасоль, шаги Элли останавливаются в прихожей, ведущей на кухню, ее взгляд устремлен на холодильник перед ней. К нему прикреплены еще две раскраски Элли, приколотые этим дурацким магнитом с надписью «Доставщик пиццы». На одной из них изображены жирафы, пасущиеся на поле, что, очевидно, напомнило ей об Армстронге, а на другой — бабочки, нежно порхающие вокруг небольшого цветочного куста.    Вторая фотография заставила ее вспомнить ту комнату, в которую ей никогда не следовало заходить и о которой они никогда, никогда не говорили. Джоэл не должен был ее видеть, знать, что она все еще думает об этом, когда он этого не хочет.    «Надеюсь, вы не возражаете», — говорит Джоэл, стоя у плиты, где на сковороде шипит мясо. — «Они слишком чертовски хороши, чтобы просто лежать в этой книге».   Её дурацкие раскраски были слишком… хороши? Джоэлу хотелось вырвать их и развесить по дому, как будто они стоили того, чтобы на них смотреть? Даже та, с бабочками?   «Тебе это подходит?» — спрашивает он, когда Элли слишком долго застыла, уставившись в него.   Она вырывается из этого состояния, кивая головой и пытаясь игнорировать нахлынувший поток эмоций, которые застревают у нее в горле. «Да», — шепчет она, сидя на подставке для ног у кухонной раковины. — «Все в порядке».   "Хороший."   Джоэл целует её в макушку. Элли ещё раз украдкой смотрит на свою картину, висящую на холодильнике.   //   «Меня заставляют вернуться в школу».   Сегодня вторник, Джоэл закончил работу пораньше, и они вернулись к нему домой. Он разрешил Элли включить гирлянду на елке, и они устроились вместе на диване, а в голове Элли проносились события вчерашнего дня.   Несмотря на то, что в целом успеваемость миссис Чимино была намного лучше, чем в прошлый раз, она не была довольна. Ее раздражало, что ей приходилось отпрашиваться с работы только для встречи с оценщиком, и то, что Элли добилась дальнейших успехов, хотя сама шла по плану, а также то, что Элли постоянно отсутствовала, появляясь только после того, как все остальные возвращались домой, и исчезая раньше времени, прежде чем у всех появлялась возможность уйти.   Она попала в большие неприятности. Миссис Чимино начала кричать на нее, как только школьный оценщик ушел, и не прекращала этого делать очень долго. Элли сидела, сжав руки в рукава, с сердцем, зажатым в горле, и с невысказанным отчаянием от того, что, несмотря на то, что она явно делала все неправильно, ее пока не выгонят.    «Я буду лучше!» — воскликнула она после того, как ей, казалось, целую вечность напоминали обо всех ее ошибках. Она будет стараться больше, чаще бывать дома и получать лучшие оценки, так что, возможно, этой женщине не придется так часто к ним приходить.    Глаза миссис Чимино сузились. «Вы обходитесь мне так дорого, и какую благодарность я за это получу?» — спросила она, потирая виски, словно от одного взгляда на Элли у нее разболелась голова. «Вы бежите через улицу к какому-то мужчине, который не делает и доли того, что мы делаем для вас?»   Это потребовало много усилий, но Элли, черт возьми, держала рот на замке.   В конце концов, Элли договорилась, что вернется в школу. Она сможет сама садиться и выходить из автобуса, и больше не будет никаких собраний посреди дня о ее успехах. Ее пустят в эту школу, которая находится в другом районе. Все, что нужно было сделать миссис Чимино, это записать ее.   Джоэл делает паузу, снимает очки для чтения и, подняв взгляд от разложенных перед ним чертежей, оценивает ее. «Хорошо, малышка».   «Нет, это не так», — проворчала она, поджимая колени к груди. Она не хотела возвращаться в школу. Она хотела ходить с Джоэлом на работу, прыгать по лужам и чтобы ее раскраски висели на стене.   «Это неправильно, — говорит ей Джоэл. — Ты весь день одна. В школе будет лучше».   «Я не одна весь день», — тут же парирует она, боясь, что Джоэл напомнит ей, что технически она все-таки была одна. Ведь он каждый день бросал ее, чтобы пойти на эту дурацкую работу.   «Тебе нужно общаться с детьми своего возраста», — говорит он вместо этого, поправляя очки и снова опуская голову. «Это пойдет тебе на пользу».   Элли не очень-то настроена спорить, особенно после вчерашнего дня, когда на нее кричали. «Ты знаешь, почему меня выгнали из моей старой школы?» Конечно, он не знает. Она ему не сказала.   «Ты была слишком умна для них», — отвечает он, даже не потрудившись взглянуть на неё.   «Я ударил Тоби Рида по лицу».   Теперь Джоэл снова смотрит на неё. «Понятно». Он откидывается на подушки. Его очки сползли с носа, так что он смотрит поверх них, и если бы Элли сейчас хоть немного захотелось посмеяться, ей было бы чертовски легко над ним поиздеваться. «И зачем ты это сделал?»   "Что?"   «Вы меня слышали».   «Ну да». Элли ерзает, желая, чтобы Армстронг сидел у нее на коленях, а не на другом конце комнаты на ее импровизированной кровати. «Но никто никогда об этом не спрашивает. Мне просто говорят, что бить нельзя».   Джоэл пожимает плечами. Он снимает очки, и выражение его лица становится немного серьезнее. «Иногда это не так. Иногда они могут этого заслужить, но это не значит, что это того стоит. Хотя ты не похож на того парня, который стал бы избивать других. Так скажи мне. Почему ты это сделал?»   «Он сказал гадость».   Джоэл ждет, seemingly не впечатленный ответом Элли.   Она откашливается, желая, чтобы было за что ухватиться, что-нибудь схватить. «А потом он очень крепко схватил меня за руку, и я… я разозлилась. Поэтому я ударила его».   Однако дело было не только в этом. Дело было в том, что он был почти вдвое больше Элли, и в том, что его хватка не ослабевала, даже когда Элли кричала: «Отпусти меня!» , и в том, что что-то острое и колючее пронзало ей позвоночник и посылало сигналы мышцам, заставляя их бороться и вырываться.   — Ты была зла, — начал Джоэл, его рука почти дотянулась до нее, но тут же опустилась на спинку дивана, — или ты испугалась?   «Я не ребенок», — парирует она. Она не боялась всякой ерунды вроде того, что какой-нибудь ребенок схватит ее за руку, или темноты, или незнакомых звуков дома, которые словно оседают вокруг, — она едва успевала привыкнуть к одному, прежде чем ей приходилось учить следующий, начинать говорить на другом незнакомом языке. Она не боялась засыпать в пустом доме или учиться кататься на велосипеде самостоятельно. Она была слишком взрослой для этого, слишком смелой. «Я не боялась».   Джоэл смотрит на неё так, будто ему есть что сказать. Элли хочется замкнуться в себе, она не уверена, хочет ли она это слышать. «Страх не делает тебя ребёнком», — говорит он, и его рука действительно тянется и опускается на макушку, откидывая волосы назад одним ровным движением, прежде чем на мгновение остановиться на затылке. «Страховать — это нормально. Иногда, когда люди испытывают страх, они могут вести себя агрессивно, пытаясь защитить себя, и это понятно».   «Значит, ничего страшного, что я его ударила?»   Этот вопрос заставил Джоэла задуматься. «С самого начала он поступил неправильно, схватив тебя», — заключил он.    «Никому это не интересно», — пожимает плечами Элли, и сейчас ей как никогда хочется просто прижаться к Джоэлу и остаться там, как детеныши кенгуру запрыгивают в сумки своих матерей. Она могла бы наблюдать за окружающим миром, находясь в безопасности от его бесконечного, безжалостного зла, и иметь рядом того, кто заботится о ней и защищает от остального мира, который, казалось, ненавидит ее просто за то, что она жива. «Я ударила его. Его родители очень разозлились. Они сказали, что я плохой ребенок».   Теперь Джоэл сползает со своего места на диване и приседает на пол. Он оказывается на одном уровне с ней, когда протягивает руку и нежно обхватывает щеку Элли ладонью. «Ты не плохой ребенок. Твои приемные родители должны были помочь тебе лучше объяснить, что произошло».   «Они не пришли».   У Джоэла что-то щёлкнуло в челюсти, и на мгновение Элли показалось, что его рука дрожит на её руке. «Им следовало бы».   Дело не в том, что у Элли есть ответ на этот вопрос, да и вообще на большинство вопросов у неё его нет. Иногда ей кажется, что есть очень много вещей, которые люди должны делать, много недостающих элементов, но она научилась перестать их искать.    «Много людей…» Джоэл останавливается и качает головой. На его лице падают тени. В складках морщин, вдавленных в кожу, читается печаль. Элли хочется протянуть руку и растянуть это, дать ему шанс освободиться. «Они поступили с тобой несправедливо».   Дело не в том, что она этого не знает. И ей не больнее, чем обычно, когда это говорит кто-то другой.    «Да». Эти слова произносятся шепотом. Элли не совсем уверена, как это сказать, учитывая всю жизнь, полную невыполненных и нарушенных обещаний, домов, которые должны были хотеть ее, держать ее, любить ее — никто даже не пытался все сделать правильно, пока не появился Джоэл Миллер. Как выразить словами тот факт, что ее никогда прежде не ценили, и она не думает, что ценят сейчас, но она чувствует легкое тлеющее пламя от того, как ладони Джоэла ложатся ей на плечи, и головокружительный прилив от уверенности в том, что ее ждет еще одна тарелка еды, еще одна выставленная картина, еще один поздний вечер кино, где она сможет заснуть под тематическую музыку, с пальцами, покрытыми маслом от попкорна, и с прикосновением фланели к щеке.    Боль на лице Джоэла словно углубляется, врезается всё глубже. Это прямо противоположно тому, что она хотела сделать, а именно так иногда поступала Элли. Неправильно, сломано, провалено.    Однако вместо ответа Джоэл просто наклоняется вперед и целует ее в лоб, прямо вдоль линии роста волос.   Вместо того чтобы отвечать ей искаженными словами, полными неоднозначного смысла, Джоэл прижимает ее к себе. На мгновение он позволяет одной вещи обрести смысл.   //   В холодное, темное утро, за неделю до начала учебного года, Элли просыпается с тяжестью в правом ухе. Небо окутано дымкой облаков, серых и заслоняющих пробивающиеся сквозь них лучи утреннего солнца. Заманчиво перевернуться и попытаться снова заснуть, перевернуться на левый бок, чтобы тупая боль, становившаяся все более ощутимой с каждой минутой, снова отошла на второй план.   Однако в доме уже чувствуется движение. Дрожь открывающихся гаражных ворот и щелчок тостера, аромат бублика с корицей и изюмом доносится по лестнице. Слышен тихий гул голосов, скорее напоминающий передачу «Доброе утро, Америка», чем разговор между членами семьи Чимино, и лязг открывающихся и закрывающихся дверц шкафов.    Менее чем через двадцать минут дверь закроется в последний раз, и Элли останется совсем одна. Эта мысль вызывает у неё неприятное беспокойство, хотя тело подсказывает ей закрыть глаза и немного отдохнуть.    Выбравшись из теплого кокона, в который она завернулась на всю ночь, Элли морщится, когда ее ноги касаются прохладного деревянного пола комнаты. Она подходит к корзине для белья — именно из нее она и жила — из корзины и своего большого черного мусорного мешка. Она быстро переодевается, надевая несколько слоев одежды, чтобы справиться с похолоданием.    Джоэл не позволит ей замерзнуть, она уже поняла, что малейший озноб отправляет ее к нему домой пить горячий шоколад или завернуться в одеяло и устроиться на диване. Он включит для нее рождественскую елку, и она сможет любоваться разноцветными огоньками и сверкающими гирляндами. Было приятно просто смотреть, позволяя ее глазам расплыться и затуманиться, пока она рассматривает эти огни и цвета.   Элли обожает любоваться их рождественской елкой. Потому что это, по сути, и есть елка. Она сама ее выбрала и украсила. Джоэл же поставил ее в забавную маленькую подставку, в которую каждые пару дней подливал воду, в углу гостиной. Так что она не была полностью ни его, ни ее; она была только их общей.   В любом случае, она не хочет весь день сидеть дома, вероятно, разглядывая рабочие листы и слушая его бормотание о строительных планах или чем-то подобном, чем он теперь занимается, вернувшись на работу. Сегодня он уже сказал ей, что останется дома, чтобы поработать над некоторыми планами, так как ему нужно было присутствовать на какой-то поставке в выходные.    Элли одевается немного теплее, надевая под джинсы леггинсы, а под толстовку – несколько разных топов.   Может быть, сегодня она воспользуется мелом, который ей дал Джоэл, чтобы нарисовать еще одно место преступления с динозаврами на его подъездной дорожке, или поиграет со скакалкой и мыльными пузырями, которые он, видимо, нашел в коробке где-то у себя дома.   Элли чуть было не спросила его, не из той ли это комнаты, той розовой, красивой и покрытой слоем пыли. Той, которую ей нельзя было открывать. Той, которая, как ей казалось, грозила запереть ее внутри, если она осмелится хотя бы снова прикоснуться к дверной ручке.   На улице пронизывает ветер. Он режет ей ухо.    Элли и раньше сталкивалась с ушными инфекциями. В детстве они у нее случались постоянно, но она мало что помнит, кроме боли, того, как у нее болело и горело, до такой степени, что на глаза наворачивались слезы.    Однако эта боль не похожа на эту, поэтому она планирует игнорировать её, пока она не пройдёт.   План казался вполне разумным до ужина, когда у нее начало болеть горло, и боль усилилась. Возможно, сначала должно было стать хуже, прежде чем стало лучше.   На следующее утро с этой стороны начинают раздаваться приглушенные и странные звуки, а через утро боль становится настолько острой, что она даже не может надеть шляпу, иначе от трения ткани у нее перед глазами потемнеет.   «Ты плохо выглядишь», — говорит ей Джоэл через три дня после начала болей. Он каждый день сидел дома. Они много смотрели фильмов, а Элли время от времени дремала. Она не сказала ему, что плохо себя чувствует. Она толком не ответила, когда он спросил, всё ли с ней в порядке.   Элли пожимает плечами. Она не любит признавать, когда что-то не так, предпочитает замалчивать это и делать вид, что ничего не происходит, ждать, пока всё пройдёт само собой и всё вернётся в норму. Признание в болезни обычно вызывало у её приёмных родителей громкие, нетерпеливые вздохи. Они жаловались на то, что им приходится отпрашиваться с работы, чтобы отвезти её к врачу, или на то, что они зря тратят деньги на лекарства. И без того её отношения с семьёй Чимино были довольно шаткими.   Было проще просто притвориться.   Именно это и делает Элли. К полудню боль достигает такой степени, что она не просто причиняет страдания, а заставляет мир кружиться и терять равновесие. Весь гараж, где она проводила время с Джоэлом, переворачивается вверх дном, и в следующее мгновение ее желудок начинает кружиться вместе с потолком. У нее нет и секунды предупреждения, прежде чем ее рвет прямо на твердый бетонный пол.   Она без особых усилий выплескивает содержимое желудка, но глаза щиплет от слез, а из носа течет рвота. «Простите», — говорит она сразу, еще до того, как успевает вылить все содержимое желудка на пол в комнате Джоэла.   Она знает, что на её футболке рвота, и ей кажется, что немного попало в волосы, и живот чувствует себя лучше, но ухо болит так сильно, что ей хочется обхватить его руками и закричать, отчаянно нуждаясь в хоть каком-то облегчении.   Джоэл тут же оказывается перед ней, его руки неуклюже шарят вокруг, прежде чем остановиться на ее плечах. «Элли!» В его голосе слышится оттенок страха, более явный, чем тот, который проявляется, когда она подходит слишком близко к инструментам или подносит руку к горелке. «Все в порядке. Тише, все в порядке».   В этот момент она понимает, что плачет.   «У тебя жар». Он крепко прижимает руку к ее лбу, и она чувствует, как рукав его рубашки вытирает слезы с ее щек и с подбородка стекает рвота. «Ты плохо себя чувствуешь весь день? Поэтому ты не хотела завтракать?»   Честно говоря, она и вчера вечером не ужинала. Семья Чимино вернулась домой поздно, и Элли рано легла спать, слишком измученная болью и урчанием в животе. Она не чувствовала голода больше суток.   «Ты должна была мне сказать», — возможно, он хотел сделать выговор, но вместо этого голос Джоэла звучит мягко. Словно она могла бы прижаться к нему и почувствовать легкое прикосновение, словно упасть в облако. «Пойдем. Давай приведем тебя в порядок».   Внутри Джоэл включает горячую воду в душе и кладет большое пушистое синее полотенце и огромную футболку, чтобы она надела. Футболка черная, на ней облупившимися буквами написано слово «Led Zeppelin».    Оставив свою одежду грязной кучей на бледно-желтой плитке, Элли заходит под струи воды и позволяет воде смыть остатки грязи, прилипшие к ее лицу и горлу. Это было ужасно, просто брызгать себе на живот, но она должна признать, что чувствует себя немного лучше, даже если мир снова переворачивается с ног на голову, когда она снова опускает голову под воду.    Она использует свой многофункциональный шампунь 3-в-1, который не вызывает слез, смывает им кончики волос, а затем намыливает им все тело голыми руками.    Когда она выходит, слезы вот-вот снова хлынут, и она, всхлипывая, пытается их сдержать.   Элли надела столько слоев одежды, что в куче осталась еще и ее чистая рубашка, но поверх всего остального она надела рубашку Джоэла. Она позволила мягкой, облегающей ткани почти поглотить ее, и это доставляло ей настоящее удовольствие.    Когда она выходит, Джоэл уже в гараже. Он ползает на четвереньках, убирая за ней беспорядок.    "Я-"   «Иди внутрь и ляг, Элли», — говорит он ей. Слова прямые и настойчивые. Если бы в них не было нежности, они могли бы показаться странными, тяжелым грузом давящими между ее ребер. А так они скорее напоминают ободряющее объятие в центре ее груди. «Я сейчас же приду».   И вот она заходит внутрь. Она ложится на свой надувной матрас, прижимает к себе собаку и старается не думать о пронзительной, неумолимой боли в правой части головы, которая с каждым днем ​​становится все острее и тяжелее. Она лежит на левом боку, здоровое ухо прижато к подушке, а больное повернуто вверх, так что все звуки приглушены и далеки, как когда ее голова погружается под воду в ванне.   Теплая рука скользит по ее спине, заставляя Элли сонно открыть глаза. Губы Джоэла шевелятся, но она не может разобрать его слова. Она поднимается, чтобы сесть, игнорируя тряску в гостиной, и закрывает глаза, чтобы защититься от головокружения, которое настигает ее, словно волна.    "Хм?"   Большой палец скользит по её щеке. «Я спросила, что тебе не нравится, детка?»   Возможно, это самая глупая причина, по которой она плакала перед Джоэлом. Он обнимает её, как будто она хрупкая, как будто она может сломаться от малейшего прикосновения, а его главный приоритет — сохранить её целой, здоровой и в безопасности.    «Ухо». Она всхлипывает, мечтая прижаться к его груди, может быть, позволить ему обнять ее, просто чтобы посмотреть, поместится ли она. Просто чтобы посмотреть, обнимет ли его рука. «Ухо очень сильно болит».   Если бы Элли удосужилась открыть глаза, она бы поспорила на деньги, что лицо Джоэла было бы весь искажено. Но она не стала этого делать. Вместо этого она позволила ему повернуть ее голову и коснуться внешней стороны ее уха.    «Оно очень красное». Это вполне убедительное объяснение, но тут Джоэл слишком близко прикасается к ее ушному каналу, и она не может сдержать крик боли.   «Нет!» Она отстраняется от него, не обращая внимания на то, расстроит он или разозлит. Ей слишком больно. «Не трогай!»   Руки отстраняются, прохладный воздух сменяет тепло, которое еще несколько мгновений назад исходило от тела Джоэла к Элли. Она хочет попросить его вернуться, хочет обнять его предплечьями свою худенькую, тощую фигуру и попросить, чтобы он держал ее перед собой, чтобы она могла чувствовать себя. Но она не делает этого, слишком беспокоясь о том, что произойдет с ней, если он скажет «нет».   «Мне кажется, у тебя начинается сильная ушная инфекция».   "Вы думаете?"   Обычно за свой сарказм она получала в ответ ехидный комментарий, но на этот раз в ответ — молчание.    «Мне нужно позвонить твоей приемной маме».   «Нет!» — эти слова звучат почти так же резко и настойчиво, как и тогда, когда Джоэл пронзил Элли болью, словно кнутом, по правой стороне головы. «Ты не можешь, Джоэл».   «Элли-»   « Нельзя», — подчеркивает она в отчаянной надежде, что он поймет, что она имеет в виду. Приемные родители не любят нуждающихся детей. Мало что может сделать тебя более нуждающимся, чем необходимость ходить к врачу, исключение из школы или кошмары, достаточно громкие, чтобы разбудить весь дом. А у Элли уже есть шантаж, и миссис Чимино постоянно грозится вымыть ей рот мылом, и обертка от чипсов, которая, как предполагалось, принадлежала Аарону, найденная прямо на мусорном ведре, потому что Элли была слишком глупа и неосторожна, чтобы завернуть ее и засунуть на дно, как обычно.    Джоэл откашливается. «Похоже, это довольно серьезно, парень», — и в его тоне слышится напряжение, что отличает его от обычной ворчливости или редких, нежных слов. «При таких инфекциях можно оглохнуть».   «И что?» — всхлипывает Элли, пытаясь изобразить легкомыслие, которого ей не хватает, когда её мучает боль. — «Ты оглохла от чертовой старости, и, насколько я помню, ты всё ещё держишься».   Это даже не вызывает у неё гневного взгляда, вот как Элли понимает, что Джоэл настроен серьёзно. «Вам нужен врач. Вероятно, какие-то лекарства».   Когда он так говорит, это звучит просто. Но Элли вспоминает, как он звонил миссис Чимино и говорил ей, что она должна вернуться домой с какой-нибудь действительно важной работы, чтобы отвезти Элли в переполненное отделение неотложной помощи, где она будет сидеть на жестких стульях и ждать миллион минут какую-нибудь дурацкую процедуру вроде лекарства.    «Думаю, миссис Чимино будет всё равно», — говорит Элли. «Я вчера ей сказала, что плохо себя чувствую. Тогда ей было всё равно». И Элли уже знает, что женщина будет притворяться, что ей не всё равно, если об этом скажет кто-то другой из взрослых, а не Элли, но это не заставляет её хотеть, чтобы Джоэл позвонил. «Скоро всё пройдёт».   На лице Джоэла сменяется миллион разных выражений, примерно как облака плывут по небу перед грозой, как меняется свет и атмосфера, и Элли чувствует, что что-то приближается, что-то меняется.   «Я тебя отвезу».   Развязка оказалась не такой, как ожидала Элли, но, достигнув её, она поняла, что в этой ситуации у неё не так уж много других вариантов.    В тот же миг Джоэл собирает ее пальто и туфли, берет свои ключи и кошелек. Она завернута в одеяло на матрасе, и Джоэл тут же подхватывает ее на руки, держа в тепле, уюте и безопасности, направляясь к входной двери.    На пассажирском сиденье грузовика он пристегивает ее ремнем безопасности, прежде чем обойти машину со своей стороны. «Подожди секунду». Он вбегает внутрь, двигаясь быстрее, чем Элли привыкла его видеть, и выходит обратно с небольшой стопкой книг, которые они недавно читали, в одной руке и Армстронгом в другой. «Не знаю, сколько это займет времени».   Часть её души хочет спросить, а как же работа, которую он так кое-как выполнял, или что, если это займёт очень много времени, и запах антисептика, лекарств и болезни снова вызовет у неё рвоту, но Элли сейчас плохо слышит правой стороной рта, поэтому вместо этого она молчит и молча смотрит в лобовое стекло.   «Послушай», — говорит Джоэл, подъезжая к входу с надписью «Отделение неотложной помощи». Звучит слишком драматично. Это не было неотложной ситуацией. «Нам нужно… нам нужно сыграть там в игру, хорошо?»   И это застало её врасплох. Джоэл никогда не предлагал поиграть в какую-либо игру, если только это не были шашки, техасский холдем или иногда «Ключ», если Томми был у него в гостях, а Элли и так достаточно его раздражала другими способами. «В какую игру?»   «Они будут задавать нам всякие вопросы, обычные», — он отстегивает ремни безопасности и пристально, решительно смотрит на Элли. — «Но очень важно, чтобы мы там поиграли в воображаемые игры, хорошо? Если кто-нибудь спросит, я твой папа. Ты меня понимаешь?»   Кажется, это какая-то странная игра. Кажется, Элли хотела бы, чтобы они играли в нее почаще. Она кивнула ему. Он дал ей лекарство раньше, и боль все еще была, временами острая, а в остальное время притупляющая, но стало лучше. Она больше не затуманивала зрение пятнами и не заставляла мир казаться таким неровным и кружащимся, как на карусели в парке.    «Почему?» — спрашивает она, но Джоэл лишь качает головой. Он уже переключился на то, что должно произойти дальше, но, одумавшись, подхватывает ее и ее одеяло-буррито на руки и держит, как маленького ребенка, так что она не слишком возражает.    Внутри разносится поток теплого воздуха, а за большим столом сидят взрослые в жилетках. Женщина, регистрирующаяся на рейс, слегка улыбается Элли и, как и предсказывал Джоэл, начинает задавать всевозможные вопросы.    Когда её спрашивают о дате рождения, она отвечает прежде, чем успевает стать очевидно, что Джоэл, чёрт возьми, её не знает.    Затем он подписывает кучу бумаг, и их отправляют ждать в специальную комнату, стены которой нарисованы с животными, а по телевизору показывают мультфильмы.   Вскоре их отправляют обратно в другую комнату. Она обозначена как «А — Аллигатор», и на потолке нарисован чертов аллигатор, на который немного неприятно смотреть, откинувшись назад. Да и лежать больно. Элли садится на носилки, покрытые тонкой простыней, и свешивает ноги, раскачивая их взад-вперед.   Джоэл не садится, а стоит рядом с ней.    В комнату заходит женщина в медицинской рубашке с изображением Щенячьего патруля и высоким голосом разговаривает с Элли, измеряет ей давление, слушает сердце и легкие, после чего начинает что-то печатать на компьютере.   «Насколько сильна боль, дорогая?»    Она передала заламинированный лист бумаги с изображением лиц, выражающих различные степени беспокойства. Каждому лицу присвоен номер. Элли знает эту игру. Она играла в нее несколько раз. «Вот эта, наверное», — она указывает ближе к концу, чем к началу. Это приближает Джоэла на полшага к ней.    «Врач скоро придёт. Вот пульт, если вам что-нибудь понадобится». Джоэл берет его, теребит что-то в руках. Его взгляд постоянно перемещается, и он не может остановиться, переступая с ноги на ногу.    «Ты боишься, что тебя накажут?» — спрашивает Элли, потому что у нее болит ухо, болит голова, в животе все переворачивается, и она не знает, что решит сделать этот врач, которого они ждут, но это не первый случай, когда случается что-то хуже, прежде чем ситуация улучшится.    Взгляд Джоэла метнулся к Элли, и он, приподняв носок ноги, придвинул пластиковый стул ближе. Он сел достаточно близко, чтобы Элли могла дотянуться до него, если захочет. «Просто не люблю больницы».   «Ты их боишься?» — спрашивает Элли. Ей многое не нравится. Ей не нравятся переваренные овощи, кантри-музыка или когда ей приходится долго оставаться дома одной. Ей не нравится Кортни, или приемные семьи, которые тащат ее в церковь, или когда ей говорят «Нет» и «Потому что я так сказала». Но Элли ведет себя не так, когда ей что-то не нравится. Этот взгляд в глазах Джоэла знаком, узнаваем. Элли чувствовала это и в себе раньше; это происходит, когда ты оказываешься в ловушке.   "Нет."   У него сбилось дыхание. «Ты выглядишь испуганным».   Теперь на его груди лежит рука, и Элли чувствует себя плохо, но ее внимание отвлекается от пульсирующей боли в ухе, и она вдруг начинает беспокоиться, что Джоэл умрет прямо у нее на глазах, посреди больницы.    «Джоэл? Джоэл, ты умираешь?»   Он ей не отвечает.   Элли спускается с носилок и обхватывает пальцами предплечье Джоэла настолько, насколько это возможно. «Мне конец, если ты умрешь, чувак». Что она будет делать, если он умрет прямо сейчас? Им понадобится, чтобы кто-то другой приехал за ней, потому что они будут думать, что этот мужчина — ее отец. Может ли она дважды оказаться в приемной семье? Ей просто ужасно не везет? Люди всегда… умирают у нее на глазах?   «Я не умру», — говорит он голосом с сильным акцентом, сдавленным от напряжения. «Сядь, малыш».   Она так и делает, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы остановить то, что происходит с Джоэлом.   «Это место просто вызывает неприятные воспоминания, вот и всё».   Элли это понимает. Она знает, каково это, когда воспоминания преследуют тебя, находят, прижимают к земле и удерживают на месте, перекрывая доступ воздуха в легкие и крови, перекачиваемой сердцем. Это еще один способ оказаться в ловушке. Это еще одна форма заложничества.    «Тебе не обязательно оставаться». В конце концов, она была не какой-то беспомощной маленькой девочкой. Ей было восемь. Она проводила дома одни целые выходные. Она сама научилась учиться. Ей не нужен был кто-то рядом, чтобы врач осмотрел ее ухо.    Часть её души ожидает, что Джоэл встанет и уйдёт, скажет, что подождёт в машине. Другая часть предвкушает пренебрежительный взгляд, что он скажет ей, что она ребёнок, которого нельзя просто так оставлять одного.    Вместо этого Джоэл делает глубокий вдох и протягивает руку, которая успокаивающе ложится на колено Элли. «Я останусь здесь», — говорит он ей, не давая ей почувствовать себя ничтожной, бесполезной или отчаявшейся. «Я тебя не брошу».    Слова все еще звучат немного приглушенно, но Элли почти уверена, что точно понимает, что говорит Джоэл.   //   Это просто кошмар.    С того самого момента, как в комнату входит доктор, а за ним следует какой-то идиот с компьютером, Элли отключается. Она позволяет Джоэлу говорить, позволяет ему отвечать на все её вопросы. На мгновение она задумывается о том, как сказала, что он не обязан оставаться с ней. Кто знает, что бы она сделала, если бы он согласился.    В какой-то момент она слышит вопросы о начале симптомов, принимаемых лекарствах и о том, почему Джоэл так долго ждал, прежде чем привести ее к врачу.    «Я это спрятала», — наконец отвечает Элли, потому что меньше всего ей нужно, чтобы у Джоэла были проблемы. Здесь слишком холодно и слишком шумно из-за пищащих мониторов и гудящих лампочек. А сверху за ней наблюдает аллигатор.   Она просто хочет вернуться домой, в место, которое ей не принадлежит.   Врач осматривает ее ухо, и даже простое нажатие отоскопа причиняет ужасную боль, но Элли стискивает зубы и терпит.    «Это нужно почистить», — единственное предупреждение, которое она получает, прежде чем вся правая сторона ее головы начинает гореть. Жгучая, яростная боль разрывает ее на части, и она не может сдержать крик, вырывающийся из ее губ, когда жидкость вытекает наружу и собирается в тазу, несколько капель разбрызгиваются на простыню под ней.    Джоэл кричит, а она отшатывается, пытаясь сдержать рыдания и взять себя в руки. Она не хотела так кричать, но никто не предупредил её, насколько сильно это будет больно. Никто не сказал ей, что боль может усилиться.    Но затем его руки касаются ее щек. Они мягкие и нежные, правая рука особенно бережно держится, не касаясь уха. Слова Джоэла успокаивают, хотя она и не совсем понимает, что он говорит.    В этот момент Элли понимает, что он кричал не на неё, а на врача, который только что вызвал этот крик.    Когда она открывает глаза, перед глазами у нее текут слезы.    «Ты мог бы нас предупредить», — мрачно бормочет Джоэл, прежде чем повернуться к Элли и откинуть ее растрепанные, нерасчесанные волосы. «Все в порядке, детка. Все кончено. Теперь все хорошо».   Это такие слова, которые Элли не привыкла слышать. Возможно, это всё часть игры, в которую они играют. В конце концов, он должен быть её отцом. Но, может быть, ей стоит просто позволить себе пожить в этом притворстве пока что. Так она и делает, позволяя слезам наворачиваться и стекать по щекам. Она протягивает к нему руку, и Джоэл легко подхватывает её, прижимая к себе, словно она что-то, что нужно защищать, что-то, что нужно оберегать.    Врач объясняет, почему это произошло. Он извиняется перед Джоэлом, что полная чушь, потому что у Джоэла не просто откачали жидкость из уха вместе с частью его чертового мозга. Но если врач попытается извиниться перед Элли, она все равно его не послушает, поэтому она продолжает шмыгать носом и все глубже зарывается лицом в грудь Джоэла.    Они получают рецепт, и на этом всё. Всё кончено.    Теперь Элли слышит лучше, меньше приглушенных и сдавленных звуков, которые ей нужно различать.   Хотя сейчас ей лучше, а не хуже, она позволяет Джоэлу отнести ее к машине. Он сажает ее на пассажирское сиденье и, при этом глубоко сморщивая брови, приглаживает еще несколько прядей ее волос.    "Ты в порядке?"   И они больше не в больнице. Игра окончена, все кончено. Но Элли хочет поиграть еще немного, например, в классики, прыжки через скакалку или в детектива, она надеется, что Джоэл подыграет ей еще минутку.   С трудом, прерывисто вдыхая, она говорит: «Я просто хочу домой », и надеется, что он поймет, что это значит.   Когда он садится за руль, они едут прямо к дому Джоэла. Ни один из них даже не бросает взгляда на дом через дорогу.    //   После приема лекарства Элли чувствует себя лучше уже через несколько часов. Она прыгает на цыпочках, пытаясь разглядеть через кухонные столешницы, чем Джоэл собирается ее накормить, в ответ на непрекращающееся урчание в животе.    Это сэндвич с сыром на гриле, ломтиков так много, что сыр вытекает по краям. И ещё миска томатного супа. Прямо из банки. Она снова заправляет салфетку за воротник рубашки, прежде чем наконец-то достаёт ложку.    «Осторожно, горячо», — предупреждает Джоэл. Первый же укус Элли оказывается настолько острым, что она обжигает язык.    Впрочем, она не возражает. Небольшая боль почти незаметна.   //   Школа. Третий класс.   Элли уезжает, нравится ей это или нет.    В рюкзаке, с которым она пришла к Чимино, лежала наполовину использованная тетрадь и горсть карандашей.    Она сама собирается в автобус. Миссис Чимино выгоняет её за дверь, когда автобус поворачивает за угол и едет по их улице — той самой улице, где Элли провела половину учебного дня, учась кататься на велосипеде, который ей совершенно не подходил. Надеюсь, это входило в программу обучения.    Большой жёлтый автобус останавливается, двери со свистом открываются. Водитель — пожилая женщина, которая сдержанно улыбается и говорит: «Садитесь куда угодно».   Сзади все места заняты. Элли плюхается в первое свободное двухместное место и надеется, что никто к ней не присоединится. Она не хочет заводить здесь друзей. В конце концов, у нее это никогда не получалось.    Когда она выглянула в окно, Джоэл Миллер стоял у своего грузовика, сжимая в руке стаканчик кофе на вынос. Он выглядел так, будто одет куда-то, вероятно, на работу, хотя выходил раньше, чем обычно. Он поднял одну руку и помахал ей как раз в тот момент, когда автобус начал отъезжать. Элли вздрогнула на сиденье и помахала в ответ, более отчаянно, чем хотела, но она просто не могла сдержать легкое подергивание руки, отчаянно желая, чтобы он ее увидел, чтобы он знал, что она его видит, чтобы она знала, что благодарна ему за то, что он пришел.   //   «Это ужасно», — заявила Элли в пятницу вечером.   Мистер Чимино не был в командировке на этих выходных. Вся семья дома, и ожидается, что она присоединится к ним. Она тайком выскользнула после ужина. Что они не знают, то им не повредит.    «Все дети тупые. Они ещё даже не начали изучать дроби». Они вытворяли какую-то безумную фигню с делением, которая совершенно не имела смысла для Элли, но это не имело значения.   Честно говоря, это было не так уж и плохо. Несколько детей посмеялись над её шутками, и ей пришлось трижды посещать кабинет директора. И все три раза из-за её болтливости.   «Ты держишься подальше от неприятностей?» — спрашивает Джоэл, хотя по выражению его лица кажется, что он уже знает ответ.    «Нет».   Он едва сдерживает улыбку. Элли это чувствует.    Когда она только пришла, первая дверь в конце коридора слева была приоткрыта. Вместо того чтобы заглянуть внутрь, она поспешила обратно в ванную, как и делала это последний час, пока пряталась в своей комнате. Чем меньше внимания она к себе привлечет, тем лучше будет. Мистер Чимино разглагольствовал о семейном времени, и, насколько Элли известно, они собирались играть в «Монополию». Нет уж, спасибо.    «Я бы предпочла просто пойти с тобой на работу», — говорит она Джоэлу. Они оба сидят на диване, и она медленно приближается к нему. Она надеется подобраться достаточно близко, чтобы, когда Джоэл включит телевизор и начнётся фильм, она смогла медленно сдвинуться в сторону, прижавшись к нему боком, с закрытыми глазами, притворяясь спящей, хотя на самом деле она бодрствует и просто ждёт, что он с ней сделает.    Джоэл хмыкает. Теперь его хмылки звучат не так уж и ворчливо. Иногда это просто его фирменные звуки. «Сначала нужно научиться писать слово терракота».   «Могу!» Когда она помогала ему составлять список в начале этой недели, у неё не получилось. «Ты должен научиться писать слово „придурок“».   «Ты и этот чертов рот».   «Откуда, черт возьми, я это взяла?» — вызывающе спрашивает она, слегка приподняв подбородок. Это уже слишком, слишком близко к чему-то, что кажется навязчивой просьбой, к тому, чего Элли ни у кого не просит, потому что слишком опасно осмеливаться желать, пытаться протянуть руку и ухватиться.    Джоэл качает головой.    Элли влюбляется все ближе и ближе.   «Я бы тебя смыл мылом».   Она прищуривается, пытаясь разглядеть правду за насмешками. «Ни за что».   По какой-то причине он снова смеется. Его рука отстраняется от тела и обнимает ее. Она крепко прижата к его боку, в безопасности, тепле и комфорте, и ничуть не стесняет движений.    Глаза Элли закрываются, хотя ей и не нужно притворяться спящей, чтобы оправдать это.    Теперь она закрывает их, чтобы Джоэл не смог застать эмоции, которые переполняют ее и грозят обрушиться и поглотить ее целиком.   //   Когда она просыпается, свет еще тонкий и тростниковый. Это происходит раньше, чем она обычно просыпается сама.   Из кухни доносятся голоса, приглушенные, но торопливые. Шепот, но гневный.   Сначала Элли думает, что они просто говорят быстрее, чем она успевает за ними следить, но потом понимает, что они говорят на совершенно другом языке. Двое мужчин переговариваются между собой. Один из них — Джоэл. Голос другого звучит знакомо, как у Томми.   Пока они оба отвлеклись на кухне, Элли встала, чтобы подключить елку к розетке, чтобы лечь на свой надувной матрас, расфокусировать взгляд и позволить маленьким разноцветным огонькам плыть перед глазами. Может быть, заодно она и уснет.   Однако, едва скатившись с кровати, Элли слышит свое имя.   И одно дело, если бы эти двое снова ссорились на кухне из-за какой-нибудь дурацкой драки. Совсем другое дело, если бы ссора была из-за неё.   Вместо того чтобы подключить ёлку к розетке, Элли идёт на цыпочках босиком, пока не оказывается за углом от кухни. Это довольно бессмысленно, потому что она не знает ни одного из их слов. Она почти уверена, что они говорят по-испански, поэтому, если они решат сказать «привет» или «спасибо», то всё будет в порядке. В противном случае, ей не повезло.    Джоэл произносит её имя ещё несколько раз. Томми называет Джоэла и Марию. Они почему-то всё время говорят о Вайоминге. Первые пару раз она думала, что это ещё одно испанское слово, но теперь она почти уверена, что они говорят о штате на западе, столица которого — Шайенн, и она всё время путала его с Колорадо, хотя это совершенно разные названия. В конце концов, Джоэл помог ей разобраться. На тесте она всё ещё ошибалась. Джоэл сказал, что всё в порядке. Учителя в её школе хорошие. Но никто из них не сравнится с Джоэлом.    Ещё несколько слов повторяются снова и снова, некоторые она изо всех сил старается запомнить, чтобы потом посмотреть их значение. А потом раздаются шаги. Томми поворачивает за угол и, приподняв бровь, смотрит в сторону Элли.    «Джоэл, ты заполучил сюда шпиона».   «По крайней мере, я не доносчица», — парирует Элли, спешно возвращаясь на свой надувной матрас, словно у нее еще есть шанс помешать Джоэлу догадаться, что она точно подслушивала.    У Джоэла его фирменная кофейная кружка. Оба брата сидят на диване, и хотя Элли почти уверена, что минуту назад они только что серьезно поссорились, сейчас они выглядят совершенно непринужденно.   «Ты помирился?» — спрашивает она, приподнимаясь на колени и поджимая пальцы ног под ягодицы, чтобы согреть их.   «Как и всегда, дорогая моя».   Элли не очень-то любит давать прозвища, но иногда Джоэл называет её «малышкой». Ей это не мешает. Вместо того чтобы отчитывать Томми, она молчит, чтобы Джоэл не подумал ничего плохого.    «А может, позавтракаем все вместе?» — предложил Томми, переводя взгляд с одного на другого. «За мой счёт».   Ну, если есть что-то, от чего Элли точно не откажется, так это от еды. «Я пойду за своими туфлями!»   Не успев даже встать с постели, Джоэл уже кричит ей вслед: «Сначала тебе зубную щетку, юная леди!»   //   Ей разрешили взять вафлю, и она полила её липким сиропом, пока горячее масло таяло в её стенках. Джоэл попытался вытереть её лицо большим пальцем, но в итоге сдался и смочил край салфетки.    На самом деле, Томми довольно забавный. Он смешит Элли, и сам смеется так же сильно, когда она рассказывает свои лучшие шутки.   Когда она спрашивает его о его любимом динозавре, у него есть настоящий ответ. И на вопрос о втором любимом динозавре он тоже отвечает, так что Элли очень впечатлена.    Они высаживают его у дома его девушки, и в машине остаются только Джоэл и Элли. Он меняет кассеты и включает ту, что больше всего нравится Трейси Чепмен. Он напевает песню Fast Car, пока Элли бормочет выученные наизусть слова.    «Так из-за чего вы поссорились?» — наконец спрашивает она, не давая себе покоя предвкушение.    Снег шел с перерывами все утро. Сейчас он падает с большей силой. Может быть, позже Джоэл научит ее лепить снеговика. У нее никогда раньше не было возможности слепить снеговика. Трент всегда ломал их раньше, чем она успевала это сделать. Это ее очень злило, но у того дома была отличная горка для катания на санках, поэтому она просто украла его летающую тарелку и полетела по воздуху. Это заставило ее задуматься об инопланетянах, о космосе, о побеге.    «Ничего особенного, как обычно», — говорит Джоэл, и на этот раз Элли чувствует, что он не говорит всей правды. «У Томми всегда какие-то безумные планы. Всё как обычно».   Это наводит Элли на мысль о том, какие идеи могут быть связаны с Вайомингом. Может быть, он хотел съездить в путешествие с Джоэлом. Было бы грустно, что Джоэл уехал в отпуск, но он, вероятно, привез бы какой-нибудь классный подарок. Например, ковбойскую шляпу или сапоги со шпорами, которыми Элли могла бы угрожать своим врагам. Он бы точно не привез что-нибудь банальное вроде магнита с ее именем.    «В Вайоминге же есть лошади, верно?»   «Полагаю, лошади есть почти в каждом штате».   Очевидно, Элли это знает. Она не глупая. «Мне нравятся лошади».   «Ты когда-нибудь на нём катался?»   Не в силах сдержать улыбку, Элли поворачивается к нему лицом и энергично кивает. «Пару лет назад я жила с семьей, у которой был целый сарай! У них было много лошадей, и они разрешали мне кормить их, гладить, а иногда и брать на занятия, если там не было других детей. Это было здорово ».    Семья была очень религиозной, поэтому они быстро забирали лошадей всякий раз, когда Элли не следовала их правилам, не запоминала стихи из Библии или не сидела достаточно тихо во время церковных служб. Именно тогда она поняла, что лучше не позволять никому определять, что для неё важно. Так им будет сложнее это у неё отнять.   Она старается не думать о том, что миссис Чимино уже знает о важности Джоэла для Элли. О том, как шантаж всё это раскрыл.    «Ну тогда, — говорит Джоэл, одной рукой держась за руль, а другой поправляя волосы в кабине грузовика, — думаю, нам с тобой как-нибудь стоит покататься на лошадях».   «Правда?» Она выпрямилась, сердце бешено колотилось в груди, она чувствовала, как сжимаются губы и щеки от широкой улыбки.   Когда Джоэл снова смотрит на неё, в его взгляде смешиваются почти грусть и другие эмоции.   Это вызывает у Элли неприятные ощущения, у нее скручивает живот в тех же самых местах, где еще несколько мгновений назад она была в восторге.    Но потом он говорит: «Да, детка, правда», и все эти переживания отступают на второй план.   //   В понедельник утром, к третьей неделе, Элли выработала свой распорядок дня. Семья Чимино уже купила ей будильник, чтобы она сама просыпалась в те дни, когда их не было. Сегодня утром она все еще слышит шум журчащей воды в кухонной раковине и топот шагов Аарона, когда встает с постели.    Она быстро одевается, собирает волосы в конский хвост и чистит зубы.   В большинстве случаев она не очень любит завтракать. Сегодняшний день не исключение.   Поднимаясь по лестнице в автобусе, Элли, с покачиванием живота, занимает место, которое быстро стало её собственным. Там же сидит ещё один ребёнок, но он держится особняком.    По традиции, Элли поворачивается на стуле и машет на прощание Джоэлу, который ждет ее с термосом кофе, лениво машет рукой и сонной улыбкой.     «Почему ты всегда ему машешь?» — спрашивает мальчик рядом с ней. Он учится в четвёртом классе, на целый год старше её, он крупнее и всегда берёт с собой в автобус свою Nintendo Switch. Они не разговаривают, но он разрешает ей сидеть и смотреть, как он играет.    Выглядит довольно круто. Джоэл постоянно пристаёт к ней с просьбами составить «список для Санты», что настолько глупо, что Элли до сих пор не воспринимает это всерьёз. Пока что она указала свою лошадь, ракету и умение летать. Так что Джоэл мог бы отправить её прямиком на Северный полюс. Может, добавит ещё и Nintendo Switch. Посмотрим, что получится.   Но сейчас она смотрит в сторону того парня, даже не зная, как его зовут, но прекрасно понимая, что он наконец-то победил босса Морагию. Три с половиной поездки на автобусе ушли на его попытки одолеть его. «Эм…»   «То есть, ты же живешь в том другом доме? Почему ты оборачиваешься и машешь рукой какому-то незнакомцу?»   «Он мой…» — Элли запинается. — «Он мой Джоэл». И это чертовски глупый ответ. Джоэл для кого-то ничего не значит. Кроме неё. Джоэл для неё… всё. И это тоже глупо. Потому что она прекрасно понимает, что не стоит рассчитывать на кого-то, ожидать, что его выберут, что он захочет её. Она была довольна, пока ей было удобно. Но Элли была, как всегда, неудобна. Слишком много. Слишком громкая. Слишком неуважительная.    Мальчик странно на неё посмотрел, а затем снова сосредоточился на своём открытии какого-то тёмного подземного места. «У тебя что, нет родителей?»   Элли прижимает рюкзак к груди. Стиснув зубы и чувствуя, как что-то неприятное и густое поднимается в горле, она произносит: «Нет», намереваясь, чтобы это прозвучало небрежно и беззаботно. Но вместо этого слова звучат слабо, вяло и мокро. Вместо этого они звучат слишком уж похоже на то, что чувствует Элли.    Ее сосед по креслу опускает свою приставку Switch на несколько сантиметров, даже не потрудившись поставить игру на паузу, и смотрит на нее. «Они… ну, вы понимаете?»   Как будто избегание этого слова каким-то образом улучшит ситуацию. Как будто смерть может настигнуть тебя только в том случае, если ты обернешься и посмотришь ей в глаза.    Этот вопрос, кажется, не заслуживает никакого ответа.    Элли пожимает плечами. Она опускает взгляд. «Линк… ну, ты понимаешь». Она насмехается над ним, но это достаточно хорошо отвлекает его внимание от неё и возвращает его к видеоигре. Ей так и не приходится отвечать на этот вопрос.    //   Рождество наступает быстро. Миссис Чимино спрашивает Элли, чего она хочет, и Элли просто смотрит на неё широко раскрытыми от удивления глазами. Нечасто кого-то действительно интересовало, чего она хочет. «Что-нибудь, что можно нарисовать», — говорит она, потому что это звучит гораздо проще, чем её собственная лошадь или ракета, как она говорила «Санте» ранее в этом месяце.   В итоге за одни выходные в доме оказывается несколько десятков печенья. Ей разрешают дегустировать его, пока её не прогонят за то, что она мешает. Затем она натягивает свои слишком маленькие кроссовки и переходит улицу к Джоэлу.   Он дома, быстро открывает дверь. Несколько недель назад он дал ей ключ и сказал, что она может пользоваться им в любое время. Это была маленькая, невзрачная вещица. Элли носила её в карманах или сжимала в кулаке. Иногда она доставала её и проводила кончиками пальцев по насечкам ключа, холодный металл впивался в податливую, упругую кожу.    Под елкой лежат завернутые подарки, и когда Джоэла нет в комнате, чтобы это увидеть, Элли ползает на четвереньках и осматривает покосившиеся, мягкие, колючие ветви, чтобы определить, чье имя написано в графе «Кому».    Они для неё. Почти все они для неё.    Они смотрят рождественские фильмы. Любимый фильм миссис Чимино — «Белое Рождество» , он немного скучноват, но лучше, чем какой-нибудь глупый фильм про Санта-Клауса. Джоэл разрешает Элли смотреть «Эльфа», хотя она, вероятно, уже посмотрела его где-то десять раз.    В последнюю пятницу перед Рождеством они должны делать пряничные домики. Придет Томми, и он принесет пиццы. На одной из них будет ананас. Элли должна выбрать, какая из них лучше. Джоэл говорит, что ананас на пицце — это отвратительно. Она почти уверена, что согласна с ним, но иногда встать на сторону Томми и объединиться против Джоэла — это довольно весело.   Но Элли застревает в коридоре на втором этаже дома Чимино, подслушивая, как гостей встречают за порогом, и вдруг выпечка печенья и мытье пола начинают обретать смысл. Оказывается, у них будет рождественская вечеринка. Просто никто не удосужился сказать об этом Элли.   Это также объясняет, почему на её кровати лежит тёмно-красное платье и маленькие массивные чёрные туфли на каблуках. Носки были с оборками у щиколоток. На всей одежде ещё были бирки. Новая, безупречная, только для неё. Это тот жест, которого она всегда ждала, всегда надеялась получить.    Только она не знает, как им сказать, что они всё неправильно поняли. Что ей не нравятся платья и каблуки, и уж точно не белые носки с рюшами. Это не она. Так же, как она не Элеонора. Так же, как она не их настоящий ребёнок, и этого не забудешь. Элли до сих пор не понимает, зачем она здесь — зачем эта семья привела её в свой дом, когда им самим едва удаётся в нём находиться.    Когда она спускается вниз, на Элли нет этого платья.    На ней старые джинсы, те самые, с дыркой на колене и несколькими пятнами крови. На ней любимая толстовка, как раз достаточно большая, чтобы она могла засунуть кулаки в рукава и завернуться чуть выше, чуть плотнее.    Миссис Чимино тут же резко поворачивается к ней. «Разве вы не видели платье, которое я для вас приготовила?» — спрашивает она достаточно резко, но тон снисходителен перед постепенно прибывающими гостями. Мужчины и женщины, младенец в переноске, пара малышей и один ребенок, на вид примерно возраста Элли. Они ковыряются в тарелках с сыром и крекерами. Печенье «Ветчинный крекеры» комкуется во влажном песке в неумолимых детских ручках.    «Это не подходит», — лжет Элли, но в то же время и не лжет. Это правда. Это не подходит ей, тому, кто она есть. Многое она не знает о себе: почему никто ее не хочет, кто ее отец, почему она любит клубнику, но ненавидит фасоль. Но кое-что она знает досконально. Как она хочет, чтобы ее называли, что она не хочет носить и с кем хочет провести пятничный вечер перед Рождеством.    «Чепуха, конечно же». Улыбка даже не дрогнула. Она словно высечена из камня и нависает над Элли, почти как угроза.   Сглотнув, Элли выпрямилась, сдержалась и не стала прятать руки под рукава, чтобы еще больше скрыть свои чувства. «У меня сегодня планы».   Теперь улыбка меркнет, сменяется гримасой, после чего миссис Чимино поднимает взгляд и неловко усмехается, а затем хватает Элли за руку и тащит её вверх по лестнице.    Она не так уж сильно сжимает его, она могла бы вырваться, если бы захотела, но Элли молча следует за ним до самой своей комнаты. «Сегодня вечером рождественская вечеринка, Элли». Слова миссис Чимино теперь отрывисты, хотя и сдержанны. «Ты наденешь очень красивое платье, которое я тебе купила, и спустишься вниз, чтобы поиграть с моими племянницами и племянниками, пока я не позову тебя помочь расставить еду на ужин. Тебе восемь лет. Это твои планы. Ты меня понимаешь?»   «Да», — жалобно бормочет она, не в силах не думать о том, как Джоэл и Томми съели всю эту пиццу и веселились без нее. Она собиралась обогнать их всех в строительстве пряничных домиков, показать Джоэлу, что у нее есть будущее в его профессии, если она этого захочет, спасибо большое. Но вместо этого, судя по всему, она собирается надеть зудящие кружева и стучащие каблуки.   «Да, что?»   Элли моргает, глядя на эту женщину, которая не всегда была добра, но редко проявляла жестокость, и говорит: «Да, мэм», как будто этого от нее и ожидают.    Делая в точности то, что ей велено, Элли с грохотом спускается по лестнице менее чем через десять минут. Ее волосы все еще собраны в хвост, но это уж как есть. Другие дети визжат, она не может понять, от радости или от разочарования, и даже Аарон отложил свои электронные устройства и ходит по дому, разговаривая с другими членами семьи.   По телевизору показывают фильм «Белое Рождество».    «Ну разве вы не очаровательны!» — говорит женщина, которая выглядит на несколько лет моложе миссис Чимино. «Можете называть меня тётя Тори», — добавляет она, подмигивая.    Элли ничего подобного делать не будет и отвечает лишь слабой улыбкой: «Спасибо, наверное».   «Лили, верно?»   «Э-э, нет. Элли». Она предпочла бы пойти поиграть с кричащими малышами, чем вести этот разговор.    «Точно! Извини, у меня ужасная память на имена». Элли нужно будет потом обязательно называть её Тони, чтобы убедиться, что они одинаковые. «В любом случае, респект тебе за то, что терпишь мою старшую сестру. Я знаю, какая она бывает».   Элли осмелилась предположить, что то, что содержится в яичном пунше, предназначено только для взрослых, и что Тори уже в самом начале вечеринки перебрала.    На ужин её отправляют за детский стол, что её вполне устраивает. Другой ребёнок её возраста, похоже, не очень-то заинтересован в том, чтобы познакомиться с ней поближе. В итоге Элли играет с близнецами в игру, которая включает в себя стук по столу и откусывание кусочков овощей. После ужина, может быть, они все пойдут поиграть на улице. Если ей, конечно, разрешат снять это дурацкое платье.    Когда подали десерт, Элли отодвинула стул, игнорируя любопытный взгляд Аарона и мольбы малышей не уходить. «Мне нужно в туалет, ребята», — сказала она, прежде чем прокрасться через кухню и выйти прямо через заднюю дверь.   Она не взяла пальто, поэтому ей оставалось лишь перебегать по кромешной темноте улицы голыми руками и ногами, яростно стуча в входную дверь дома Джоэла и переминаясь с ноги на ногу, пытаясь согреться, пока она ждала, когда он откроет.   Это делает Томми, и его лицо расплывается в улыбке, когда он опускает камеру и видит ее стоящей в дверном проеме. «Привет, моя дорогая», — говорит он, и это согревает то место, где раньше у Тори было лишь отвращение.    «Простите!» — она врывается в распахнутую входную дверь, и её встречает тёплый оранжевый свет камина и солёный, чесночный запах горячей пиццы. Телевизор включен, но поставлен на паузу на самом начале фильма «Эльф». Играет музыка, какая-то дурацкая кантри-музыка, но такая, какая Элли немного полюбила, такая, которую она ассоциирует с хижинами грузовиков, блинами на завтрак и пластырями с динозаврами. «У них дурацкая рождественская вечеринка, и они не пустили меня!»   Однако, когда Элли оглядывается по сторонам, она понимает, что Джоэла нигде нет.   Он выходит из-за угла, и его лицо не расплывается, как у Томми при первой встрече с ней, но оно успокаивается, почти умиротворяется. Словно он не мог расслабиться до того, как она ворвалась в его дом. Что кажется неправильным, нереальным, но до Рождества осталось совсем немного, поэтому она просто принимает это как есть.    «Значит, тебе здесь не место?» — спрашивает Джоэл, скрестив руки на груди.   Он всегда знает, когда она каким-то образом нарушает правила. «Нет», — признается она, опустив голову, а бирка на спине этого дурацкого платья царапает ее чувствительную кожу. «Я просто хотела убедиться, что вы не воруете детали моей пряничной поделки!»   Все наборы лежат в коробках на кухонном столе, нетронутые и несобранные. Они ждали её. Прямо как в фильме. Хотя, если бы ей пришлось делать ставку, они бы, наверное, уже съели пиццу.    «Не посмею», — говорит Джоэл. Ей кажется, что она что-то пропустила, прежде чем ворваться внутрь, — очередную ссору, серьёзный разговор или что-то ещё. Потому что Элли привыкла к множеству эмоций и тому, как они отражаются на лице Джоэла, но раньше она никогда не замечала этого — того, что его глаза немного приоткрыты, а губы опущены так, что это совсем не похоже на его обычный хмурый взгляд.    Сделав шаг к нему, Элли наблюдает, не изменится ли что-нибудь. «Разве это платье не ужасно?»   «Не смотри на себя так, будто это тебе подходит», — говорит Джоэл.   «Спасибо!» И это не в первый раз, когда Элли чувствует, что её понимают.   //   Конечно же, странная Тори сидит на ступеньках снаружи, когда Элли пробирается сзади.   Она курит сигарету, маленький красный бутончик на кончике ярко выделяется на фоне сгущающейся ночи вокруг них.    «Не думаю, что миссис Чимино это понравится», — говорит Элли, останавливаясь по пути к лестнице, хотя от зимнего холода у нее мурашки по коже. Как только она вышла на улицу, ей захотелось тепла камина, горячего сыра, стекающего по горлу, и осознания того, что в ящике в ванной Джоэла ее ждет свежевыстиранная пижама.    Тори смеется, безудержно и слишком долго. «Моей сестре почти ничего не нравится. Она даже своего мужа не любит».   Похоже, ей очень нравится её парень, вот о чём Элли умалчивает.   «А ты вообще здесь делаешь?» — спрашивает она Элли.   Вероятно, она могла бы придумать какую-нибудь ложь, какую-нибудь глупую причину, достаточно абсурдную, чтобы сбить с толку какого-нибудь пьяного взрослого, перед которым она ни к чему не обязана, но вместо этого она просто бросается в омут с головой. «Мне нужно было кое-что сказать мужчине с другой стороны улицы».   Облако дыма вырывается из уст Тори. «Это всё ещё Джоэл Миллер?»   И даже когда холод подступает к горлу Элли и глаза болят от сухости, даже когда ветер проносится мимо и обдувает ее щеки сухим, ледяным воздухом, она чувствует лишь тяжесть этих слов. «Ты знаешь Джоэла?»   Ещё один глубокий вдох. «Наверное, так же, как и все остальные», — говорит она, и слова, окутанные дымом, вырываются наружу. Она тушит сигарету о ступеньку крыльца, пальцы её маленького ботильона задевают её. «Наверное, не стоит курить перед ребёнком. Не доноси на меня, ладно?»   «Подожди!» — Элли резко бросается к ней. — «Что ты о нём знаешь?» Он всегда был таким сварливым? Он лаял на людей на противоположной стороне улицы задолго до того, как Элли чуть не врезалась на велосипеде в его фургон?   Тори, пожав плечами, откидывается на спинку кресла на веранде. На ней пальто, пальцы сжаты в кулаки, и она засовывает обе руки в карманы. «Честно говоря, ничего особенного. Я жила с сестрой около года, до рождения Аарона». Тори оглядывается через плечо. «Это было не весело».   А миссис Чимино не такая уж и замечательная, но и не такая уж плохая. «Бывало и хуже», — говорит Элли.   «Хм», — Тори, похоже, это не нравится, как и большинству взрослых. — «Ну, Джоэл был просто парнем с другой стороны улицы. Он никогда не был очень разговорчивым, хотя, помню, он стал дружелюбнее, когда его дочь еще была жива. После ее смерти он перестал даже махать нам рукой».   Ветер неустанно дует прямо в лицо Элли, не давая ей сделать ни единого вдоха, весь воздух застревает в легких, не имея выхода или входа. Это правда о человеке, который живет в доме с розовой спальней, расположенной в первой двери слева по коридору. О парне, который кричал, ворчал и ворчал, пока не начал шептать, успокаивать и умиротворять, словно это было для него естественным, словно так ему всегда и было суждено говорить.   «Его… дочь?» И каким-то образом это одновременно и логично, и больно, резко и жгуче.   «Да, она умерла, когда мне было, ну, лет семнадцать, наверное? Удивительно, как быстро летит время».   Однако Элли совершенно не волнует, как быстро летит время и сколько лет Тори, и она начинает рассказывать бессвязную историю о выпускном в колледже.   Элли волнует тот факт, что у Джоэла была дочь. Ее волнует, как это одновременно и логично, и нелогично. Как это кажется правильным, но в то же время неправильным. Как все это складывается воедино, но причиняет ей боль от тяжести происходящего, от перемен внутри себя, от тяжести осознания, встающего на свое место.   «Нам действительно пора зайти внутрь», — Тори ставит рядом стакан. Она берет его и залпом выпивает остатки жидкости. «Готова, Лили?»   Оцепенелая, молча, Элли следует за Тори внутрь. Она даже не удосуживается поправить свое имя.