Ветки омелы

Он пришёл на следующее утро. Марлин открыла дверь, жмурясь от яркого солнца, заливавшего лестничную клетку, и увидела Сириуса Блэка с бумажным пакетом в руках. От пакета пахло свежей выпечкой — круассанами, судя по маслу, проступавшему сквозь бумагу. — Ты сказала «кофе есть», — он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Я подумал, что к кофе нужны круассаны. Магловские, из булочной за углом. Лучшие в Лондоне. — Я не приглашала тебя на завтрак, — заметила она, закрывая дверь. — Ты сказала «кофе есть». Это подразумевает завтрак. На ней был старый вязаный кардиган поверх ночной рубашки — нелепое сочетание, которое на любой другой женщине выглядело бы неряшливо, а на ней смотрелось как осознанный стиль. Волосы, ещё не расчёсанные после сна, вились мягкими волнами, и в них запуталось перо из подушки. Сириус заметил это и улыбнулся краешком губ. — У тебя в волосах перо. — Знаю. Оно там живёт. Квартира на Гринвич-авеню была маленькой — две комнаты, крошечная кухня, ванная с протекающим краном, — но Марлин умудрилась превратить её в пространство, которое кричало о своей хозяйке с каждого угла. На подоконниках стояли горшки с пряными травами: розмарин, тимьян, мята, лаванда. На стенах висели магловские постеры — швейцарские Альпы, схема звёздного неба, старая афиша джазового фестиваля в Монтрё. В углу гостиной притулился вязаный гамак, набитый подушками, а на спинке единственного кресла лежал недовязанный свитер — ярко-синий. Сириус огляделся, чувствуя себя странно. Он бывал здесь раньше — несколько раз, ночью, когда они, не включая свет, пробирались в спальню, и утром он уходил до того, как город просыпался. Он никогда не видел эту квартиру при дневном свете. Никогда не замечал, сколько в ней... её. — Проходи, — Марлин кивнула на кухонный стол — крошечный, на двоих, с облупившейся краской. — Кофе будешь варить сам. Ты же у нас эксперт по гватемальской горчинке. Он усмехнулся и достал из шкафчика турку — медную, с длинной деревянной ручкой, явно привезённую откуда-то издалека. Марлин молча указала на банку с кофе, на сахар, на специи в маленьких баночках. Она не спрашивала, знает ли он, как обращаться с туркой. Просто села на подоконник, поджав ноги, и смотрела, как он колдует над плитой. Кофе получился хороший. Горький, густой, с кардамоном — он добавил его по наитию, вспомнив, что в её кабинете в Хогвартсе всегда пахло чем-то пряным. Они пили молча, отламывая куски круассанов, и это молчание было... уютным. Не неловким, не напряжённым. Просто молчанием двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. — Почему ты сбежала из Швейцарии? — спросил он вдруг. Она подняла бровь. — Ты никогда не спрашивал. — Раньше мне было неинтересно. — А теперь? — Теперь интересно. Она отставила чашку и посмотрела в окно, на кирпичную стену соседнего дома, по которой ползли тени от водосточной трубы. — Его звали Кристиан. Кристиан фон Эттинген. Семья владеет сетью магических аптек по всей Европе. Мы познакомились на конференции зельеваров в Цюрихе. Он был... обаятельный. Внимательный. Говорил, что я гений, что мои формулы изменят мир, что он хочет инвестировать в мои исследования. — И что пошло не так? — Всё. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Сначала он просто «советовал» мне, какие зелья варить. Потом — с кем общаться. Потом — как одеваться. «Марлин, этот цвет тебе не идёт». «Марлин, зачем тебе эти дурацкие очки, я куплю тебе другие, скромнее». «Марлин, зачем тебе работать, я обеспечу тебя». Он хотел превратить меня в идеальную жену. В красивую вещь, которая стоит на полке и улыбается. В трофей. Сириус слушал, не перебивая. Пальцы его сжали чашку так, что побелели костяшки. — Я сбежала за две недели до свадьбы, — продолжала она. — Собрала чемодан, взяла ворона и аппарировала в Лондон. Дамблдор знал меня по послевоенным конференциям, он и предложил место в Хогвартсе. Сказал, что школе нужен хороший зельевар, а мне — безопасное место, где бывший жених не достанет. — Он искал тебя? — Писал письма. Угрожал. Обещал, что я «одумаюсь и вернусь». Я сожгла их все в камине учительской. Она замолчала, всё ещё глядя в окно. Сириус смотрел на её профиль — острый подбородок, линия скулы, тёмная прядь, упавшая на щёку, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее. Не ревность. Ярость. На человека, который пытался запереть её в клетку. На себя — за то, что сам, в каком-то смысле, делал то же самое: называл их связь «развлечением», отказывался признавать, что она значит больше. — Ты не вещь, — сказал он хрипло. — Ты никогда не была и не будешь вещью. Она повернулась и посмотрела на него. В серых глазах — ни благодарности, ни умиления. Только спокойное, оценивающее внимание. — Я знаю, Блэк. Именно поэтому я здесь, а не в Цюрихе. Он кивнул. Допил кофе. И ушёл, не сказав больше ни слова. Но на следующий день пришёл снова.

***

Так начались его «кофейные визиты». Он заходил без предупреждения — иногда утром, иногда вечером, иногда посреди дня, когда выдавалось окно между аврорскими рейдами. Приносил то круассаны, то магловские газеты, то пластинки, которые, по его мнению, она «обязана была послушать». Они варили кофе — когда она сама, когда он брал все в свои руки, — и они сидели на её крошечной кухне, пили горький гватемальский напиток и говорили. Сначала — о пустяках. О погоде, о книгах, о том, почему маглы считают, что в Швейцарии делают лучший шоколад (она утверждала, что это правда). Потом — глубже. О детстве. О семьях, от которых оба сбежали. Он рассказал ей о Вальбурге — матери, которая называла его «предателем крови» и развешивала по дому портреты предков, чтобы они следили за каждым его шагом. О побеге в шестнадцать. О том, что на семейном древе вместо его портрета черная дыра. О Джеймсе, который открыл ему дверь посреди ночи и сказал: «Остаёшься у нас. Навсегда». И он остался. Она рассказала о родителях-зельеварах, которые погибли во время войны — не от рук Пожирателей, а случайно, в лаборатории, когда эксперимент вышел из-под контроля. Ей было двенадцать. Её взяла к себе тётка, сестра матери, — сухая, чопорная женщина, которая считала, что девочка должна «знать своё место». Марлин знала. И сбежала в Швейцарию, как только получила диплом. — Мы с тобой оба сбежали, — заметил он однажды, помешивая кофе. — Все лучшие люди сбегают, — ответила она. — Главное — от чего и к чему. — Ты к чему сбежала? Она задумалась, глядя на него поверх чашки. — К себе. К той Марлин, которая носит сапоги из змеиной кожи и не извиняется за это. Или позволяет себе рассказывать о свойствах одуванчика в сочетании с чешущей дракона в майке «Metallica». Он улыбнулся — по-настоящему, без привычной насмешки. — Хорошая цель. — А ты? Он долго молчал. А потом ответил, глядя в тёмную гущу кофе: — Я ещё не добежал.

***

В один из августовских вечеров — душных, с грозой на горизонте — он пришёл позже обычного. Было уже два часа ночи и ей не спалось. Он знал, что ей часто не спиться. Марлин сидела на подоконнике с вязанием в руках — тот самый синий свитер, — и в комнате пахло лавандой и озоном. Она не удивилась, увидев его. Просто кивнула на турку. Блэк сварил кофе. Они пили молча, слушая, как за окном собирается гроза. А потом она отложила вязание и сказала: — Покажи и мне их, Сириус. Из ее уст никогда не звучало его имя, всегда «Блэк», поэтому он прослушал все, что она сказала до его имени. — Что? — Татуировки. Ты говорил о них. Я хочу увидеть. Он замер с чашкой в руке. Татуировки были... личным. Сириус не показывал их никому из женщин по-настоящему. Те, с которыми от спал видели их лишь мельком, в полутьме спальни, он не позволял их рассматривать, задавать вопросы. Даже когда его спрашивали. А его почти всегда спрашивали. Но Марлин не просила показать в постели, она вообще в постели смотрела только ему в глаза и совсем не изучала его тело. Она просила сейчас — при свете лампы, под раскаты грома, с тем же спокойным вниманием, с каким слушала его истории о Вальбурге. Он поставил чашку. Стянул через голову футболку. Сначала она смотрела молча. Потом встала и подошла ближе. — Можно? - пальцы зависли с нескольких сантиметрах от кожи Блэка. Он кивнул. Она коснулась его плеча — легко, почти невесомо. Провела по рунам на предплечье: Альгиз — защита, Эйваз — преодоление, Дагаз — прорыв. Она не спрашивала, что они для него значат, — просто читала их кончиками пальцев, как слепая читает шрифт Брайля. Под ее пальцами предательский появлялись мурашки, но в этот момент Сириусу Блэку не хотелось что-то скрывать. — Это подростковые, — сказал он хрипло. — Набивал в магловском салоне, когда сбежал из дома. Думал, что руны сделают меня неуязвимым. — Сделали? — Нет. Но напоминают, что я выжил. Её пальцы двинулись дальше — на бицепс, где вокруг старого шрама вилась цепь, каждое звено которой было крошечной буквой. Она прищурилась, вглядываясь. — Это имена? — Да. Люди, которых я не смог спасти. — Он сглотнул. — Во время войны. И после. Она ничего не сказала. Просто провела по цепи ладонью — медленно, бережно, как гладят рану, которая уже затянулась, но всё ещё болит. — Повернись, — попросила она. Он повернулся спиной. Созвездие Большого Пса занимало всю спину — от лопаток до поясницы. Каждая звезда была вытатуирована с астрономической точностью, и вокруг некоторых — крошечные символы, видимые только вблизи. — Расскажи, — сказала она, и её дыхание коснулось его кожи. — Сириус, — начал он глухо, а палец Марлин коснулся спины чуть ниже шеи трогая кожу пропитанную чернилами,— Самая яркая звезда. Это... я. Не в смысле эго, просто... это моё имя. — Я знаю. Дальше. — Адара. — палец Марлин палец указал на звезду у поясницы справа. — Это Джеймс. Мы вместе выбрали, ещё в школе. Он сказал, что Адара — звезда, которая всегда указывает путь. — Мирзам. Лили. — она коснулась звезды у лопатки. — Она не знает. Джеймс знает, а она — нет. Я никогда не говорил. — Почему? — Потому что если она узнает, она заплачет. А я не выношу, когда она плачет. Я делаю всегда все, чтобы она больше не плакала. Не только она, а любая дорогая мне женщина. Марлин слушала, и её пальцы скользили по его спине, соединяя звёзды в невидимые линии. Он продолжал, называя имена: Гарри — Везен, маленькая звезда рядом с Джеймсом; Регулус — Алюдра, тусклая, но упрямая; побег из дома — Фуруд, едва заметная точка у самого позвоночника. — А это? — она коснулась шрама, поверх которого была набита звезда. — Азкабан. — Голос его стал совсем глухим. — Я набил ее там. Поверх раны, которая у меня осталась при дуэли с Хвостом. Было больно. Чтобы помнить. В комнате повисла тишина. Гроза за окном наконец разразилась — дождь забарабанил по подоконнику, по кирпичной стене, по стёклам. А Марлин стояла позади него, касаясь ладонями его спины, и молчала. — Ты боишься, — сказала она наконец. — Чего? — Что если впустишь кого-то слишком близко, он увидит всё это — не татуировки, а то, что под ними, — и сбежит. Или умрёт. Или предаст. Он резко развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже. — А ты? — спросил он. — Ты боишься? — До чёртиков, — ответила она честно. — Каждый раз, когда ты приходишь пить кофе, я боюсь, что ты останешься. И боюсь, что уйдёшь. Он потянулся к ней — медленно, давая время отстраниться. Она не отстранилась. Его ладонь легла на её затылок, пальцы запутались в мягких волосах. Он наклонился и поцеловал её — не так, как раньше. Не жадно, не требовательно. Медленно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Она ответила. Поцелуй длился долго, под шум дождя и раскаты грома. Марлин нежно касалась его плеч ладонями, а Сириус приглаживал ее по пояснице, удерживая в кольце. А когда они отстранились, оба дышали тяжело, и в её серых глазах он увидел то же, что чувствовал сам: страх и надежду, смешанные в равных долях. - Кто они? - совсем шепотом спросила Марлин, - каких женщин ты бережешь от слез ? - Лили, Андромеда, Нимфадора, - Сириус улыбнулся и убрал прядь с ее лица, - и…ты. — Это не просто секс, да? — спросила она продолжая говорить шёпотом. - ты меня обманул. — Нет. Уже давно не просто секс. Я не хотел. Она кивнула. Отступила на шаг, поправила сбившееся платье на себе. — Тогда давай договоримся, Блэк. - Она села на слов и взяла в руки кофе внимательно смотря, как он снова надевает свою футболку. - Я не буду убегать, если не будешь ты. — Договорились. - очень просто ответил он и поцеловал ее снова. Сириус ушёл под дождь, не взяв зонт, — просто вышел на улицу и аппарировал. Марлин стояла у окна и смотрела на пустую мостовую, чувствуя, как внутри всё дрожит. Она только что пообещала не убегать. Сама. Тому самому человеку, от которого поклялась держаться подальше. И, Моргана её забери, она собиралась сдержать обещание.

***

Письмо пришло утром. Тонкс сидела на подоконнике в родительском доме, болтая ногами, и читала учебник по маскировке в городских условиях. Волосы, собранные в небрежный хвост, одета в яркую футболки и маггловские джинсы. За окном шумел Лондон, мама гремела посудой на кухне, папа собирался на работу в Министерство. Сова — крупная, серая, незнакомая — постучала в стекло клювом. Тонкс открыла окно, взяла конверт и замерла, узнав почерк. Аккуратный, чуть старомодный, с завитушками на заглавных буквах. Почерк человека, который привык писать пером, а не самопишущим набором. Римус. Она разорвала конверт дрожащими пальцами. «Дорогая Тонкс. Надеюсь, это письмо не покажется тебе странным или неуместным. Я долго думал, прежде чем написать, и ещё дольше — прежде чем отправить. Я помню наш разговор в Косом переулке. Ты сказала, что хочешь «просто разговаривать». Я не умею «просто разговаривать», когда дело касается тебя. Слова застревают, мысли путаются, и я говорю совсем не то, что чувствую. На бумаге — легче. Здесь я могу перечитать, зачеркнуть, начать заново. Здесь я не вижу твоих глаз и не боюсь, что ты увидишь в моих то, что я так старательно прячу. Как твои курсы? Сириус говорил, что инструктор по маскировке — старый аврор с паранойей и дурным характером. Не давай ему себя запугать. Ты способнее, чем думаешь. В Хогвартсе тихо без студентов. Я готовлю программу на новый учебный год, перебираю старые книги. Нашёл в библиотеке трактат о невербальных защитных чарах, который может пригодиться тебе на курсах. Если захочешь — пришлю. Береги себя. Р. Дж. Л. P.S. Печенье пока не пеки. Давай начнём с чая». Тонкс перечитала письмо трижды. Потом ещё раз. Потом прижала листок к груди и зажмурилась, чувствуя, как волосы у корней теплеют, меняя оттенок с русского на розовый. — Дора, ты чего сияешь? — мама заглянула в комнату с полотенцем в руках. — Я не специально, — пробормотала она, пряча письмо под учебник. Андромеда посмотрела на дочь долгим, понимающим взглядом — слишком понимающим, как умеют только матери, — и ничего не сказала. Просто улыбнулась и вышла. Тонкс достала чистый лист пергамента, обмакнула перо в чернила и написала: «Дорогой Римус. Письмо не странное. Оно... хорошее. Очень хорошее. Курсы сложные, инструктор — параноик, но я справляюсь. Трактат по невербальным чарам был бы очень кстати. Спасибо. Чай — это хорошее начало. Я люблю с бергамотом. А ты? Н.Т. P.S. Я всё равно испеку печенье. Но позже. Когда научусь». Она отправила сову и весь день ходила с волосами цвета жевачки, не в силах сдержать улыбку.

***

Ответ пришёл через два дня. «Дорогая Тонкс. Я люблю чай с чабрецом. Бергамот тоже хорош, но чабрец напоминает мне о лете в Годриковой Впадине, когда мы с Джеймсом и Сириусом сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Посылаю трактат. Глава седьмая особенно полезна — там о создании ложных целей при аппарации. Как прошло занятие по боевой трансфигурации? Сириус говорил, что у тебя талант к превращению предметов в животных. Помню, в школе ты однажды превратила перо МакГонагалл в хорька. Она делала вид, что сердится, но я видел, как она прятала улыбку. Р. Дж. Л. P.P.S. Жду печенье. Но не торопись».

***

Их переписка длилась весь август. Короткие письма, по два-три абзаца, но в каждом — между строк — было больше, чем в любом длинном разговоре. Римус писал о книгах, о Хогвартсе, о том, как готовит класс к новому учебному году. Тонкс — о курсах, о Лондоне, о том, как трудно удержать волосы нейтральными, когда инструктор орёт на неё за неправильную стойку. Они не говорили о том вечере под омелой. Не говорили о чувствах. Но с каждым письмом расстояние между ними — то самое, что возникло после бала, — сокращалось. Тонкс чувствовала это кожей, когда читала его строчки. Римус, наверное, чувствовал то же самое, когда получал её ответы. А в конце августа, в одном из писем, он написал: «Я приеду в Лондон в первую неделю сентября. По делам Министерства. Если ты будешь свободна, можем выпить чаю. С бергамотом и чабрецом. Где-нибудь, где не очень шумно. Р. Дж. Л.» Тонкс прочитала это предложение семь раз. Волосы её стали ярко-розовыми, как жвачка, и она даже не пыталась это скрыть. «Я свободна, — написала она в ответ. — Выбирай место. Я приду».