Ветки омелы

— Приходи на Гриммо. Он сказал это утром, когда они допивали кофе на её крошечной кухне. За окном моросил сентябрьский дождь, и в квартире было серо, уютно, пахло шерстью от её вязаного кардигана и очень сильно пах кофе заполняя своим ароматом все. Марлин отставила чашку и посмотрела на него поверх очков. — Гриммо? — переспросила она. — Ты же там почти не живёшь. — Живу. Иногда. — Он пожал плечами, слишком небрежно. — Там есть библиотека. Ты любишь библиотеки. — Ты зовёшь меня в свой дом, чтобы показать библиотеку? — Да. Она молчала, изучая его лицо. Сириус Блэк редко говорил прямо о том, что имеет значение. Приглашение на площадь Гриммо было не про книги. Это было приглашение на его территорию — мрачную, родовую, пропитанную памятью о семье, от которой он сбежал. Место, куда он не водил женщин. Место, где он оставался наедине со своими демонами. — Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра. В четыре. Он кивнул, допил кофе и ушёл. А она ещё долго сидела, глядя на пустую чашку и думая о том, что шаг, на который они только что договорились, — необратим.

***

Дом номер двенадцать на площади Гриммо выглядел именно так, как она представляла по его обрывочным рассказам: угрюмый, втиснутый между одиннадцатым и тринадцатым, с почерневшим от времени фасадом и дверью, на которой красовалась голова грифона с потускневшей бронзы. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, как засохшие духи, — наследием Вальбурги Блэк, которое Сириус так и не вытравил до конца. Он встретил её в холле, босой, в растянутой футболке, с книгой в руке. — Добро пожаловать в мой личный ад, — объявил он с кривой усмешкой. — Библиотека на втором этаже. Осторожно, на лестнице скрипит третья ступенька. Она пошла за ним, разглядывая стены, увешанные портретами предков. Большинство спали или делали вид, что спят, но некоторые провожали её недобрыми взглядами. Марлин не отводила глаз. Она слишком долго жила среди тех, кто пытался загнать её в рамки, чтобы бояться нарисованных старух. Библиотека оказалась огромной — два этажа, уходящие вверх вдоль стен, с узкой галереей и приставной лестницей. Книги стояли ровными рядами, многие — в кожаных переплётах с золотым тиснением. Пахло бумагой, воском и запустением. — Здесь никто не читал лет двадцать, — сказал Сириус, обводя помещение рукой. — Кроме меня. — Зачем ты меня сюда привёл? — спросила она прямо. Он посмотрел на неё — долго, испытующе. — Потому что я хочу, чтобы ты здесь была. — Пауза. — Не знаю, как это объяснить. Просто... когда ты рядом, все кажется менее мертвым или вообще больше не кажется мертвым. Она ничего не ответила. Просто подошла к ближайшей полке, провела пальцем по корешкам — пыль осталась на коже, — и вытащила наугад старый том по астрономии. — Можно? — Всё, что хочешь. Она осталась в тот вечер допоздна. Они сидели в библиотеке на старом диване, читали каждый своё, иногда обменивались фразами. А когда она ушла — уже за полночь, аппарировав с крыльца, — он заметил на подлокотнике дивана её заколку в виде морской ракушки. Он не убрал её. Оставил лежать там, где она ее оставила.

***

Через неделю на спинке кресла в гостиной появился вязаный плед. Сириус обнаружил его утром, спустившись заварить чай. Плед был ярко-синий. Он пах лавандой и едва уловимо — её духами. В пятницу она пришла, и еще один плед остался на кресле. А в прихожей появились её сапоги из змеиной кожи, и те красные в которых она была у Поттеров, аккуратно поставленные у стены, чтобы не мешать Кикимеру. А сама она ушла в кедах. Она не переезжала. Просто её вещи начали заполнять пустоты дома, как вода заполняет трещины в камне. Книга по зельеварению на кухонном столе. Чашка с отбитым краем, которую она почему-то выбрала среди всей посуды и теперь пила только из неё. Вязаная салфетка под туркой — «чтобы не царапать столешницу, Блэк, у тебя тут антиквариат, а не кухня». Сириус смотрел на эти вещи и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно оттаивает. Дом на площади Гриммо переставал быть мавзолеем. Он становился... жилым. И это пугало его до чёртиков. Он не строил никак планов на то, что все было живым.

***

Регулус Блэк приходил на Гриммо редко. Может, раз в месяц, а то и реже — когда мигрени и бессонница становились невыносимыми, и ему требовалось место, где можно спрятаться от всего мира. У него был ключ — Сириус сам дал ему несколько лет назад, после освобождения из Азкабана, сунул в руку и буркнул: «Это твой дом тоже. Приходи, когда захочешь». Регулус взял ключ, но почти не пользовался им. В тот вторник он пришёл днём, зная, что Сириус на дежурстве в Аврорате. Хотел просто посидеть в библиотеке — там, где в детстве прятался от материнских истерик и отцовского презрения. Там, где пахло книгами, а не разочарованием. Он поднялся на второй этаж, толкнул дверь библиотеки и замер на пороге. В его кресле — его кресле, том самом, с вытертой обивкой и сломанной ножкой, — сидела женщина. Она была в штанах с леопардовым принтом и в коротком топе. Она читала, поджав ноги, рядом на полу стояла чашка с чем-то пахнущим лавандой. — Вы, должно быть, Регулус, — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Проходите. Я Марлин. Он не двинулся с места. В висках начинала пульсировать знакомая боль — предвестник мигрени. — Откуда вы знаете, кто я? — Потому что вы похожи на Сириуса, но смотрите на мир так, будто он должен перед вами извиниться. — Она наконец подняла глаза — серые, спокойные, без жалости. — И потому что он говорил о вас. Много. Регулус хмыкнул — сухо, невесело. — Сомневаюсь, что он говорил обо мне хоть что-то хорошее. — Отнюдь! Он говорил, что скучает. — Марлин отложила книгу. — Что хочет, чтобы вы вернулись. Что не знает, как попросить прощения за то, чего не совершал. В библиотеке повисла тишина. Где-то внизу скрипнула половица — Кикимер, наверное, крался по своим делам. Регулус стоял в дверях, прямой, бледный, с тёмными кругами под глазами, и смотрел на незнакомую женщину, которая говорила о его брате так, будто знала его всю жизнь. — Вы его... — он запнулся. — Вы с ним... — Сложно, — ответила она. — Очень сложно. Но я здесь. И мои сапоги стоят в прихожей. А это уже что-то. Он не понял, что она имела в виду, но почему-то кивнул. — Садитесь, — она указала на соседнее кресло. — Я заварю чай. Выглядите так, будто не спали неделю. — Я не сплю. Почти никогда. — Я дам вам зелье. От мигрени и бессонницы. Рецепт мой собственный, не бойтесь, побочных эффектов нет. Он хотел отказаться. Он всегда отказывался от помощи — потому что не заслуживал, потому что привык справляться сам, потому что любое доброе слово казалось насмешкой. Но эта женщина смотрела на него без жалости, без осуждения, просто как на человека, который устал и имеет право отдохнуть. Он сел. Они проговорили почти час. Марлин рассказывала о Швейцарии, о Хогвартсе, о том, как варит зелья для Римуса. Регулус — коротко, обрывками — о крестражах, о пещере, о том, как вытаскивал брата из Азкабана. Он не привык говорить о себе, но с ней почему-то получалось. Может, потому что она не ахала, не ужасалась, а просто слушала и время от времени подливала чай. — Вы имеете право быть здесь, — сказала она, когда он поднялся уходить. — Этот дом — ваш не меньше, чем его. И он хочет, чтобы вы вернулись. Просто вы не хотите его слышать. Регулус ничего не ответил. Только посмотрел на неё долгим взглядом — тёмным, как вода в пещере, где он едва не погиб, — и вышел. На следующий день он пришёл снова. И через день. И ещё через два. Сириус узнал об этом случайно.

Он вернулся с дежурства раньше обычного — рейд отменили, и он решил застать Марлин врасплох, принести ей круассанов из той самой булочной. В прихожей, кроме её сапог, стояли чужие ботинки — чёрные, строгие, явно дорогие, но изношенные так, будто хозяин ходил в них каждый день, не снимая. Сириус замер. Он узнал эти ботинки. — Регулус? — позвал он, поднимаясь по лестнице. Голоса доносились из библиотеки. Её — спокойный, с тёплыми нотками. И его — тихий, хрипловатый, но живой. Они о чём-то говорили, и Регулус... смеялся? Сириус не помнил, когда в последний раз слышал смех брата. Он распахнул дверь. Марлин сидела в кресле с вязанием в руках. Регулус — напротив, с чашкой чая, и на его лице было выражение, которое Сириус не видел с детства: спокойное, почти умиротворённое. — Сириус, — Марлин подняла глаза. — Ты рано. — Что здесь происходит? - выпалил Сириус просто теряясь от картины к которой был не готов по настоящему. Регулус тут же напрягся, отставил чашку, поднялся. Лицо его снова стало закрытым, отстранённым. — Я ухожу. — Нет, подожди. — Сириус шагнул в комнату, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты... ты приходишь сюда? В мой дом? И разговариваешь с ней? — Это и мой дом, — тихо ответил Регулус. — Ты сам дал мне ключ. — Я дал тебе ключ, чтобы ты мог приходить, когда тебе плохо, а не чтобы ты сидел тут и... — И что? — голос Марлин разрезал воздух, как лезвие. — И что, Блэк? Общался с живым человеком? Пить чай? Не прятался в своей норе, как загнанный зверь? Ты разве не этого от него хочешь? Сириус перевёл взгляд на неё. Глаза его потемнели. — Это не твоё дело, МакКиннон. — Ошибаешься. — Она отложила вязание и встала. — Ты привёл меня в этот дом. Ты позволил моим вещам здесь остаться. Ты впустил меня в свою жизнь. А теперь пытаешься указать мне, с кем я могу разговаривать в этом доме? Регулус, воспользовавшись паузой, молча вышел из библиотеки. Его шаги затихли на лестнице, хлопнула входная дверь. Сириус и Марлин остались вдвоём. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Так объясни. Он молчал, сжимая и разжимая кулаки. Потом резко выдохнул и опустился на диван, уронив голову на руки. — Я пытался вернуть его годами. Писал письма — он не отвечал. Приходил к его квартире — он не открывал. Я думал, что он ненавидит меня. Что я для него — напоминание о том, кем он был и что потерял. А теперь ты тут, и он... он сидит здесь, пьёт чай и смеётся. С тобой. Не со мной. Марлин подошла и села рядом — не касаясь, но близко. — Он не ненавидит тебя, Сириус. Он ненавидит себя. И боится, что ты тоже его ненавидишь. — Она помолчала. — Я просто сказала ему правду. Что ты скучаешь. Что хочешь, чтобы он вернулся. Что этот дом — его дом. Ему нужно было услышать это от кого-то, кто не ты. Потому что тебе он бы не поверил — решил бы, что ты говоришь это из жалости или чувства долга. Он всегда тебя так слышит. Сириус поднял голову. В серых глазах — буря. — Ты не имела права. — Имела. — Она смотрела прямо, не отводя взгляда. — Потому что я люблю тебя, идиот. Слова упали в тишину, как камни в воду. Он замер. Смотрел на неё, не дыша. — Что? — Я люблю тебя, — повторила она медленно, чётко. — Я не планировала. Я не хотела. Ты — самый невыносимый, травмированный, пугающий мужчина из всех, кого я знаю. Но я люблю тебя. И я не буду извиняться за то, что помогла твоему брату сделать шаг. Я буду влезать в твою ту часть жизни, которая тебе важна. Я буду мирить тебя с теми, кто живет в твоем сердце и никогда не спрошу на это разрешения. Он продолжал смотреть. А потом — рывком — притянул её к себе и поцеловал. Это было отчаяние. Мольба. Он целовал её так, будто она была воздухом, а он тонул. Она отвечала — сильно, глубоко, запуская пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом. Они поднялись, не разрывая поцелуя, и двинулись к выходу из библиотеки — в коридор, мимо портретов предков, которые шипели что-то вслед, но им было всё равно. Спальня Сириуса была на третьем этаже — тёмная комната с огромной кроватью и окном, выходящим на мрачный внутренний двор. Они упали на кровать, и одежда полетела на пол — её кардиган, его футболка, её штаны, его ремень с аврорской пряжкой. Он покрывал поцелуями её плечи, шею, ключицы, а она выгибалась ему навстречу, и в комнате не было ничего, кроме их дыхания, стука сердца и шума дождя за окном. Всё случилось иначе, чем раньше. Медленнее. Глубже. Он смотрел ей в глаза, когда двигался в ней, и она не отводила взгляда. Он шептал её имя — не «МакКиннон», а «Марлин», — и от звука его голоса у неё перехватывало горло. Потом они лежали, обессиленные, и дождь барабанил по стёклам. Её голова покоилась на его плече, его пальцы перебирали её волосы. Молчание было тёплым, почти уютным. Но слова — те самые, которые она ждала, — не прозвучали. Она сказала «я люблю тебя». Он — нет. Марлин лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри, под рёбрами, разрастается холодная пустота. Она знала — умом, логикой, всем своим опытом, — что Сириус Блэк не умеет говорить о чувствах. Что его «я хочу, чтобы ты здесь была» и «когда ты рядом, в этом доме становится меньше мёртвых» — это и есть его признание. Что он показывает любовь действиями, а не словами. Что этот секс, черт побери, был перфомансом его любви к ней. Но она всё равно ждала. Слова. И не дождалась. Она закрыла глаза, притворяясь спящей. Через некоторое время он осторожно высвободил руку, встал и вышел — наверное, в ванную. Она слышала, как льётся вода. А когда он вернулся, она уже натянула его футболку и сидела на краю кровати, глядя в окно. — Ты как? — спросил он, садясь рядом. — Нормально. — Марлин... — Не надо, Блэк. — Она повернулась и посмотрела на него. Глаза серые, спокойные, но в глубине — что-то надломленное. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты не обязан говорить. Просто... я не хочу быть вещью. Снова. — Ты не вещь. — Он взял её за руку. — Ты никогда не была вещью. — Тогда почему я чувствую себя так, будто меня только что использовали? Он вздрогнул, как от пощёчины. — Это не так. Ты знаешь, что это не так. — Знаю. — Она высвободила руку и встала. — Но знать и чувствовать — разное. Она оделась молча — кардиган, штаны. Он сидел на кровати, смотрел на неё, и в глазах его была такая мука, что у неё сжималось сердце. Но она не могла остаться. Не сейчас. — Я приду завтра, — сказала она, уже стоя в дверях. — Или послезавтра. Я не убегаю, Блэк. Я помню наш договор. Но сейчас мне нужно побыть одной. Она ушла. Он слышал, как стучат её каблуки по лестнице, как хлопает входная дверь. А потом — тишина. Сириус Блэк сидел на кровати в пустом доме, полном её вещей — пледов, чашек, книг, запаха лаванды, — и чувствовал себя самым большим идиотом на свете. Она сказала, что любит его. А он не смог выдавить из себя даже «я тоже». Не потому что не любил. Потому что боялся: стоит произнести эти слова вслух — и она исчезнет, как исчезали все, кого он любил.

***

Ужин у Поттеров в середине сентября был шумным, тёплым и слегка хаотичным. Лили приготовила ростбиф и картофельную запеканку — коронные блюда, от которых даже Сириус, вечно забывающий поесть, просил добавки. Джеймс, только что вернувшийся с выездного матча, рассказывал о новой тактике, которую опробовал на тренировке, и отчаянно жестикулировал вилкой. Гарри, сидевший рядом с ним, с восторгом слушал и время от времени вставлял вопросы о квиддиче, драконах и о том, можно ли заколдовать метлу, чтобы она летала сама. Тонкс пришла первой из гостей. Она нервничала — Римус должен был появиться с минуты на минуту, и от одной мысли об этом её волосы упрямо розовели, как она ни пыталась удержать нейтральный русый. Лили, открывшая дверь, увидела её причёску, улыбнулась и молча обняла. — Он будет рад тебя видеть, — шепнула она. — Откуда ты знаешь? — Потому что он спрашивал о тебе в каждом письме последние две недели. Римус пришёл через четверть часа — в своём неизменном твидовом пиджаке, с бутылкой магловского вина и немного смущённой улыбкой. Он поздоровался со всеми, пожал руку Джеймсу, потрепал Гарри по голове, а потом повернулся к Тонкс. — Привет, — сказал он тихо. — Привет. Они стояли в прихожей, не зная, что делать дальше. В письмах всё было проще — там были слова, тщательно подобранные, переписанные по нескольку раз. Здесь, лицом к лицу, слова куда-то делись. — У тебя волосы... — начал он. — Знаю. Розовые. — Тебе идёт. Она покраснела — настоящим, жарким румянцем, который метаморфизм не мог скрыть. За ужином они сидели рядом — так распорядилась Лили, рассаживая гостей с невинным видом. Сначала было неловко: они передавали друг другу хлеб, задевали локтями, извинялись. Потом Джеймс начал рассказывать историю о том, как на третьем курсе они с Сириусом превратили школьный кубок по квиддичу в хорька, и Римус, не выдержав, расхохотался. — Это был не хорёк, — поправил он, вытирая глаза. — Это был броненосец. Хорька вы превратили на четвёртом курсе, когда мстили Слизнорту за «Неуд» по зельям. — Точно! — Джеймс хлопнул себя по лбу. — Броненосец! И он бегал по Большому залу, а МакГонагалл пыталась его поймать! Тонкс, слушая, тоже засмеялась — впервые за долгое время легко, искренне. — Я помню эту историю! — воскликнула она. — Мама рассказывала. Говорила, что вы были самыми невыносимыми студентами за всю историю Хогвартса. — Мы были гениями, — возразил Сириус, появляясь в дверях столовой (он опоздал, как всегда). — Просто мир ещё не дорос до нашего величия. Он обвёл взглядом стол, задержался на Тонкс и Римусе, сидящих плечом к плечу, и одобрительно кивнул. — Лунатик, у тебя вино на рубашке. Римус опустил глаза — действительно, красное пятно расползалось по манжете. Тонкс, не думая, потянулась и промокнула его своей салфеткой. — Неловкий ты, Люпин, — сказала она с улыбкой. — Зато ты ловкая, — ответил он, и в его голосе было столько тепла, что у неё снова порозовели волосы. Лили переглянулась с Джеймсом. Тот подмигнул ей и поднял бокал. — За старых друзей и новые встречи. Все выпили. Гарри, которому налили тыквенного сока, чокнулся со всеми по очереди и заявил, что когда вырастет, будет пить только огневиски, как дядя Сириус. Лили погрозила Сириусу пальцем, а тот сделал невинное лицо. После ужина все переместились в гостиную. Джеймс развёл камин, Гарри устроился на ковре с плюшевым драконом, а взрослые расселись по креслам и диванам. Римус и Тонкс снова оказались рядом — на этот раз на маленьком диванчике у окна. — Я рад, что ты пришла, — сказал он негромко, чтобы слышала только она. — Я тоже рада. — Она помолчала. — Слушай, Римус. Я знаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но... может, попробуем бояться вместе? Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, за которым стояли годы одиночества и самобичевания. А потом взял её за руку. — Попробуем. Волосы Тонкс вспыхнули ярко-розовым — на этот раз она даже не пыталась это скрыть. Лили, наблюдавшая за ними из своего кресла, улыбнулась в чашку с чаем и подумала, что, кажется, в этом году Рождество будет особенным.