Ветки омелы

Октябрь в Годриковой Впадине пах прелой листвой, яблоками и дымом из печных труб. Лили Поттер, вооружившись волшебной палочкой и корзиной с тыквами, превратила дом в царство осени: на крыльце стояли оранжевые фонари с вырезанными рожицами, на перилах лестницы вились гирлянды из засушенных листьев, а в гостиной, над камином, уже висела ветка омелы — правда, пока без ягод, просто зелёная, ждущая своего часа. — Мам, а зачем омела сейчас? — спросил Гарри, помогая ей развешивать бумажных летучих мышей. — Хэллоуин же, не Рождество. — Это особая омела, — ответила Лили, подмигивая. — Она цветёт, когда в доме появляется любовь. Гарри нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное, потом пожал плечами и вернулся к мышам. В девять лет некоторые вещи ещё не требовали объяснений — или, наоборот, требовали слишком сложных. Подготовка к Хэллоуину шла полным ходом. Лили пекла печенье в виде привидений и летучих мышей, Джеймс вырезал тыквы, а Гарри примерял костюм дракона — чешуйчатый комбинезон с крыльями и хвостом, который Марлин связала по его личной просьбе. Костюм получился великолепный: крылья трепетали от малейшего движения, а из ноздрей, если дунуть в специальную трубочку, вылетали крошечные искры. — Мисс МакКиннон — гений, — заявил Гарри, крутясь перед зеркалом. — Я женюсь на ней, когда вырасту. — Боюсь, у тебя конкурент, — усмехнулся Джеймс, выглядывая из-за тыквы. — Кто? — Дядя Сириус. Гарри задумался на секунду, потом кивнул: — Ладно. Дядя Сириус старше. Пусть первый. Лили, слышавшая этот разговор из кухни тепло улыбнулась.

***

Тридцатого октября, накануне Хэллоуина, в доме Поттеров собралась вся компания. Это была традиция — праздновать канун Дня всех святых вместе. Лили наготовила столько еды, что стол ломился: запечённая индейка, картофельное пюре, тыквенный суп, три вида пирогов и, конечно, печенье. Гарри в костюме дракона носился по дому, пугая гостей искрами из ноздрей. Тонкс, пришедшая в простом чёрном платье но с цветными волосами, смеялась и делала вид, что ужасно напугана. Римус стоял рядом, улыбаясь краешком губ, и время от времени ловил её взгляд — и тогда оба отводили глаза, как подростки. Марлин пришла в бордовом платье и в казаках из под которых торчали связанные ею носки. Волосы, уложенные мягкими волнами. Сириус, увидев её в дверях, на мгновение замер — она заметила, но сделала вид, что нет. После того вечера на Гриммо, когда она сказала «я люблю тебя», а он промолчал, между ними повисла невысказанность. Они продолжали видеться, пить кофе, даже спать вместе — но что-то изменилось. Марлин стала чуть более отстранённой, а Сириус — чуть более напряжённым, словно всё время ждал, что она передумает и уйдёт. Он знал, что все модно решить всего тремя словами и он чувствовал ровно то, в чем должен был ей признаться, но он не мог. За последние пятнадцать лет он говорил «я люблю тебя» только Лили и Гарри и никакого романтичного подтекста в этом не было. Лили была как сестра за которую он умрет и он до безумия любил ее тепло, но любил не как женщину. А Гарри для него был и остается его почти сыном. Любить марлин это было новое чувство, всепоглощающее, и он не знал что будет с миром когда он произнесет это в слух. Регулус появился последним — тихо, почти незаметно, как тень. Он всё ещё сторонился шумных сборищ, но ради брата (и, возможно, ради Марлин, которая стала для него неожиданным другом) сделал усилие. Сириус, увидев его в дверях, коротко кивнул — и это было больше, чем любой долгий разговор. За ужином было шумно, весело и немного хаотично. Гарри требовал, чтобы все попробовали его «драконье печенье», Джеймс травил квиддичные байки, Лили следила, чтобы у всех были полные тарелки. А после ужина, когда Гарри отправили спать, а женщины переместились на кухню — мыть посуду и разговаривать, — мужчины удалились в кабинет Джеймса.

***

Кабинет Джеймса Поттера был убежищем. Стены, увешанные квиддичными постерами и фотографиями, массивный дубовый стол, заваленный бумагами и тактическими схемами, кресла, обитые потёртой кожей, и непременный графин с огневиски на подоконнике. Здесь пахло деревом, старыми книгами и чем-то неуловимо мальчишеским — духом мародёрства, который так и не выветрился за годы взрослой жизни. Джеймс разлил огневиски по стаканам — щедро, по-мародёрски. Сириус устроился в кресле, закинув ноги на подлокотник. Римус сел на диван, сжимая стакан обеими руками, как будто грелся. — Ну, — сказал Джеймс, поднимая свой стакан, — за нас. За то, что мы всё ещё здесь, несмотря ни на что. Выпили. Огневиски обжёг горло, разлился теплом по груди. Несколько минут молчали — каждый думал о своём. — Лунатик, — начал Джеймс, глядя на друга поверх стакана, — ты весь вечер смотришь на мою племянницу так, будто она вот-вот исчезнет. Что происходит? Римус вздрогнул, словно его застали врасплох, хотя ждал этого вопроса. — Ничего. Всё в порядке. — Врёшь, — спокойно сказал Сириус. — Ты врёшь, и у тебя это паршиво получается. Всегда получалось. Тем более ты же понимаешь, что я знаю все. Но зачем то скрываешь это от нас. Римус долго смотрел в свой стакан, потом одним глотком допил остатки. Джеймс молча плеснул ему ещё. — Я люблю её, — сказал Римус глухо. — Давно. С того самого бала, наверное. А может, и раньше. Не знаю. — Это же хорошо, — осторожно заметил Джеймс. — Нет. — Римус покачал головой. — Это ужасно. Потому что я не имею права её любить. Я оборотень, Джеймс. Я опасен. Каждый месяц я превращаюсь в чудовище, которое может убить человека одним ударом лапы. И она — молодая, живая, у неё вся жизнь впереди, а я... я старый, битый, с шрамами внутри и снаружи. Что я могу ей дать? Ночные кошмары? Страх, что однажды я не запрусь вовремя и... — Заткнись, — перебил Сириус резко. — Просто заткнись, Лунатик. Римус поднял глаза. Сириус смотрел на него — без привычной насмешки, серьёзно, почти зло. — Ты не чудовище. Ты человек, с которым я прошёл войну и всё остальное дерьмо, что с нами случилось. И если ты думаешь, что Дора не знает, на что идёт, ты её недооцениваешь. Она — так или иначе Блэк. Она с пелёнок видела, что такое настоящая опасность. И она выбрала тебя. Не кого-то «безопасного», не кого-то «нормального». Тебя. — Сириус прав, — добавил Джеймс мягче. — Я знаю, каково это — чувствовать, что ты недостоин. Когда мы только поженились с Лили, я каждое утро просыпался с мыслью, что она вот-вот поймёт, какую ошибку совершила, и уйдёт. А она не ушла. Потому что любовь — это не про «достоин». Это про выбор. И она выбрала тебя, Римус. Дай ей это право. Римус молчал, сжимая стакан. На скулах ходили желваки. — Я боюсь, — выдавил он наконец. — Боюсь, что причиню ей боль. Что однажды она посмотрит на меня и увидит не меня, а зверя. — Не увидит, — твёрдо сказал Сириус. — Потому что ты — не зверь. Ты — человек. Наш Лунатик. И если ты ещё раз скажешь про себя такую чушь, я лично набью тебе морду. Повисла пауза. А потом Римус, неожиданно для себя, усмехнулся — криво, но искренне. — Ты всегда умел утешать, Бродяга. — Я не утешаю. Я говорю правду. Джеймс снова разлил огневиски. Выпили за правду. — А теперь ты, — сказал Джеймс, переводя взгляд на Сириуса. — Что у тебя с МакКиннон? Потому что вы оба ходите вокруг друг друга, как гиппогрифы вокруг туши, и это уже не смешно. Сириус откинулся в кресле, глядя в потолок. Молчал долго — так долго, что Джеймс уже подумал, что он не ответит. — Я влюблён в неё, — сказал он наконец. — По-настоящему. Так, как никогда ни в кого. — Это же здорово, — начал Джеймс. — Нет. — Сириус резко сел прямо. — Это катастрофа. Потому что она сказала мне, что любит меня, а я... я промолчал. Просто стоял и молчал, как последний идиот. И теперь она смотрит на меня так, будто ждёт, что я в любой момент сбегу. И я боюсь, что она права. Что я не умею по-другому. В кабинете стало тихо. Только огонь в камине потрескивал. — Ты не сбежишь, — сказал Римус негромко. — Ты уже не сбежал. Ты здесь, с нами, пьёшь огневиски и признаёшься, что влюблён. Для тебя это огромный шаг, Бродяга. — Но ей нужны слова, — возразил Сириус. — Ей нужно, чтобы я сказал это вслух. А я не могу. Каждый раз, когда открываю рот, внутри всё сжимается, и я слышу голос матери: «Блэки не говорят о чувствах. Блэки действуют». — Твоя мать была старой гарпией, — отрезал Джеймс. — И она мертва. А Марлин жива и ждёт, что ты наконец станешь мужчиной, а не испуганным мальчишкой. Сириус посмотрел на друга долгим взглядом. Потом взял бутылку, плеснул себе ещё — почти до краёв. — Я скажу, — пообещал он, и голос его был хриплым от выпитого и от напряжения. — Завтра. Или сегодня. Я скажу. Джеймс и Римус переглянулись. Никто не стал напоминать, что «завтра» для Сириуса Блэка часто означало «никогда». Они просто чокнулись и выпили.

***

На кухне тем временем шёл другой разговор. Лили мыла посуду, Марлин вытирала, Тонкс сидела на столешнице, болтая ногами, и ела печенье прямо из банки. За окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев, а в кухне было тепло, уютно и пахло корицей. — Ты сегодня красивая, — заметила Лили, глядя на Тонкс. — Волосы невероятны. Давно их такими не видела. — Спасибо, — пробормотала Тонкс, краснея. — Это хороший знак, — сказала Марлин, не оборачиваясь от посуды. — Значит, ты счастлива. Тонкс помолчала, кроша печенье в пальцах. — Я не знаю, счастлива ли. То есть... когда мы вместе, мне хорошо. Очень. Но он всё время как будто ждёт, что я передумаю. Что я пойму, какой он «опасный», и сбегу. А я не сбегу. Я не знаю, как ему это объяснить. Марлин отложила полотенце и повернулась к ней. В серых глазах — понимание, глубокое, личное. — Ему не нужны объяснения, Тонкс. Ему нужно время. И доказательства. Римус Люпин всю жизнь считал себя недостойным любви. Ты можешь говорить ему сто раз, что он достоин, — он не поверит. Но если ты будешь рядом — месяц, два, год, — он начнёт верить. Медленно, по чуть-чуть. — Откуда ты знаешь? Марлин усмехнулась — горько, но без злости. — Потому что я сплю с его лучшим другом, у которого ровно та же проблема. Лили, слушавшая молча, отставила тарелку и вытерла руки. — Они оба — искалечены временем и войной, — сказала она тихо. — Сириус и Римус... они выжили, но внутри у них до сих пор сидят маленькие мальчики, которые боятся, что их бросят. Бросят в лесу среди волчьих заданий, бросят в Азкабане. Мой не лучше, он боится снова быть в заперти и не знать, что один его лучший друг в тюрьме, второй умирает посреди леса один, а третий их предал. Быть с любым из них это жертва и каждый ее достоин. Их нужно, чтобы их любили не «за что-то», а «вопреки». И вы обе это делаете. И я делаю. Тонкс посмотрела на Марлин. Та стояла, прислонившись к стойке, и в её глазах было что-то, чего Тонкс раньше не замечала: усталость. Не физическая — душевная. — Ты любишь его? — спросила Тонкс прямо. — Да. — А он тебя? Марлин долго молчала, глядя в окно на голые ветви. — Думаю, да. Он просто не умеет говорить об этом. И я устала ждать слов. А мне, милая пусть и двадцать пять, а хочется как и в лет шестнадцать, чтобы мне признавались в любви каждое утро в слух. Лили подошла и положила руку ей на плечо. — Он скажет. Сириус всегда говорит, когда доходит до края. Просто ему нужно дойти. — А если он не дойдёт? — Тогда ты решишь, что делать дальше. — Лили посмотрела ей в глаза. — Но не сегодня. Сегодня Хэллоуин, и мы будем есть печенье и пугать соседских детей. А завтра... завтра будет завтра. Марлин кивнула. Тонкс спрыгнула со столешницы и обняла её — неловко, но искренне. — Он дурак, если не скажет, — прошептала она. — Ты потрясающая. — Знаю, — ответила Марлин, и в голосе её наконец мелькнула привычная дерзость. — Именно поэтому я ещё здесь.

***

Под утро, когда гости все давно разошлись, Сириус, изрядно пьяный, аппарировал на Гриммо. Марлин ушла сильно раньше него, собираясь завтра рано быть в школе. Но спать она так и не легла. Он вошёл в дом, шатаясь, и увидел свет в библиотеке. Она сидела там — в его кресле, с книгой на коленях, в той самой вязаной кофте, которую забыла на прошлой неделе. Услышав шаги, подняла глаза. — Ты пьян. — Да. — Он прошёл через комнату и остановился перед ней, покачиваясь. — Но это не важно. Важно то, что я... я должен сказать... — Не сегодня, Блэк. — Она закрыла книгу. — Иди спать. — Нет! — Он опустился на колени перед креслом — неловко, чуть не потеряв равновесие. Взял её руки в свои. — Я люблю тебя, Марлин. Я люблю тебя, и я идиот, что не сказал раньше. Я боялся, что если я это признаю я стану уязвим. Она смотрела на него сверху вниз. В серых глазах — ни торжества, ни радости. Только грусть. — Ты пьян, Сириус. — Да, но это правда! Я трезвый думаю то же самое, просто не могу сказать! — Тогда скажешь, когда протрезвеешь. И сможешь.— Она высвободила руки и встала. — Я не хочу, чтобы твоё первое признание было под огневиски. Я хочу, чтобы ты был уверен. Чтобы ты смотрел мне в глаза трезвый и говорил это, зная, что я запомню каждое слово. Он остался на коленях, глядя на неё снизу вверх — потерянный, пьяный, уязвимый. — А если я не смогу? — Тогда мы оба знаем, что будет дальше. — Она наклонилась, поцеловала его в лоб — легко, почти по-матерински. — Я не убегаю, Блэк. Я жду. Но не вечно. Она вышла из библиотеки, оставив его одного на полу, среди книг и запаха лаванды. Сириус Блэк сидел на коленях в пустой комнате и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не от боли — от осознания. Она права. Она заслуживает не пьяного бормотания, а трезвого, осознанного выбора. И он сделает его. Завтра. Или умрёт, пытаясь.