Ветки омелы

Три дня тишины. Сириус не появлялся на Гринвич-авеню, не присылал сов, не возникал случайно в магловском супермаркете. Не бывал вообще там, где потенциально она могла оказаться: в квартире в Лондоне, ни в своем особняке, и уж тем более у Поттеров. Марлин говорила себе, что это нормально. Что ему нужно время — переварить, протрезветь, решиться. Но с каждым днём в груди рос холодный ком, и она ловила себя на том, что без конца смотрит на дверь, ожидая стука. На третий день она перестала ждать. Достала из шкафа недовязанный свитер и села на подоконник. Спицы мерно постукивали, за окном моросил декабрьский снег с дождём, а ворон, сидевший на спинке кресла, время от времени каркал что-то неодобрительное. — Знаю, — сказала она ему. — Он идиот. Но я тоже. Ворон склонил голову набок и, кажется, согласился. На четвёртый день, ближе к вечеру, в дверь постучали. Она открыла — и увидела Сириуса Блэка. Трезвого. Глаза ясные, серые, с тёмными кругами от недосыпа. Одет в простую чёрную рубашку, волосы перехвачены шнурком, борода заросшая, явно он не умывался все эти дни. В руках — ничего. Ни кофе, ни круассанов, ни пластинок. От него пахло сыростью и землёй. — Можно войти? — спросил он хрипло. Она отступила в сторону. Он прошёл в гостиную, остановился посреди комнаты — среди её вещей, её запахов, её жизни — и повернулся к ней. — Я люблю тебя, — сказал он чётко, без запинки, глядя прямо в глаза. — Я люблю тебя, Марлин МакКиннон. Не потому, что ты красивая или умная, или варишь лучшие зелья во всём магическом мире. А потому, что когда ты рядом, я перестаю быть тем, кем меня сделали Азкабан и семья. Я становлюсь... собой. Тем, кем хотел быть в шестнадцать, пока всё не пошло к Мордреду. Я люблю тебя, и я хочу быть с тобой. Не «развлекаться». Не «без обязательств». По-настоящему. Навсегда. Живым. И я клянусь тебе, что буду говорить тебе о том, что я тебя люблю, каждый день. Тишина. Дождь за окном. Стук её сердца. Марлин смотрела на него — долго, изучающе. Искала признаки сомнения, страха, лжи. Не нашла. — Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо? — он моргнул. — И всё? — Нет, не всё. — Она прошла к дивану и потянула его за собой. — У меня есть условия. Сириус опустился в кресло, чувствуя себя так, будто его вызвали на допрос к министру магии. — Какие? — Три. Первое: никогда не запрещай мне ничего. Я не твоя собственность, не твоя вещь, не твоя идеальная картинка женщины. Я буду носить то, что хочу, дружить с кем хочу, работать там, где хочу, и проводить ночи в лаборатории, если мне взбредёт в голову варить зелье в три часа ночи. Ты не имеешь права голоса в этом. — Я и не собирался... любимая, как я могу запретить тебе быть самой собой? — Я не закончила. Второе: никогда не ври мне. Даже в мелочах. Даже «чтобы защитить». Я пережила достаточно лжи от людей, которые «хотели как лучше». Если тебе страшно — скажи, что тебе страшно. Если ты злишься — скажи, что злишься. Если ты совершил глупость — признайся. Я справлюсь с правдой. С ложью — нет. Он кивнул, не сводя с неё глаз. — И третье. — Она сделала паузу. — Не умирай. Сириус замер. В комнате стало так тихо, что слышно было, как капли дождя стекают по стеклу. — Что? — Ты слышал. Не умирай, Сириус. Ты — аврор. Ты лезешь в пекло при первой возможности. Ты живёшь так, будто каждый день — последний, и тебе плевать, вернёшься ты с рейда или нет. Я не прошу тебя уйти из Аврората. Я прошу тебя... возвращаться. Ко мне. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло — не боль, не страх, а глубокое, почти детское удивление. Как будто никто и никогда не просил его просто остаться в живых. Все всегда хотели от него, чтобы он умер за них, и он всегда был готов. За друзей, за Лили, за Рега и само собой за Гарри. Она хотела, чтобы он жил. — Ты просишь меня о том, что я и так собирался делать, — сказал он тихо. — Не запрещать тебе ничего — Моргана, Марлин, да я влюбился в тебя именно потому, что ты не позволяешь никому себя запрещать. Тебе МагКошка не смогла запретить быть собой даже в стенах школы, я бессилен! А врать... я ненавижу ложь. Я вырос в доме, где врали все и всегда. Я не умею врать тем, кого люблю. А не умирать... — Он усмехнулся — криво, горько. — Я провёл годы в Азкабане, желая умереть. А потом вышел и понял, что хочу жить. Просто не знал, ради чего. Теперь знаю. Я буду жить и возвращаться живым. Она молчала, и он увидел, как в её серых глазах блеснули слёзы — первые за всё время их знакомства. Марлин МакКиннон не плакала. Никогда. А сейчас сидела и смотрела на него, и по щеке скатилась одна-единственная капля. — Я согласен на все три, — сказал он. — И хочу добавить четвёртое. От себя. — Какое? — Ты тоже не умирай. Ни от зелий, ни от дурацких экспериментов, ни от моей глупости. Просто... будь. Она кивнула — коротко, резко, как будто боялась, что если откроет рот, то расплачется по-настоящему. А потом он встал, подошёл к ней и опустился на колени — как тогда, пьяный, но теперь трезвый, собранный, настоящий. Из кармана рубашки он достал маленькую коробочку — не бархатную, а простую, деревянную, с выжженным на крышке созвездием Пса. — Это не предложение, — сказал он быстро, видя, как расширяются её глаза. — Пока. Это обещание. Что я никуда не денусь. Она открыла коробочку. Внутри, на ложе из тёмного бархата, лежало кольцо. Не золото, не серебро — метаморфит, редкий магический минерал, меняющий цвет в зависимости от настроения владельца. Камень был вправлен в простой, грубоватый ободок из тёмного металла, и по краю он сделал взмахом палочки гравировку: «Не запрещать. Не врать. Не умирать». — Ты... — её голос сорвался. — Ещё летом. — Он усмехнулся. — Я знал, что скажу тебе. Просто не знал, что ты скажешь первая. И это меня выбило. А ещё я знал, что ты поставишь условия. Ты всегда ставишь условия, МакКиннон. Это одна из причин, почему я тебя люблю. Она надела кольцо на средний палец правой руки, оставляя место для самого важного кольца. Метаморфит немедленно потеплел, вбирая её эмоции, и стал глубокого, насыщенного золотого цвета. Цвета надежды. — Оно тёплое, — сказала она удивлённо. — Метаморфит реагирует на магию и чувства. Я подумал, тебе понравится. Ты же любишь, когда вещи имеют душу. Оно меняет цвет и температуру. Она посмотрела на кольцо, потом на него — и вдруг улыбнулась. Не сдержанно, не иронично, а по-настоящему, широко, как улыбаются люди, которые наконец перестали бояться. — Вставай, Блэк. С колен. Ты выглядишь нелепо. Он встал, и она тут же притянула его к себе за ворот рубашки и поцеловала — крепко, жадно, с облегчением. Он ответил, запуская пальцы в её волосы, и впервые за долгое время в его груди не было страха. Только тепло. Только она. --- Вечером они сидели на кухне, пили кофе, и Марлин вертела кольцо на пальце, наблюдая, как камень меняет оттенки от золотого до мягкого красного. — Ты удивлён, что я попросила именно это? — спросила она. — Честно? — Он отпил кофе. — Да. Я думал, ты попросишь что-то... грандиозное. Чтобы я бросил Аврорат, или увёз тебя в кругосветное путешествие, или купил тебе остров. — Зачем мне остров? — Не знаю. Чтобы варить зелья в одиночестве. Она фыркнула. — Мне не нужен остров, Блэк. Мне нужен ты. Живой, честный и не пытающийся меня контролировать. Остальное я добуду сама. — Я знаю. — Он помолчал, глядя в свою чашку. — Именно поэтому ты здесь, а не в Цюрихе с идеальным женихом и идеальной жизнью. — Идеальная жизнь — это клетка, — сказала она тихо. — А я не хочу в клетку. Даже в золотую. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Кольцо на её пальце вспыхнуло алым — цветом счастья, которое она ещё не до конца осознала. --- Три дня спустя Регулус Блэк переступил порог дома на площади Гриммо в присутствии брата. Это случилось вечером. Сириус и Марлин сидели в библиотеке — она читала, он делал вид, что читает, а на самом деле просто смотрел на неё и думал о том, как странно изменился дом с её появлением. В камине горел огонь, на диване лежал вязаный плед, на столике стояли две чашки из-под чая. Входная дверь скрипнула — Кикимер, ворча, пропустил гостя. Шаги на лестнице. Тихие, неуверенные. Сириус напрягся, но Марлин положила руку ему на колено — мол, подожди. Дверь библиотеки открылась. Регулус стоял на пороге — в своём неизменном чёрном пальто, бледный, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной и взглядом, устремлённым на брата. — Я пришёл, — сказал он глухо. — Если ты не против. Сириус молчал. Смотрел на брата — младшего, потерянного, вернувшегося с того света, — и чувствовал, как в горле встаёт ком. — Я не против, — выдавил он наконец. — Проходи. Садись. Регулус прошёл и сел в кресло — то самое, в котором сидел в детстве, прячась от матери. Марлин, не говоря ни слова, встала и вышла, оставив братьев вдвоём. Она знала: этот разговор должен произойти без свидетелей. В библиотеке повисла тишина — тяжёлая, наполненная годами недосказанности. — Я не знаю, с чего начать, — сказал Регулус. — Я тоже. — Сириус потёр лицо ладонями. — Но, наверное, с главного. Я не виню тебя. За Пожирателей. За крестражи. За то, что ты ушёл тогда. Ты был ребёнком, Рег. Мы оба были детьми, которых сломали раньше, чем мы научились стоять. — Я предал тебя. Когда вступил в ряды Того-Кого-Нельзя-Называть. Когда верил, что чистота крови имеет значение. — А потом ты предал его. И спас меня. — Сириус посмотрел брату в глаза. — Ты вытащил меня из Азкабана, Рег. Ты рисковал жизнью, чтобы уничтожить крестражи. Ты заплатил за свои ошибки. Хватит. Пора перестать наказывать себя. Ты спас меня, спас Римуса. Ты защитил Джеймса, Лили и Гарри. Регулус молчал, и в его тёмных глазах — глазах Блэков, таких же, как у Сириуса, — стояли слёзы. Он не позволял им пролиться — Блэки не плачут, — но они были там, близко, на самом краю. — Я хочу вернуться, — сказал он едва слышно. — Если ты позволишь. — Это твой дом. — Сириус встал, подошёл к брату и положил руку ему на плечо. — Всегда был твоим. Возвращайся. Регулус кивнул — коротко, резко. Потом поднялся и, секунду поколебавшись, обнял брата. Неловко, скованно, как обнимаются люди, забывшие, как это делается. Сириус ответил — крепко, по-медвежьи, и они стояли так посреди библиотеки, двое выживших Блэков, наконец нашедших друг друга. И Сириус позволил себе пустить слезу. Когда Марлин вернулась с чаем, они сидели в креслах напротив друг друга и разговаривали. Не о важном — о книгах, о погоде, о том, что Регулус планирует перевезти вещи до Нового года. Сириус, услышав это, фыркнул: — С появлением в доме Марлин тут жить невыносимо. Ты выбрал худший момент для возвращения. Она превратила родовое гнездо Блэков в... в радужное мракобесие. Регулус позволил себе тень улыбки — редчайшее явление. — Я планировал сменить любимый чёрный на что-то более жизнерадостное. Марлин как раз в этом эксперт. — Эксперт — это мягко сказано, — проворчал Сириус, но в его голосе не было злости. Только тепло. Марлин, разливавшая чай, поймала взгляд Регулуса и едва заметно кивнула. Она знала: этот момент — первый шаг. Дальше будет трудно, будут срывы, молчание, старые обиды. Но первый шаг сделан. Братья снова вместе. --- В тот же вечер, только в другой части Лондона, Тонкс стояла у входа в маленький магловский парк и ждала. Римус пригласил её на прогулку — просто прогулку, без кафе, без пабов, без Поттеров. «Я хочу показать тебе одно место», — написал он в записке. Она согласилась, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за милю. Он пришёл вовремя — в своём неизменном твидовом пиджаке, с шарфом, небрежно намотанным вокруг шеи, и с букетом полевых цветов. Не роз, не лилий — простых ромашек и васильков, как будто он нарвал их по дороге. — Это мне? — Тонкс приняла букет, и волосы её предательски порозовели. — Тебе. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри. — Пойдём. Тут недалеко. Они шли по аллее, усыпанной мокрыми листьями. Воздух пах прелью и дымом, в небе зажигались первые звёзды. Римус молчал, и Тонкс молчала, и это молчание было уютным, как старое одеяло. — Здесь, — сказал он наконец, останавливаясь у небольшого пруда. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались огни фонарей. — Я часто приходил сюда, когда было совсем плохо. После полнолуний. После войны. Сидел на этой скамейке и смотрел на воду. Она всегда меня успокаивала. Тонкс села на скамейку, и он сел рядом — не слишком близко, но и недалеко. — Почему ты показываешь это мне? — спросила она тихо. — Потому что я хочу, чтобы ты знала меня. Настоящего. Не того Римуса Люпина, который преподаёт Защиту и улыбается студентам. А того, который сидит здесь ночами и боится самого себя. — Он помолчал. — Я не умею быть в отношениях, Тонкс. Я не умею быть лёгким и беззаботным. Я всегда буду ждать полнолуния с ужасом, и тебе придётся видеть меня... после. Разбитым. Слабым. Злым. Я не знаю, зачем тебе это. Она повернулась к нему и взяла за руку — просто взяла, без спроса, переплела свои пальцы с его. — Затем, что ты — это ты. А я — это я. И мне не нужен «лёгкий и беззаботный». Мне нужен ты. Со всеми твоими шрамами, полнолуниями и ночными страхами. Я не боюсь, Римус. Даже пьяных твоих друзей, бьющих посуду на нашей кухне. Он посмотрел на их переплетённые пальцы. Её рука была тёплой, живой, с короткими ногтями. Его — бледной, в шрамах, чуть дрожащей. — Я боюсь, боюсь, в отличие от тебя, даже Сириуса, бьющего посуду, потому что это означает, что я всю жизнь был не прав. Это значит, что у меня есть дом, и в нём есть посуда, и её может бить вдрызг пьяный Сириус, — признался он. — Но с тобой... меньше. Я такое всегда знал про дом Джеймса, я много раз видел. Помню, через месяц после войны Сириус явился к Джеймсу таким пьяным, неразборчиво говорил про тюрьму, про Регулуса, про моё ранение, про Питера... и метал тарелки, мы с Джеймсом пытались его остановить, а Лили понимающе наложила щит на кухню и ушла в гостиную пить чай. Через час обработала все прорезы Бродяге, и он ещё четверть часа прорыдал на её коленях, просто уснув без сил. Джеймс тогда чувствовал себя так неловко, а Лили сказала просто: «Я знаю, что этот дом всегда будет не только моим и твоим, но и домом наших друзей. И я хочу, чтобы, когда им плохо, они били тарелки, которые я выбрала, а не выбрасывались с окон. Я виртуозно владею репаро, и у меня много бадьяна, зато я не умею воскрешать». У Сохатого всегда была Лили, а я был один. И даже не мог себе представить, что такое может быть в моём доме. Однажды с тобой. Она улыбнулась, и волосы её вспыхнули ярко-розовым — цветом чистой, незамутнённой радости. — Значит, договорились. Боимся вместе. И завтра же сходим, купим первые тарелки из толстого стекла. Он не ответил словами. Просто поднёс её руку к губам и поцеловал — легко, почти невесомо. А потом они сидели на скамейке у тёмного пруда, держась за руки, и смотрели, как над Лондоном загораются звёзды. Впервые за долгое время Римус Люпин чувствовал, что имеет право на счастье.