Ты выглядишь также, как она

Гермиона не знала, который час. Не было никаких указаний на то, день сейчас или ночь, не было тиканья часов, отсчитывающих каждую секунду, которую она провела в наручниках, в заточении в этой комнате. Казалось, прошли часы с тех пор, как Том вышел, но это могли быть и минуты. Даже её желудок не мог ей подсказать. Последним, что она ела, был сэндвич с беконом и яйцом, который она запихнула в рот перед тем, как сесть в метро с Гарри и Роном, — сэндвич, которым её же потом и вырвало. Но она не была голодна. Она никогда не ела, когда нервничала, никогда не чувствовала позывов, всегда забывала, всегда нуждалась в том, чтобы кто-то напомнил. Хотя слово «нервничала» казалось таким маленьким, таким крошечным, таким ничтожным по сравнению с абсолютной паникой, которую она испытывала, потому что в голове крутилось одно и то же снова, и снова, и снова: Знал ли он? Поэтому ли она здесь? Заманил ли Том каким-то образом трёх человек, ответственных за смерть его любимой жены, к себе в дом и уничтожил их одного за другим, пока не осталась только… она? По телу Гермионы пробежал холодный озноб, она начала задыхаться от гипервентиляции. Был ли Драко замешан? Он рассказал Рону о Томе, о деньгах, об антиквариате, об адресе — обо всём. Существовали ли эти деньги на самом деле? Был ли там тот антиквариат? Была ли эта комната — которая запиралась изнутри — тем местом, где он хранил свои сокровища? Или эта комната была создана для неё? Был ли всё это какой-то запутанный, больной план? Она же говорила, что это дело странное, необычное. Малфой так редко давал им наводки. Если он был замешан, то никто не придёт за ней. Не было ни ожидания, ни надежды. Не было ничего и никого. Была только она сама. Всё её тело вздрогнуло от этой мысли, металл наручников звякнул о металлическую раму кровати. Она должна выбраться отсюда. Она должна сбежать при первой же возможности, желательно до конца недели. Гермиона подняла взгляд на свои запястья и осознала свою ошибку, когда краем глаза увидела череп и змею на покрасневшей коже. Она быстро отвела глаза. Она не хотела на это смотреть. Она не хотела вспоминать. Гермиона заблокировала ту ночь, засунула воспоминание, и вину, и ужас, и боль в такой глубокий и тёмный тайник своей памяти, что думала — ничто не сможет его оттуда извлечь. Но всё возвращалось. Хотя она никогда не оглядывалась назад, оно всё равно возвращалось. Визг шин. Смятый металл. Стекло, впивающееся в кожу. Запах разлитого бензина, растекающегося по асфальту. Внезапный жар за спиной, когда Range Rover вспыхнул в тот момент, когда они убегали с места преступления, сжигая все доказательства своего присутствия — их отпечатки пальцев, их кровь, их волосы, всё. Нет. Том не мог знать. Полиция не знала — иначе их бы троих немедленно арестовали, предъявили обвинения и бросили в тюрьму. Даже Драко не знал. Откуда бы он узнал? Никто не знал, и они втроём поклялись друг другу хранить тайну, пообещали, что даже если кого-то из них поймают, если полиция постучит в любую из их дверей, они никогда не предадут друг друга, даже ради сокращения срока. И никто не пришёл. Будто этого никогда не случалось. И это была фантазия, с которой Гермиона могла жить. Пока она не перестала быть фантазией. Так же, как Виктор перестал быть фантазией. Левое предплечье Гермионы пульсировало и чесалось, кожа покалывала. Даже если не смотреть на татуировку, это не помогало — само ощущение того, как она въелась и укоренилась в её теле, напоминало ей о правде той ночи, о том, как они угнали машину будучи на веселе, как врезались в другую, которая, как клялся Рон, появилась из ниоткуда. Как они оставили позади изуродованное тело на земле, выброшенное через разбитое переднее окно. Нет. Том не знал. И он никогда не должен узнать. Гермиона вздрогнула, когда дверь внезапно открылась, и всё её тело замерло, когда вошёл Том. Он явно только что принял душ. Волосы были мокрыми и прилипли ко лбу. Они выглядели даже темнее, чем раньше, если это вообще возможно. От него исходил лёгкий аромат эвкалипта, и он переоделся в свободную серую футболку и фланелевые пижамные штаны. А ещё в правой руке он что-то держал. В желудке Гермионы заскребло чувство страха при мысли о том, какое новое извращённое, больное орудие пыток у него в руках, собирается ли он сделать с её телом что-то ещё — покрыть его новыми татуировками или даже пирсингом, проткнуть иглами её уши, нос, губы, язык, соски, даже… Гермиона от удивления приоткрыла губы. Это выглядело как… пинта мороженого. И ложка. — Я подумал, что мог бы… — слова застряли у Тома в горле, его глаза расширились, его расслабленное поведение и спокойное выражение лица исказились во что-то, что выглядело как смесь ужаса, шока и отвращения. Гермиона не могла сдержать всхлипа, вырвавшегося из губ, когда он начал приближаться к ней, когда он подходил всё ближе и ближе, не смогла не зажмуриться. Она не могла смотреть на него: не после того, что он сделал с ней, не после того, что она сделала с ним. Она не могла смотреть на человека, стоящего перед ней, человека, чьё красивое лицо скрывало монстра внутри, на человека, чью жизнь она разрушила. Гермиона вздрогнула, почувствовав, что что-то коснулось её лица — что-то, чем, как она поняла, были кончики пальцев Тома. Его прикосновение было мягким, лёгким, нежным, когда он провёл пальцами по левой стороне её лица. Это было не похоже на прошлый раз, когда он касался её — тогда он сидел на ней сверху. В тот раз он словно метил её, даже запоминал её. В этот раз всё было осторожным, будто он боялся причинить ей боль. Гермиона чувствовала, как его пальцы скользят по нежному, опухшему месту — тому, где, она знала, был синяк, — и не могла не стиснуть зубы и не поморщиться слегка. Пальцы Тома замерли, затем начали двигаться вниз, к её шее, обводя контуры того, что он оставил после себя при удушении её с невероятной силой. — Мне так жаль, Белла, — прошептал он. — Мне очень, очень жаль. При звуке имени «Белла» в голове Гермионы пронеслись воспоминания. Изуродованное тело. Жар пламени. Дым, наполняющий воздух. Её собственные хриплые вдохи, когда её ноги били по асфальту. Когда она убегала. Когда она бежала, бежала, бежала. Гермиона начала задыхаться от рыданий, слёзы потекли по щекам, капая с подбородка и скапливаясь на шее, стекая мимо следов и синяков, оставленных жестокостью Тома. Кровать скрипнула, и Гермиона почувствовала вес Тома на матрасе, ощутила, как он скользнул рядом с ней. Он не нависал над ней, как раньше, но он был близко — слишком, слишком близко. Что-то холодное прижалось к её лицу — мороженое, осознала маленькая часть Гермионы, — его температура принесла лёгкое облегчение тому разрушению, которое оставил Том. Губы нежно прижались к её другой щеке, покрывая поцелуями путь вверх, пока не достигли глаз. Том целовал её слёзы. — Всё будет хорошо, Белла, — пробормотал он. Его дыхание было горячим на её лице. — Всё будет хорошо. Язык Тома мелькнул наружу — влажный, скользкий, почти щекочущий, когда он слизывал соль с её кожи. Гермиона снова всхлипнула, её тело дрожало и тряслось. Она не могла это контролировать, даже если бы хотела, — а она хотела. Том глубоко вздохнул и убрал пинту мороженого от её лица. — Я точно знаю, что заставит тебя чувствовать себя лучше. Глаза Гермионы всё ещё были закрыты, но она слышала, как крышка пинты слетела, как металлическая ложка вонзилась в замороженное лакомство. — Открой рот пошире, — мягко сказал Том. Какой у неё был выбор? Губы Гермионы дрожали, но она разомкнула их. — Умница. Мятно-шоколадное мороженое не было кремовым — оно было замёрзшим и твёрдым как камень, таяло только от тепла её языка и рта. Его было немного, а значит, Тому было трудно выскрести его из контейнера маленькой ложкой. Гермиона чувствовала кусочки льда, почти горьковатые на вкус, когда жевала шоколадные кусочки и глотала. «Из морозилки», — поняла Гермиона. Это была не новая пинта, которую Том купил в магазине. Нет, она была старой. Возможно, семимесячной давности. Возможно, Беллатриса Лестрейндж ела из этой самой пинты и не смогла доесть до того, как… По лицу Гермионы снова потекли слёзы. …до того, как умерла. Что-то холодное осторожно коснулось её губ, и Гермиона снова разомкнула их. Ещё мороженого. Ещё шоколадные кусочки. Ещё нужно было жевать. Она не была голодна, но какой у неё был выбор? Том продолжал кормить её мороженым с ложки, бормоча имя Белла снова, и снова, и снова, целуя её слёзы, его голос был приглушённым, ощущение его губ — почти благоговейным. Когда он перестал кормить её, Гермиона открыла глаза. Слёз давно не было — они высохли, закончились. Она даже перестала дрожать, потеряв себя во вкусе мятно-шоколадного мороженого. Том раскинулся рядом с ней, пустая пинта из-под мороженого и ложка валялись на полу. — Видишь? Ты всегда говорила, что мороженое всё исправляет, — сказал Том с небольшой, мечтательной улыбкой на лице. Гермиона сглотнула и кивнула. Том наклонился, и его губы встретились с её. Она не могла поверить, насколько мягкими они были, насколько нежной привязанностью дышали — так не вязалось с той абсолютной жестокостью, которую он причинил ей ранее. Его поцелуй был сладким, как мороженое, которым он только что кормил её, вкус его языка был обжигающим, мятным, непохожим на ту мяту, что была у неё во рту — вероятно, от зубной пасты или ополаскивателя, которыми он пользовался перед тем, как прийти к ней. Том отстранился, вздохнул и уткнулся головой ей в грудь, обвивая рукой её торс, сдвигая ногу так, чтобы она оказалась между её ног, обвиваясь и сворачиваясь вокруг неё собственнически, почти как змея. — Спокойной ночи, Белла, — пробормотал он. Когда она не ответила, он поднял на неё взгляд, на его лице появилось недоумённое выражение. Ах вот оно что. — Спокойной ночи, — прошептала Гермиона. — Спокойной ночи, Том. Когда Том улыбнулся, улыбка достигла его глаз. Он снова положил голову ей на грудь, и его глаза затрепетали и закрылись. Прошло не так много времени, прежде чем его дыхание стало глубже, прежде чем вес его ноги и руки стал тяжелее на её теле, прежде чем капельки слюны потекли из уголка его губ, скапливаясь на рубашке Беллатрисы. Той ночью Гермиона не спала. И даже если бы могла, даже если бы закрыла глаза и попыталась позволить забвению забрать её, она знала — она не найдёт спасения в своих снах. Её не будет ждать никакая фантазия. Потому что Беллатриса погибла не просто в автокатастрофе. Она погибла в луже бензина. Она погибла в огне. Она погибла задыхаясь в собственном крике. А Гермиона не оглянулась.