Ты выглядишь также, как она

Когда Том начал шевелиться, Гермиона немедленно закрыла глаза и притворилась спящей. «Расслабь тело», — сказала она себе, заставляя конечности стать мёртвым грузом. «Углуби дыхание». Том дёрнулся рядом с ней, когда погружался в беспамятство, вздрагивая, будто ему казалось, что он падает сквозь воздух, а не погружается в сон. Он не храпел, но иногда бормотал и шипел посреди ночи, говоря либо бессвязную чушь, либо на каком-то иностранном или выдуманном языке, который она не могла распознать. Он проспал всю ночь, половиной тела обвившись вокруг неё и опираясь на неё, его голова всю ночь покоилась у неё на груди. Если бы она не была в наручниках и заперта в комнате, это могло бы быть мило. Гермиона почти всё это время смотрела на спящего мужчину. Свет оставался включённым, хотя Гермиона не могла сказать, было ли это намеренно. Без сознания Том выглядел мягче. Обычнее. Часть его даже выглядела невинной. Его волосы были влажными на её груди, на футболке была маленькая дырочка, а фланелевые пижамные штаны вполне могли быть рождественским подарком. Инстинкты Гермионы подсказывали ей сломать большие пальцы, выскользнуть из наручников и попытаться освободиться. Он спал. Уязвимый. Бдительность была притуплена. Но это не сработало бы. Том был сильным. Его удар и удушение доказали это. Он бы легко отбился, если бы она попыталась его обезвредить — а она понятия не имела, как это делается. И даже если бы ей чудом удалось, застать его врасплох, может быть, даже выцарапать ему глаза голыми руками — она всё равно была заперта в этой комнате. Когда он открыл дверь накануне. Гермиона в своём тошнотворном, паническом, перепачканном рвотой оцепенении не догадалась посмотреть на панель, когда он вывел её в ванную. Когда она вернулась, его тело загораживало обзор. Всё, что она знала и помнила, — это что код состоял из четырёх цифр, потому что она слышала четыре неразличимых сигнала. Четыре цифры, от нуля до девяти. Десять возможностей для каждой из четырёх цифр. Если повторения разрешены — это десять тысяч возможных комбинаций. И большинство замков блокируются на час после десяти неудачных попыток. Она умрёт от жажды раньше, чем освободится. Том несколько раз причмокнул губами и слегка сдвинулся, притягивая её ещё ближе, будто пытался прижать к себе ещё сильнее. Гермионе стоило огромных усилий не напрячься, не изменить выражения лица на случай, если его глаза открыты. Том был возбуждён. Она чувствовала очертания его члена, чувствовала, как его бёдра едва заметно двигаются против неё, прижимаясь к её бедру. «Это утро», — сказала себе Гермиона с закрытыми глазами. «Просто утро. Только и всего. Он сказал, что не будет трахать меня, он сказал, что подождёт, пока…» Но это не значило, что он не будет заниматься другими вещами. «Расслабься. Дыши. Не дай ему понять, что ты не спишь». Но это было легче сказать, чем сделать, потому что в тот момент, когда она подумала эти слова, Том застонал и перевернулся на неё, опираясь на предплечья о матрас. Его губы скользнули туда, где шея встречается с плечом, и его язык мелькнул наружу, медленно проводя по одному из самых чувствительных мест на её коже. Она не могла не вздрогнуть от этого ощущения — от его языка по телу пробежал слабейший намёк на покалывающее возбуждение. И от этого она не могла не содрогнуться от предательства собственного тела. — М-м-м-м, — промычал Том. — Доброе утро. Притворяться дальше не имело смысла. Глаза Гермионы затрепетали и открылись. — Д-Доброе утро, — хрипло ответила она. Том продолжал сосредотачиваться на её шее, впиваясь губами, языком, зубами, покусывая, посасывая, проводя языком, будто пытаясь убедить её, что все следы на шее оставлены его ртом, а не руками. Бёдра Тома начали двигаться против неё, и Гермиона почувствовала, как его член — ещё твёрже, чем мгновение назад, — трётся о её внутреннюю сторону бедра. — Я хочу трахнуть тебя, — пробормотал Том, его голос был низким и хриплым. — Я хочу тебя. Я хочу тебя сейчас. Гермиона не могла сдержать всхлипа, сорвавшегося с губ, не могла не напрячься при одной мысли о том, как он внутри неё, двигается против неё, входит в неё. — Может быть, как в первый раз, — выдохнул Том. — Я могу вытащить. Я смогу. Ты знаешь, я смогу. Всё тело Гермионы замерло. Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. К чёрту «просто переспать и покончить с этим». К чёрту всё это. К чёрту всё, она не хотела этого. Она не хотела ничего из этого. Разум Гермионы лихорадочно искал ответ, который он бы принял, потому что, очевидно, слово «нет» не обрабатывалось в его сознании. — Я… я не хочу забеременеть, — пискнула Гермиона. — Это… это не… это не надёжно. Это слишком большой риск. Ещё один глубокий стон, но Гермиона мысленно выдохнула с облегчением. Это не был похотливый стон удовольствия — это был стон неохотного принятия. — Тогда просто, — сказал Том, в его голосе слышалось нетерпение. — Просто… просто позволь мне… Казалось, Том сдался со словами, потому что его поцелуи на её шее стали более жаркими, более страстными. Его рука внезапно задрала её рубашку, открывая грудь. Затем он сместился, скользнув вниз по её телу, его губы последовали за ним, интенсивно двигаясь вниз по её торсу. Его зубы кусали её соски, его пальцы играли со слишком свободным, тянущимся пояском чёрных спортивных штанов, которые были на ней. Затем его губы продолжили движение вниз. Вниз, вниз, вниз. Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Гермиона знала, куда направляются его губы, знала, что его пальцы жаждут сделать, и прежде чем она успела подумать, она отреагировала. — Нет! — выпалила она, дёрнув телом так сильно, что подбородок Тома вонзился прямо в её живот. Том замер при этом слове и медленно поднял взгляд. Его глаза были чёрными-чёрными. — Нет? — тихо спросил он. Опасно. Гермиона сглотнула. «Думай!» — закричала она мысленно. «Думай!» — Мне нужно в туалет, — выпалила она. — Очень-очень сильно. Это была правда. Ей нужно было пописать. Её мочевой пузырь был почти переполнен. Том ничего не сказал, просто смотрел на неё своими тёмными-тёмными глазами, не мигая, не двигаясь. — И э-это из-за моего с-сотрясения, — заикаясь, сказала Гермиона. — Мне всё ещё нехорошо. Голова всё ещё болит, и меня всё ещё тошнит, — солгала она. — И лучший способ выздороветь — это отдых. У меня уже были сотрясения раньше. Одно из них было от той самой аварии семь месяцев назад. Другое — от падения на лыжах, когда ей было девять лет. Гермиона надеялась, что у Беллатрисы тоже раньше было сотрясение. Том продолжал смотреть на неё, его голова и губы застыли прямо над её пупком. Её сердце колотилось в груди. Могли пройти секунды, минуты или даже часы, прежде чем он заговорил. Если бы кто-то сказал ей, что прошёл целый день, она бы, возможно, поверила. — Ты права, — наконец сказал Том. — Ты права. Ты всегда права. Конечно, тебе нужно в туалет. Конечно, тебе нужно отдыхать. К удивлению Гермионы, он скатился с неё, натянул её рубашку обратно, прикрывая грудь и торс. Затем он слез с кровати и повернулся, чтобы пойти к двери. Гермиона пристально смотрела и напрягала слух, когда он вводил код в панель. Четыре сигнала, неразличимых. Но это не имело значения. Имело значение время между каждым нажатием, была ли малейшая пауза между ними, едва заметное движение запястья или руки, показывающее, что его пальцы потянулись вверх, вниз, влево, вправо. Ей нужно будет слушать больше, обращать ещё больше внимания в следующий раз, когда он будет это делать. Когда Том повернулся обратно, он достал маленький ключ из кармана своих фланелевых штанов и освободил её запястья из наручников. Гермиона слегка поморщилась, когда размяла ноющие плечи, массируя нежные запястья. — Иди, — приказал Том. Когда они проходили мимо двери, Гермиона быстро скользнула взглядом по панели. Там, так очевидно, что она не могла поверить своей удаче, были три цифры, потёртые от использования — резкий контраст с остальными семью на панели. Цифры 1, 2 и 3.

***

Разум Гермионы лихорадочно работал, когда они возвращались в комнату, её губы были плотно сжаты, шпильки — яростно вымытые в обжигающе горячей воде с мылом — спрятаны под языком. 1, 2 и 3. Значит, одна из цифр должна повторяться. Но какая? И в каком порядке? Она не очень хорошо умела считать, но даже она знала, что шансы были куда, куда выше, чем один из десяти тысяч. Том натянул одеяло, которым она была укрыта, укутывая её в тепло, заправляя край ей под подбородок. Гермиона быстро заморгала. Она не помнила, когда в последний раз кто-то укрывал её одеялом. — Отдыхай, — мягко сказал Том, проводя пальцами по её волосам. — Просто отдыхай. Затем Том выпрямился и протянул руку к маленькому шнурку, дёрнув его вниз. Свет погас. Глаза Гермионы расширились. Когда Том закрыл за собой дверь, в комнате не было света — ни проблеска, ни даже щепотки, просачивающейся сквозь щель под дверью. Была только тьма.

***

Половина Гермионы верила, что Том делает это, потому что действительно хочет, чтобы она отдохнула. Ограничение яркого света было критически важно для восстановления после сотрясения, особенно в первые два дня. Она даже наконец провалилась в сон вскоре после того, как он вышел из комнаты — её тело почти отключилось от облегчения одиночества и изоляции, почти инстинктивно понимая, что без присутствия Тома она в безопасности. Другая половина Гермионы верила, что Том пытается играть в Бога. Гермиона не была религиозным человеком — уже нет. Она перестала ходить в церковь по воскресеньям, когда ей было одиннадцать. Она думала, что сила молитвы — это магия, что через Господа всё возможно, если просто верить. Она поняла, когда смотрела, как гробы её родителей опускают в землю, что молитва — это просто молитва. В этом мире не было магии. Прошло очень, очень много времени с тех пор, как Гермиона думала о Библии, но она помнила Книгу Бытия. Бог сказал: да будет свет. И свет появился. С Томом приходил свет. Он дал это понять, когда дверь открылась — она предположила, что прошло несколько часов, — и свет из шкафа засиял позади него, окружая его почти ангельским ореолом. Он дал это понять, когда дёрнул за маленький шнурок, свисающий с потолка, и единственная лампочка вспыхнула жёлто-оранжевым сиянием. С Томом приходила пища. Он принёс ей еду — бейгл с маком с простым сливочным сыром и нарезанными помидорами. Он кормил её, заботясь ловить крошки ладонью, не замечая, что она заботилась о том, чтобы жевать с закрытым ртом, чтобы язык был плотно прижат к шпилькам, и она случайно их не проглотила. С Томом приходил аромат. Вместе с едой он принёс ароматный чай «Эрл Грей» с миндальным молоком, мягко дуя на горячий чай, пока он не остыл до нужной температуры. С Томом приходил звук. Тихие, почти рассеянные мычания, которые он издавал, осматривая её свежезататуированную руку, проверяя на раздражение или инфекцию. С Томом приходили касания. Он, казалось, не мог держать руки подальше от неё — её волос, её щеки, её шеи, её ключицы, её плеч. Он не задирал её рубашку, но её тело, казалось, запомнило ощущение мозолистых подушечек его больших пальцев, скользящих по её соскам, потому что они, казалось, твердели даже от малейшего прикосновения к её коже. Бог увидел, что свет хорош, и отделил свет от тьмы. Когда Том уходил, наступало ничто. Только звук её собственного дыхания. Только звук её собственных мыслей. Пока наконец, наконец, сквозь стены не просочился другой звук. Вода. Постоянный поток льющейся воды, разбивающейся о белый кафельный пол — она знала это. Том принимал душ.

***

Гермиона должна была действовать быстро. Она понятия не имела, сколько времени он обычно принимает душ — накануне она была слишком занята истерикой из-за открывшейся татуировки, чтобы обратить на это внимание. Гермиона потянула запястья, стиснув зубы, когда металлические наручники впились в кожу, приподняла тело, поднося губы как можно ближе к правой руке. Она вывернула язык, кончиком выталкивая шпильки сквозь губы и захватывая их передними зубами. «Дотянись», — отчаянно подумала она, чувствуя, что её два самых длинных пальца — указательный и средний — находятся всего в миллиметрах от шпилек. Она вытянула их как можно дальше, и… Вот. Едва-едва за край, но вот, захват был. Остальное было легко. Гермиона вывернула и руку, и пальцы, создавая идеальный угол, чтобы шпильки скользнули прямо в замок. Немного влево. Точно нужное давление. Лёгкое движение вверх, и… Щёлк. Гермиона издала безмолвный стон облегчения, когда её правое запястье упало на подушку. Она мгновенно перевернулась и меньше чем за пять секунд освободила левое запястье. Она вскочила на ноги, потянулась туда, где, как она знала, висел шнурок, чтобы включить свет, и бросилась к двери. «Не спеши», — яростно подумала она, пробегая взглядом по панели, выискивая доказательства того, что другие цифры — 0, 4, 5, 6, 7, 8 и 9 — вообще трогали, не являются ли 1, 2 и 3 просто отголоском старого пароля, который давно сменили. Но ничего. Ни слабых разводов масла от кончиков пальцев, ни лёгких пятен, ни даже намёка на потёртость. Гермиона глубоко вздохнула, проводя пальцами по трём клавишам, пытаясь понять, не расшатаны ли какие-то сильнее других — и сглотнула, когда стало ясно, что единица шатается чуть-чуть больше, чем двойка и тройка. Её сердце заколотилось в груди ещё сильнее, почти заглушая звук душа. Сколько теперь было возможностей? Но у неё не было времени считать. Всё, что она могла, — это попробовать. «Что ж», — подумала про себя Гермиона. «Была не была». 1 — сигнал. 2 — сигнал. 3 — сигнал. 1 — сигнал. Гермиона не ожидала, что сработает. Она ожидала, что внизу загорится красный свет. Она ожидала, что её первая догадка — самая глупая, правда, потому что кто в мире поставит пароль такой простой, как 1-2-3-1, чтобы заточить человека, — окажется неверной. Она ожидала волну разочарования, что придётся сильно закусить губу, заставить себя не кричать и попробовать снова. На панели загорелся маленький зелёный свет.

***

Гермиона задержала дыхание, медленно приоткрывая дверь. Шкаф был закрыт. Она слегка расслабилась и открыла дверь шире, позволив себе выскользнуть из комнаты, осторожно перенося вес на половицы, прилагая усилия, чтобы ни одна не скрипнула. Гермиона не могла не поднять взгляд. Сейф. Он вернулся на своё прежнее место — закрытый, запертый, на верхней полке. Был ли пистолет внутри? Её пальцы дёрнулись. Нет. Она не могла. Она не могла убить человека. Не намеренно. Но что, если пистолет был единственным, что могло её спасти? Что, если Том ждал снаружи двери шкафа с злобной, жестокой усмешкой на лице? Гермиона вспомнила ощущение оружия в своих руках — холодный металл, его вес. Она вспомнила звон в ушах, когда Том вырвал его у неё и выстрелил в Гарри и Рона, навсегда изгнав их души из этого мира. Это была сила. Это была смерть. И на счету Гермионы числилось уже на одну смерть больше, чем должно быть. Она быстро отвела взгляд. К тому же, код от сейфа, вероятно, уже сменили, после того как стало ясно, что его взламывали. Или пистолета там больше не было. У Гермионы также не было наушников, чтобы слушать лёгкие щелчки штифтов. Открыть его без них заняло бы гораздо больше времени — времени, которого у неё просто не было. Неважно, хочет она пистолет или нет. Суть была в следующем: ей нужно было уйти. Гермиона медленно открыла дверь шкафа, поморщившись от лёгкого скрипа петель. Звук воды стал громче с открытой дверью шкафа. В доме горел свет — а это значило, что Гермиона должна быть очень, очень осторожна. Она не могла прижиматься к стенам, прятаться в тенях. Она сделала один шаг вперёд. Затем другой. Затем третий. Ничего. Она сделала ещё несколько шагов, на этот раз быстрее, пока не оказалась у дверного проёма, глядя в коридор, который вёл к входной двери — и к ванной. Ничего. Никакого Тома, поджидающего её, никакой ловушки, ничего. Звук душа всё ещё шёл, дверь ванной была закрыта, свет был виден сквозь щель под дверью. Вот оно. Сейчас или никогда. Гермиона сделала один шаг вперёд. Затем другой. Затем третий. Ничего. Она была в шаге от двери ванной. Гермиона сглотнула, собралась с духом — и затем быстро, на цыпочках, так легко, что никто не мог её услышать, проскочила мимо двери, пока не достигла конца коридора. Затем она замерла, откинула голову назад, глядя на дверь ванной, и задержала дыхание. Ничего. Звук душа всё ещё лился. Её голова дёрнулась обратно к виду перед собой. Гостиная была чистой, не было никаких следов кровавых брызг или свидетельств тел Гарри и Рона. Маленькая часть Гермионы задавалась вопросом, что Том с ними сделал, как ему вообще удалось отчистить всю эту кровь. Но большая часть её была сосредоточена на чём-то совершенно другом. Входная дверь. Она была прямо там. Гермиона сделала один шаг вперёд. Затем другой. Затем третий. Затем она бросилась к входной двери, повернула замок, крутанула ручку и выбросила себя наружу — но осторожно, тихо-тихо закрыв за собой дверь. Инстинкты Гермионы подсказывали бежать. Кричать о помощи. Нестись к соседним домам, колотить в двери, умолять дать телефон, чтобы вызвать полицию и арестовать психопата, бросить его в тюрьму. Но инстинкты не всегда правы. У Тома не было соседей. Этот район был пустым, заброшенным, мёртвым. В Литтл Хэнглтоне почти никто не жил. Гермиона не удивилась бы, если бы выстрелы остались совершенно незамеченными, а не просто проигнорированными. И она не могла бежать. Бег был слишком медленным. Она могла споткнуться и подвернуть лодыжку. Она могла устать, замедлиться, даже упасть. Том мог догнать её, когда поймёт, что она исчезла, — пешком или на машине. Она была бы лёгкой мишенью, уязвимой, незащищённой. Нет, она не могла бежать. Гермиона бросилась к Honda Civic Тома, припаркованной на подъездной дорожке. Машина была старой, потрёпанной, знакомой, простой. Ещё до того, как её ленту рекомендаций заполонили инструкции пользователей по угону Kia и Hyundai, Civic были машинами выбора для всех, кто интересовался угоном. Модели начала 2000-х — а было очевидно, что это была именно такая — имели неисправную сигнализацию, которая никогда не срабатывала. Рулевую колонку легко сломать, нужные провода легко найти, машину легко украсть. У неё ушло всего ничего, чтобы шпильками открыть дверь, и Гермиона немедленно упала на колени и разобрала панели. Синий провод, красный провод. Синий провод, красный провод. Она сняла изоляцию, скрутила провода вместе и затем осторожно коснулась конца соединённых проводов, желая, надеясь, молясь об искре. Ничего. Она попробовала снова. Ничего. Почему это не работало?! Почему не — Гермиона закричала, когда её голову резко дёрнули назад за волосы, когда она упала на спину на землю, и единственное, что удержало её голову от удара о подъездную дорожку, была рука, вцепившаяся в её кудри, давление обжигало кожу головы. Она подняла взгляд и увидела Тома — его лицо исказилось от ярости, глаза были чёрными-чёрными. Его волосы были совершенно сухими. — Ай-ай-ай, Гермиона, — процедил Том. — Нельзя трогать то, что тебе не принадлежит.