Ты выглядишь также, как она

Кричать больше не имело смысла. Гермионе нужно было беречь голос для того момента, когда он действительно понадобится, — когда она окажется где-то в пределах слышимости людей, способных ей помочь, спасти её. Здесь, в этом доме, на этой пустынной улице, в этом заброшенном районе, никого не было. Выстрелы, что прогремели в воздухе, трески, что вонзились в её уши так же остро, как и в тела её друзей, — всё это осталось незамеченным. Ни один полицейский не примчался, не постучал в дверь, не спросил о причине переполоха. По крайней мере, насколько ей было известно. Не в то время, когда она бодрствовала. Казалось, прошли десятилетия с тех пор, как она открыла глаза и обнаружила себя в наручниках, сонную, дезориентированную, с рвотными позывами. Казалось, минули века с того мига, как она видела, как Гарри и Рон умерли прямо у неё на глазах. Неужели прошёл всего лишь день? Или она пробыла без сознания дольше? Бороться больше не имело смысла. Гермионе нужно было, чтобы её руки и пальцы не были скованы болью и отёками, чтобы она сумела как-нибудь снова взломать замок и покинуть это место; нужно было, чтобы лодыжки оставались крепкими, а ноги — сильными, чтобы она могла бежать. Гермиона подавила всхлип, обмякнув на плече Тома, позволив телу стать безвольным. Она смотрела, как он яростно прошёл мимо гостиной, мимо ванной, где всё ещё работал душ, мимо спальни с фоторамками возле кровати, мимо чулана с сейфом, стоявшим на самой верхней полке. Ей следовало бы попытаться взломать сейф, не пожалеть времени хотя бы на попытку — вместо того чтобы, решив, что пистолета там нет, торопливо выбежать вон, вообразив, что ей представилась возможность. Том ждал её снаружи. Она даже не слышала, как он подошёл сзади. Стало очевидно: всё было подстроено, чтобы она потерпела неудачу. Том каким-то образом знал, что она попытается бежать — он намеренно выманил её душем, который сам даже не принимал. И она попалась. «Глупая, глупая, глупая». Кричать или бороться не имело смысла, но это не значило, что она не могла плакать. Гермиона попыталась сдержаться — почему, она не могла бы объяснить даже себе, — но всё, чего она этим добилась, это судорожных рыданий, вздымающих грудь, и густых соплей, текущих из носа и прилипающих к спине рубашки Тома. Не успела она опомниться, как Том снова оказался в комнате. Не успела она опомниться, как Том пнул за собой дверь, и та захлопнулась. Не успела она опомниться, как Том швырнул её на кровать. Гермиона тяжело рухнула на матрас, и с губ её сорвался судорожный вздох, когда её подбросило от удара. Она немедленно свернулась в позу эмбриона, поджав колени к груди, отвернувшись от мужчины, который тяжело дышал и смотрел на неё сверху вниз. Она закрыла лицо руками, позволяя ладоням впитывать слёзы и заглушать вырывающиеся из неё рыдания, и мечтая вновь стать достаточно юной, чтобы верить: если она не видит мир, то и мир не видит её. Может быть, если она будет выглядеть как ребёнок, он не причинит ей вреда. Может быть, если она не будет выглядеть как Беллатриса, он отпустит её. Но дело было не только в её лице. Да, зловещее сходство существовало — она видела его на фотографии Беллатрисы в рамке возле кровати. Сердцевидное лицо, нос с выступающей переносицей, тот же рисунок верхней губы — всё это было у них общим. Но они не были идентичны. Форма глаз различалась: у Беллатрисы глаза были с нависшими веками, у неё — миндалевидные. Скулы тоже были разными: у Беллатрисы — впалые, почти ушедшие в кожу, у неё — округлые. Отличался и тон кожи: у Беллатрисы — бледный, цвета слоновой кости, у неё — золотистый, оливковый. Нет, дело было в её волосах. Буйные, густые, тёмные кудри, спадающие до середины спины. Они были идентичны. Абсолютное совпадение. Прежде чем Гермиона осознала, что делает её тело, её руки оторвались от лица и вцепились в волосы. Она рванула со всей силы, вскрикивая, когда два толстых пучка волос вырвались из кожи головы. Торжествуя, она сжала в кулаке ещё больше прядей, начала тянуть, начала… Руки мгновенно схватили её за запястья, не давая вырвать ещё. — Отпусти, — прошипел Том сквозь стиснутые зубы. Гермиона яростно замотала головой, её кудри стали дикой спутанной массой. Хватка Тома на её запястьях стала ещё жёстче. — Отпусти, — прорычал он. — Или я сделаю так, что ты их отпустишь. Хочешь увидеть, что я могу сделать с твоими миленькими пальчиками? При этой угрозе Гермиону охватила крупная дрожь — её тело содрогалось, а лёгкие судорожно хватали воздух в приступах гипервентиляции. Впервые за очень долгое время её полезность и ценность для другого человека определялась не ловкостью её прикосновений и не искусностью её пальцев. Сломает ли он их? Сдерёт ли кожу? Отрежет ли и нашинкует на мелкие кусочки? Измельчит ли в блендере прямо перед ней и съест? Гермиона отпустила волосы, освободив кудри из сжатых кулаков. Хватка Тома на её запястьях ослабла, и она почувствовала, как кровь снова приливает к рукам. Затем движением, которое, она готова была поклясться, существовало лишь в кино, — он использовал захват её запястий как рычаг, перевернул её на живот и вывернул руки назад. Она почувствовала, как запястья сдавил пластик, а не металл, и мгновенно поняла: он отказался от наручников и заменил их кабельными стяжками. Она не могла выбраться из затвердевшего промышленного пластика. И хотя ей знакомы несколько уловок, чтобы освободиться от стяжек, если руки связаны спереди, ни одна из них не действовала, когда запястья стянуты за спиной. Гермиона знала: умолять бесполезно. Она уже пробовала, и единственное, чего этим добилась, — это татуировка на руке: скользящее создание, которое приводило её в ужас. Поэтому она взмолилась безмолвно. Она повернула голову, откинув волосы с лица, и уставилась Тому прямо в глаза. Может быть, он увидит, что её глаза по форме отличаются от Беллатрисы. Может быть, он заметит, что её радужки на оттенок светлее. «Пожалуйста», — молила она без слов, надеясь, что он услышит и прислушается. «Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, отпусти меня. Ты ведь знаешь, я Гермиона. Ты назвал меня Гермионой. Я Гермиона, я Гермиона, я Гермиона». Том поймал её взгляд и застыл в нём — его тёмные глаза глядели неотрывно, неподвижно, непоколебимо. Тогда его пальцы двинулись дальше — оставив её запястья, они медленно поползли вверх по позвоночнику, и каждое прикосновение прожигало кожу насквозь даже через рубашку. Сердце Гермионы ухнуло вниз. Как горе могло так исказить разум человека, который когда-то клялся защищать невинных и блюсти покой? Как мужчина мог быть так отчаянно одержим тенью женщины, давно покинувшей этот мир? Как мог человек, похожий на ангела, таить внутри себя такого монстра? Гермиона знала ответ. Любовь. Гермиона выросла, зная о любви. Ей казалось, что она видела её доказательство каждый раз, когда смотрела на крест с терновым венцом на голове и гвоздями в ладонях. Она выучила стихи наизусть, не в силах забыть их даже спустя девять лет с того момента, как последний раз открывала Библию. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Это был тот самый стих — тот, что гремел на устах, — всеми слышанный, всеми твердимый, тот, что значил больше всего на свете. Но в детстве любимым у Гермионы был не он. А другой. «Мы любим, потому что Он прежде возлюбил нас». Но теперь он больше не являлся её любимым. Любовь — это по её велению родители отправились той ночью в кино, оставив дочь на няню. Любовь же свела их губы в машине, погнала на красный свет — и навсегда разомкнула те губы. Это любовь остановила руку Гарри, когда он держал пистолет, и та же любовь убила его. Любовь не была святой. Любовь не была чистой. Любовь не была прекрасной. Она ослабляла душу, разъедала сердце и лишала разум рассудка, не оставляя после себя ничего, кроме насилия, боли и агонии. Любовь уничтожала тебя. Всего тебя. Каждый дюйм тебя. Люди, никогда по-настоящему не знавшие Бога, склонны думать, что уход из церкви и смерть собственной веры — это праздник, освобождение, свобода, бегство от вины и стыда. Но в этот момент, со связанными за спиной руками, заточённая в комнате, внушавшей лишь ужас, Гермиона не могла забыть той радости, которую она чувствовала, любя Его. Не могла забыть того блаженства, когда она носилась по детской площадке, а строки из Псалмов напевал её разум в такт биению собственного сердца. Не могла забыть ту надежду, которую испытывала, взирая на Него, умирающего на кресте, и на Его прощение за каждый грех, который она совершила или когда-либо совершит. Не могла забыть обещания прощения и вечного рая. Чего бы только Гермиона не отдала, чтобы уверовать в силу молитвы. Чего бы только не отдала — чтобы верить, что она здесь не случайно, что это испытание веры, что это Его путь для неё, что Он вызволит её из этого ужаса, что однажды, оглянувшись на этот миг, она возблагодарит — не за это, но в этом. О чём бы только ни молила, лишь бы снова поверить. Но в данный момент этого не было. Был только Том. Рука Тома достигла основания её шеи и крепко сжала, когда он опустился на неё сверху. Гермиона ощущала всем телом, как он прижимается к её связанным рукам, и не могла совладать с дрожью — ни тепло его груди, ни тяжесть, что придавливала её, не оставляя ни единой возможности шевельнуться, не могли её унять. Она жалобно всхлипнула, ощутив его губы у ушной раковины. — Слушай меня очень и очень внимательно, — сказал Том низким голосом. — Ты слышишь? Гермиона шмыгнула носом и кивнула, насколько могла — половина лица была прижата к матрасу, а его рука всё ещё сжимала её шею. — Я пытался навязать это тебе силой. Я не объяснил, и ты не поняла. Это была моя вина. Как я могу наказывать тебя за то, в чём виноват я сам? «О чём он говорит? О чём, чёрт возьми, он говорит?» — У тебя есть выбор. Ты можешь выбрать быть Гермионой. — Пальцы Тома впились в её шею с такой силой, что она поклялась — он защемил нерв, потому что ощутила спазм, который прошёл от шеи к плечу и вниз по руке. — Ты можешь попытаться сбежать, попытаться бороться со мной и даже укусить меня. Внезапно Том поднял её голову — и снова с силой впечатал в матрас, но на этот раз он повернул её лицо так, что оно полностью уткнулось в постель. А затем Том сильно надавил — так сильно, что её нос расплющило, и рот заполнили простыни да подушки, не пропускавшие ни глотка воздуха. Тело Гермионы взорвалось паникой. Она дёргалась, сопротивлялась, но его тело придавливало её, она пыталась поднять голову вверх и повернуть в сторону, но его хватка была слишком сильной. Он продолжал давить вниз, ниже и ниже, не обращая внимания на её приглушённые крики. Она не могла дышать. Не могла дышать, не могла дышать, не могла дышать. — Как ты думаешь, что я сделал бы с Гермионой? — прошептал он ей в ухо. — Как ты думаешь, чего, по-твоему, заслуживает Гермиона? Она почти не слышала его слов, почти не понимала, что он говорит. Все её мысли были только о том, что она сейчас умрёт. Она умрёт, крича от страха, одна, забытая, покинутая. Не успела она опомниться, как вся тяжесть на её шее исчезла в одно мгновение. У неё не было даже секунды, чтобы повернуть лицо в сторону и, чёрт возьми, вдохнуть, как её тут же перевернули на спину. Гермиона судорожно глотнула воздух — драгоценный, драгоценный воздух, делая большие, глубокие вдохи, пока Том нависал над ней, оседлав её бёдра. Только когда её дыхание выровнялось, он наконец заговорил. — Или ты можешь выбрать быть Беллой. Глаза Гермионы закрылись, когда пальцы Тома нежно убрали упавшие на лицо кудри, когда он наклонился, чтобы прижаться нежным поцелуем прямо под её мочкой уха. — Как ты думаешь, что бы я сделал с Беллой? — прошептал он ей в ухо. — Как ты думаешь, чего, по-твоему, заслуживает Белла? — Том прижал ещё один мягкий, затяжной поцелуй — на этот раз прямо в то чувствительное место, где шея встречается с плечом. Затем его язык, мягкий и влажный, кружил по этому месту, обводя его, лаская. Гермиона вздрогнула, только на этот раз она не была уверена, что это от страха. — Скажи мне, — прошептал он, едва касаясь губами остывающей влаги на её коже. — Скажи мне, кого ты выбираешь. Скажи мне, кем ты хочешь быть. Гермиона с трудом сглотнула. Может быть, некоторые люди предпочли бы назвать своё имя, сопротивляться и бороться до последнего вздоха. Возможно, это те же люди, которые считают, что смерть лучше, чем быть связанной и заточённой, что изнасилование — величайший позор, который может вынести женщина, — нечто, не оставляющее ни передышки, ни надежды, ни будущего. Но они ошибались. Смерть — это навсегда. Никакого рая не будет, никакой загробной жизни, никакого перерождения. Смерть — это тьма, пустота и отсутствие всего. Неизбежная и вечная. А жизнь… Жизнь коротка, быстротечна, неопределённа. И в ней можно найти выход. Жизнь прекрасна. — Белла, — прошептала она хрипло, голос слегка надломился. — Я Белла. Стон Тома был звуком экстаза, упоительным, греховным призывом к поклонению. Его губы были отчаянными на её коже, зубы почти игриво покусывали. Его руки скользнули вниз по её торсу и, как сегодня утром, проникли под пояс её штанов. Только на этот раз она не замерла, не отдёрнулась, не выкрикнула «нет». Нет, ей нужно было жить, нужно было выжить, чтобы увидеть следующий день, и ещё один, и ещё один, потому что ей нужно было найти другой способ выбраться отсюда, а сделать это она не сможет, если будет мертва, изуродована, замучена или раздавлена болью. Поэтому Гермиона приподняла бёдра, когда руки Тома стянули с неё штаны и трусики, и она не вздрогнула, когда его поцелуи, опускающиеся по её телу, становились всё более настойчивыми. Вместо этого она держала глаза закрытыми всё это время. Она закрыла их, чтобы не видеть. Не видеть, как Том задирает её рубашку выше груди, целует вниз по животу, минуя бёдра, вниз по внутренней стороне бёдер, мимо икр, вокруг лодыжек — и заканчивает на кончике её пальца ноги. Не видеть, как Том ведёт языком по пути, который его губы уже проложили до него — знакомо, возвращаясь. Гермиона тяжело задышала от ощущений, когда язык Тома добрался до эрогенных зон, о существовании которых она и не подозревала, закончив у её сосков, которые он сосал с пылом, выпуская их из-под своих полных, мягких губ. Дрожь, покалывание и подёргивания, пронзавшие её тело, невозможно было предотвратить или игнорировать. Её нервы уже горели — от ужаса, тревоги, возбуждения, всего сразу, она не знала и не раздумывала об этом, потому что в этот момент существовало только это. Это. Дыхание Тома было горячим, когда он скользнул вниз по её телу, и в тот миг, когда его рот припал к ней, он застонал так сокрушительно, словно находился в агонии, а не в экстазе, — а может, и в том, и в другом одновременно. Его язык нырнул в её расщелину, он одобрительно замычал, прежде чем выскользнуть и приняться пробовать, размазывать, растирать её возбуждение у самого входа. Затем его губы сжались и двинулись вверх, и… «О Бооооже. О Боже, о Боже, о…» Гермиона не смогла бы подавить стон, сорвавшийся с её губ, даже если бы попыталась. Всё случилось так ошеломляюще — её тело отозвалось первобытной, животной реакцией на ощущение горячего бархата, жидкого огня и глубокого наслаждения, вибрирующего до самых костей. Она должна была ненавидеть это. Каждая частица её осознания была сосредоточена на ощущении между ног, на губах, что сжимали, сосали и чмокали, на языке, что кружил, ласкал и облизывал. Том жадно пил её, его глаза были полуприкрыты, почти закатаны. Том стал ускоряться, углубляя давление языка на её клитор, и пальцы ног Гермионы поджались, а бёдра выгнулись ещё сильнее, насколько это было возможно со связанными за спиной руками. Пластик врезался в её запястья, ногти Тома впивались в её бёдра, плечи ныли от дополнительного растяжения, но Гермиона ничего этого не замечала. Она ощущала лишь одно: как это нарастает, набирает силу, вот-вот захлестнёт. Она знала, что должна попытаться остановиться, отсрочить приближающуюся кульминацию, подумать о чём-то другом, о ком-то другом, но Гермиона не сделала этого — и не могла не прийти к выводу, что это не так отвратительно, как она ожидала, что, возможно, это не так плохо, как говорит мир. И о том, что это говорит о ней. Будет ли эта грешная мысль тяжелее другой, или же все грехи равны в своей мере? Ощущение нарастало глубоко в её лоне, распространяясь наружу, словно паутина, так близко, что она могла бы попробовать его на вкус, почувствовать, ощутить. Она была на грани, а затем она… Разрушилась. Это не был взрыв. Это был калейдоскоп цветов, форм и звуков за закрытыми веками, прокатившийся сквозь неё, возвышающий и опускающий. Это падение. Её лоно сжалось вокруг пустоты, тело задрожало, мышцы затрепетали, дыхание превратилось во всхлипы и мяуканье — а сквозь всё это Том глубоко застонал от похотливого наслаждения, его язык был неутомим. Он не останавливался, казалось, не хотел останавливаться, казалось, был бы счастлив продолжать пожирать её лоно, пока не рухнет без сознания. Только её полувскрик-полускуление и рывок бёдер заставили его отстраниться — что он и сделал неохотно. Тяжело дыша, всё ещё дрожа после оргазма, Гермиона открыла глаза. Она уставилась на свою влагу, покрывающую губы Тома, на его восхищённый, благоговейный взгляд. Он, казалось, даже не заметил, что она смотрит на него: он сжал её бёдра, чтобы раздвинуть ноги ещё шире. Том смотрел вниз, на её лоно. На её лоно, покрытое смесью его слюны и её кремового возбуждения, всё ещё пульсирующее, ноющее, жаждущее, готовое к большему, несмотря на то, что было удовлетворено. Он смотрел на её лоно так, словно это было сокровище, превосходящее воображение каждого мужчины в этом мире. Он смотрел на её лоно с выражением блаженства, тоски и бесконечного голода на лице — таким, будто он не просто хотел этого, а нуждался в этом. И тут её внезапно осенило. Осознание, отчётливый момент ясности. Гермиона точно поняла, как она выберется отсюда.