Ты выглядишь также, как она

Многие люди думают, что любовь безусловна, но Гермиона знала: это неправда. В детстве она видела, как мать целует отца в щёку, но только после того, как тот вымоет посуду. В церкви её учили, что её душу можнл спасти, но лишь если она уверует в святость. Даже с Гарри и Роном было то же самое. Стали бы они с ней дружить, если бы те не вырубили того верзилу, который не отставал от неё на детской площадке? Остались бы они с ней друзьями, если бы она не научилась взламывать замки, обчищать карманы и угонять машины? Нет, любовь — это договор. За оправданные ожидания вручают награды; за неоправданные — наказывают. Ласку и щедрость даруют за «хорошее» поведение и отзывают с разочарованием или жестокостью — за «плохое». Когда Гермиона встала на пути пистолета, Гарри не опустил его сразу. Нет, он продолжал держать руку; лишь давление указательного пальца отделяло пулю от её тяжко вздымающейся груди и лихорадочно бьющегося сердца. Но Гарри не выстрелил — потому что любил её. А любил он её потому, что доверял ей. А доверял — потому что их связывали долгие годы совместной жизни и бесчисленные случаи, когда она доказывала свою преданность. Он взвесил варианты и подсчитал: воздух в её лёгких стоит дороже, чем покой его собственной жизни. А Том… О, Гермиона знала: он мог сделать с ней много чего ещё. Мог взять её так, как говорил сегодня утром, — грубо, жёстко, до крови. Мог кончить внутрь. Мог вытащить и излить своё семя ей на живот или на спину. Мог засунуть свой член ей в рот — хоть по самое горла. Она была связана, охвачена страхом, полностью в его власти — и он это знал. Но он не сделал ничего подобного. Вместо этого Том привёл её к экстазу одними лишь губами и языком — довёл до края и столкнул в пропасть. Это был договор. Том наградил её за выбор, одарил жадной и щедрой лаской вместо наказания. Том любил Беллу. Том доверял Белле. Чтобы её план сработал, она должна была стать Беллой. Гермиона посмотрела на Тома сверху вниз. Он поднялся, теперь стоя на коленях, хотя его руки всё ещё сжимали её бёдра. Его дыхание замедлилось, её возбуждение с его губ было стёрто, но он по-прежнему смотрел на её лоно. «Думай! — отчаянно приказала она себе. — Что бы сделала Белла? Что бы она сделала?» Гермиона не знала, что делают женатые люди. Она не знала, что следует после того, как муж удовлетворяет орально жену, — какие ожидания. В том, чтобы пробовать кого-то на вкус, заключается глубокая интимность. Этого она прежде не испытывала. Те немногие мужчины, с которыми она спала в прошлом, не утруждали себя тем, чтобы доставить ей удовольствие языком. Они всегда разогревали её пальцами — меньше минуты — и тут же натягивали презерватив на свой член, скользя внутрь. Она могла бы ответить на его оральную ласку, сказать Тому, чтобы он спустил штаны, — использовать свой рот и язык, чтобы доставить ему удовольствие, довести его до грани оргазма, кружа языком у головки его члена. Она могла бы зайти так далеко, как позволит её тело, перебороть рвотный рефлекс и почувствовать, как он изливается струёй у неё в горле — распадаясь на части у неё во рту. Но… жёны так не поступают, разве нет? Жёнам это не нужно. Им не нужно стараться быть сексуальными или крутыми. Им не нужно притворяться, что им на самом деле нравится горький вкус смазки и немытого, несвежего чужого члена у себя во рту. Нет, их всё равно трахают — даже если они не мыли голову три дня, даже если они в выцветших пижамных штанах, даже если они отекли от переедания на ужин. Что бы сделала Белла? Что бы она сделала? Она могла бы сказать Тому, чтобы он трахнул её. Разве не это бывает следующим? Разве не в этом договорённость? Муж старается довести жену до оргазма, чтобы потом без чувства вины засунуть в неё свой член, попыхтеть меньше минуты и кончить? Но Том сказал: Белла не хотела беременеть. А сейчас он просто смотрит. Он не предпринимает никаких попыток, не снимает с себя штаны. Он просто… смотрит. Гермиона быстро заморгала. Она не знала, что бы сделала Белла, потому что не знала, кто такая Белла. Всё, что она могла, — это угадать, чего хочет Том. Том хотел, чтобы она присоединилась к нему в этом заблуждении, в этой фантазии, в этом «понарошку-мире», где его мёртвая жена не умерла. Его горе за последние семь месяцев должно было быть немыслимым; он, должно быть, был безутешен; должно быть… Дыхание Гермионы перехватило. Он, должно быть, был раздавлен тем, что место рядом с ним в постели больше не было тёплым — лишь холодным, не заполненным — лишь пустым. Он, должно быть, был так одинок. Зачем ещё он спал с ней прошлой ночью? Обнимал, слюнявил её пижаму? Гермиона знала, что должна сделать. Она облизнула губы и мысленно приготовилась. — Иди в кровать, — её голос был нежным, но на удивление твёрдым. Том мгновенно оторвал взгляд от её лона и уставился прямо в глаза. Выражение его лица было нечитаемым, хотя его руки чуть крепче сжали её бёдра. Гермионе стоило неимоверных усилий не задрожать. Том смотрел на неё, его тёмные глаза почти не моргали. Это было практически идентично тому взгляду, который он бросил на неё утром, когда она отвергла его домогательства: обманчиво-пустому, словно он пытался прочесть её мысли и разобрать их на части. — Иди в кровать, — повторила она, голос стал чуть твёрже, чем раньше. — Я… я устала. Я хочу спать. Нам нужно поспать. Том в тишине освободил её бёдра. Молча придвинулся и опустился на неё сверху, предплечьями опираясь по бокам от её головы, лбом легонько касаясь её лба. Кончик его носа коснулся её носа; губы были в нескольких миллиметрах от её губ. Он был близко, так, так близко — слишком близко, намного, намного более близко, — но Гермиона не шевельнулась. Она не знала, сколько они пробыли в этом положении — с телами, прижатыми друг к другу. Словно они дышали одним воздухом: его выдох перетекал в её вдох, оседал у неё в лёгких, заполнял их. Гермиона гадала, чувствует ли он её колотящееся сердце. Она не чувствовала его. Когда Том наконец заговорил, его голос был тихим — тише всего, что она слышала от него прежде. — В какую игру ты играешь? — Его губы едва касались её губ. — Что творится в твоей хорошенькой головке? Сердце Гермионы забилось быстрее. — Никаких игр, — прошептала она. — Просто сон. — Просто сон, — эхом повторил Том. — Мммм. Гермиона с трудом сглотнула. Он что-то подозревает — это очевидно. Но как ему не быть осторожным? Ни один здравомыслящий человек не принял бы так легко предначертанную им судьбу. Ни одна женщина не посчитала бы его «выбор» настоящим выбором. Ей нужно было дать ему что-то. — Обещаю, — сказала она с лёгкой мольбой в голосе. — Просто сон. Но я… — Она дёрнула кабельную стяжку, которая держала её запястья в плену. — Я так не усну. Это… это больно. Слишком туго. Том слегка откинул голову назад. — Правда? — мягко спросил он. — Правда слишком туго? В его голосе была лёгкая насмешка, почти издевательская интонация. Но Гермиона увидела. Увидела — потому что искала это, потому что отчаянно в этом нуждалась. Беспокойство. Оно мелькнуло в ту секунду, когда его взгляд мгновенно метнулся от её лица к тому месту, где её руки были связаны за спиной. Его брови едва заметно нахмурилились, а губы сжались на долю секунды. Гермиона кивнула. — Слишком туго, — сказала она тихим голосом. — Я устала и хочу спать. Я хочу спать с тобой. — Правда? — Мурлыканье Тома было тихим, маслянисто-гладким, словно это был кашемир у её ушей. — Зачем тебе этого хотеть? «Думай, — приказала себе Гермиона. — Думай». Она вспомнила его сдавленный крик, когда Гарри толкнул её на землю. Его шипение, когда перед ней взметнулся пистолет. Его полный ужаса взгляд, когда на её лице и шее проступили синяки. Холод пинты мороженого на её коже. Нежные прикосновения его пальцев. Его произнесённое шёпотом «прости». Том не хотел причинять ей боль. Больше нет. О, он хотел, чтобы она думала, что он может причинить ей боль. Он хотел, чтобы она думала, что он даже убьёт её. Он хватал её за шею и толкал лицом в матрас, чтобы вбить в неё страх, покорность, подчинение — всё это разом. Но Гермиона была уверена: он сделал это потому, что больше не мог вынести ударов по её лицу. Потому что сама мысль о том, чтобы снова сжать пальцы на её горле, была для него невыносима. Нет, он не причинит ей вреда. Потому что в тот миг, когда Гермиона увидела, как Том смотрит на её лоно так, словно умрёт, если с ним расстанется, — она поняла. Она поняла: Том любил Беллу больше, чем ненавидел Гермиону. А любовь… любовь — это договор. — Я скучала по тебе, — прошептала она. — Я скучала по объятиям. Ты не дал мне обнять тебя прошлой ночью. Глаза Тома слегка расширились, и что-то мелькнуло на его лице — выражение, близкое к удивлению, смешанному с тоской. Гермиона не смела дышать. Не смела разрушить этот момент, не смела нарушить своё предложение ласки — ценой за которое было освобождение от стяжек. Том придвинулся и мягко взял её за подбородок правой рукой. — Ты будешь хорошей? — спросил он низким голосом. Она с трудом сглотнула и кивнула. — Буду хорошей, — прошептала она, и ложь легко слетела с её губ. — Буду очень хорошей. Том удовлетворённо хмыкнул, отпустил её подбородок, а затем снова перевернул её на живот. Она услышала шорох — и затем (из её груди вырвался мягкий вздох) ощутила, как холодный металл коснулся её запястий. Это был нож? Всё это время у него при себе был нож? В… в кармане? Лезвие разрезало пластик, и Гермиона снова ахнула — но на этот раз от острого, как вспышка, облегчения в запястьях и плечах. Она тут же опустила руки по бокам, покручивая плечи и вращая запястьями. Что-то звякнуло об пол. Гермиона обернулась на звук и увидела на паркетном полу кабельную стяжку и… ножницы. Ножницы даже не выглядели острыми. Они были маленькие, с ручками яркого изумрудно-зелёного цвета — такие можно найти разве что в детском саду. Зачем Тому ножницы, которые делают для детей? Не было никаких свидетельств того, что Том — отец. А в некрологе Беллатрисы не упоминалось, что она была матерью. А вдруг была? Посты в соцсетях можно удалить, воспоминания стереть нажатием кнопки на экране. Свидетельства трагического существования уничтожить в одно мгновение. Потерял ли Том не только жену, но и ребёнка? Носила ли Белла внутриматочную спираль, потому что не хотела переживать боль потери сына или дочери заново? Потому что не могла заменить одну драгоценную душу другой? Гермиона отогнала эти мысли и догадки прочь, загнав их в самые дальние уголки сознания. Она должна была сосредоточиться, потому что Том соскользнул с неё, сдвинулся и улёгся рядом. Она должна быть хорошей. Гермиона повернулась — теперь она тоже лежала на боку, голова покоилась на подушке. Она смотрела на него. На Тома. Тома. Всё как прежде — когда он лежал на ней сверху: ни один из них не говорил, они просто дышали вместе. Его дыхание было медленным, тяжёлым — и Гермиона могла решить, что он спит, если бы не его глаза, открытые и вглядывающиеся в её. Ищущие. Впитывающие. Пожирающие. Она должна быть хорошей. Гермиона заставила себя обвить его талию рукой, используя его вес, чтобы придвинуться ближе. Том напрягся. Его тело под её руками окаменело. Гермиона замерла. Она что-то сделала не так? Она начала убирать руку, отодвигаться… — Нет, — хрипло выдавил Том. — Я просто… — Он прочистил горло и закрыл глаза. — Я… — Тш-ш-ш, — мягко сказала Гермиона. — Я знаю. Всё хорошо. Ты не должен ничего говорить. Она не знала. Но это казалось правильными словами. Казалось тем, что сказала бы Белла, потому что Белла бы поняла. Белла знала бы, что именно он чувствует. Она должна быть хорошей. Гермиона придвинулась к Тому ещё ближе, уткнулась головой ему в грудь, просунула ногу между его бёдер. — Я скучала по тебе, — прошептала она. — Я так по тебе скучала. После секундного колебания Том глубоко, рвано выдохнул и обвил её рукой, прижимая крепко к себе, зарываясь лицом в её волосы на макушке. — Я тоже скучал по тебе, — прошептал он в ответ. Гермиона закрыла глаза и заставила тело расслабиться, а мысли — замереть. Она заставила себя сосредоточиться на учащённом сердцебиении Тома — и выровнять своё собственное. Она заставила себя провалиться в сон и отдохнуть. Ибо утром ей понадобятся силы. Потому что утром… утром она будет свободна.