Ты выглядишь также, как она

Гермиона никогда не запоминала свои сны. Она никогда не искала в интернете, что значит проснуться и провести языком по зубам, потому что ей казалось, будто все они выпали. Никогда не просыпалась в ужасе, когда её разум мучительно, ярко являл ей образы: она стоит на сцене голая, а безликая аудитория тыкает пальцами и смеётся над ней. Нет, она просыпалась лишь с мимолётным ощущением, что что-то произошло. Улыбка, сморщившая глаза. Грудь, разрывающаяся от радости. Слёзы, залившие щёки. Горло, сдавливаемое горем. Но она никогда не помнила — почему. Гермиона вздрогнула от собственного крика, глаза широко распахнулись, когда паника затопила все её чувства, а извращённый страх впился в тело. Чудилось: тени шепчут ей на ухо, грудь сдавливает невидимое ночное существо, — и она не может дышать. Где она? Кто она? Что… — Всё хорошо, — шёпотом произнёс тихий, успокаивающий голос. Рука обхватила её, прижимая к себе. — Я здесь, всё в порядке. Это был просто сон. Просто сон. Гермиона инстинктивно расслабилась, убаюканная шелковистым и бархатным звучанием, и свернулась калачиком в тепле и уюте. Глаза снова закрылись, дыхание замедлилось, сознание начало затихать до ровного, усыпляющего гула. Но прямо перед тем, как провалиться обратно во тьму, ей почудилось: голос прошептал что-то ещё. Она не знала, был ли то сон или явь. Она не знала ничего. Всё, что опознала Гермиона прежде чем снова погрузиться в глубокую дрёму, — ощущение мягкого голоса и прикосновение к самому сердцу.

***

Сознание — странная штука. Снаружи, за дверью твоей комнаты, может полыхать пожар, едкие, пепельные испарения могут отравлять твои лёгкие — и ты всё равно не проснёшься. Не шевельнёшься. Будешь спать дальше, не ведая, блаженно не подозревая, что твоё собственное тело предаёт тебя, убивая молчанием, не давая даже побороться за жизнь. Но еда… еда вытаскивает тебя из сна. Мягко тянет за собой, заставляя проснуться, запуская химические процессы, ведущие к сознанию. Когда Гермиона проснулась, первым делом она ощутила характерный запах жареного бекона, парящий в воздухе, и воспоминания о былых днях нахлынули на неё: мама, склонившаяся над чугунной сковородой; папа, потягивающий чашку кофе. Она сонно улыбнулась и рефлекторно потянулась за телефоном, который вечно умудрялся завалиться под подушку. А затем замерла — вспомнив. Вспомнив, что телефона нет. Что, даже если она лежит одна, — это не её подушка, не её кровать, не её комната. Гермиона глубоко вздохнула, успокаивая себя, и медленно села в постели. Она откинула мягкое покрывало красно-коричневого оттенка, которым была укрыта, — не припоминая его присутствия до того, как она уснула. А затем замерла снова — от шока, широко распахнув глаза. Дверь была открыта. Открыта. Она слышала звуки приготовления еды оттуда, где, как она предполагала, располагалась кухня: шумный гул вытяжки, лязг щипцов, ударяющихся о сковороду, шипение масла и жира. Том ошибся? Гермиона немедленно отбросила это предположение. Том не совершал ошибок. Тем более таких — забыть закрыть дверь. Сломанная кабельная стяжка и ножницы, брошенные на пол, исчезли. Он укрыл её одеялом. Нет. Это было целенаправленно. Намеренно. Гермиона пошевелилась, аккуратно перекинула ноги через край кровати, потянулась пальцами ног, коснулась босыми ступнями паркетного пола — и встала. Живот заурчал — запах бекона стал ещё сильнее. Последний раз она ела бублик, кажется, днём ранее. И она была голодна. Напряжение, поглотившее её вчера, словно испарилось за ночь, уступив место решимости. «Ты сможешь, Гермиона», — прошептала она себе. — «Ты сможешь. Ты сможешь». Она ожидала, что Том будет в постели, держать её, полусонный, заворожённый её видом, жаждущий и тоскующий по ней. Она собиралась поцеловать его первой, скользнуть рукой к нему в штаны, касаясь его до тех пор пока его член не станет твёрдым, пока он не кончит так сильно, что не сможет здраво мыслить, пока его тело не обессилит и не насытится — чтобы у него не возникло ни малейших подозрений насчёт того, что должно было случиться позже. Но она не ожидала проснуться в одиночестве от запаха еды. Гермиона медленно вышла за дверь в гардеробную, взглянула на полку и увидела, что сейф тоже открыт. И пуст. Если вчера там и был пистолет, сейчас его точно не было. «Ты всё ещё сможешь». Гермиона не стала красться на цыпочках, как в прошлый раз, когда выходила из комнаты. Она наступала на скрипучие половицы, ведомая обонянием и звуками. Замерла на мгновение, проходя мимо ванной и мельком увидев гостиную. Входная дверь была прямо здесь. Она могла попытаться добежать. Кухня находилась за проходом направо — у неё, возможно, будет несколько секунд форы. Она вытряхнула эту мысль из головы. Глупо даже думать об этом, тем самым поддаваясь искушению. Том настигнет её в мгновение ока. А она даже не обута. «Ты всё равно сможешь». Гермиона повернула направо и осторожно приблизилась к кухне. Она резко вдохнула, когда взгляду открылась представшая перед ней картина. Том стоял перед плитой, поджав губы, рассматривая бекон. Он был без рубашки, но переднюю часть груди прикрывал синий клетчатый фартук. Однако не вид его бледной кожи, не стройное тело и не тот факт, что в руках он держал пластиковые щипцы, а не металлические, заставили Гермиону замереть в шоке. Всё дело было в его спине. Спина Тома являла собой жалкое, ужасающее зрелище: она была усеяна огромными пятнами ожогов — таких, словно его окатили пламенем. Его кожа имела явные повреждении тканей: пятнистая, обесцвеченная, кое-где растянутая, а где-то натянутая до предела. Что произошло с ним? Том внезапно повернул к ней голову, и Гермиона невольно подпрыгнула, издавая краткий писк. — Я-я п-прости, — заикаясь, проговорила она. — Я т-только… — Ты проснулась, — перебил он, втягивая носом воздух; его лицо украсила лёгкая улыбка. — Как раз во время. Я уже собирался идти за тобой. Ты сегодня долго спала. — Том захватил бекон щипцами и переложил на две тарелки, стоявшие на столешнице рядом с плитой. Тарелки были полны до краёв: яйца, грибы, запечённая фасоль, кровяная колбаса, жареные помидоры и поджаренный тост с маслом. — Я приготовил нам завтрак. Живот Гермионы снова заурчал — на этот раз ещё громче. Когда она в последний раз ела нормальную жареную еду по-английски? «Ты всё ещё сможешь». — Спасибо, — мягко сказала она, потянувшись к тарелке, чтобы отнести её в закуточную нишу в углу. При этом раздумывая о том любила ли Беллатриса чистить зубы до еды или после. И о том, что, чёрт возьми, случилось со спиной Тома.

***

Том, казалось, был вполне доволен тем, что они ели в тишине. Гермиона обнаружила, что безмерно благодарна за это. Он снял фартук и переоделся в свободную чёрную футболку. Гермиона наблюдала, как он вонзает вилку в желток яйца-глазуньи; жёлтая жидкость вытекала и растекалась по ломтику тоста. Что она могла бы ему сказать? О чём вообще говорить? Как можно притворяться кем-то другим, не зная о ней ровным счётом ничего? Всё, что она знала, — это те крохи информации, которыми поделился с ней Том. Сведения, которые она перебирала в голове, рассеянно поглощая еду из своей тарелки. У Беллатриса была аллергия на кошек, она ненавидела крыс и любила змей. Беллатриса была достаточно богата, чтобы учиться в Оксфорде, съездить в Каир и увидеть великолепие Северного сияния. Беллатрисе нравилось всё, что связано с зимой: бодрящий холод, снегопад — который может быть и нежным, и опасным; тот мятный привкус, которым была пропитана зима. Беллатриса любила книгу, которая не входила в британскую школьную программу, — а значит, она специально читала американскую классику. Беллатриса в детстве комплексовала из-за своего роста. А ещё у Беллатрисы был плохой вкус в еде — она не любила китайскую еду на вынос и предпочитала миндальное молоко. Голос Тома — внезапный, резкий — вырвал Гермиону из раздумий. — Ты не ешь колбасу, — тихо сказал Том. — Я не люблю… — начала она и тут же себя остановилась, впирая взгляд в тарелку. Она заметила, что автоматически избегала кровяной колбасы. «Глупая», — отругала она себя. Если Том специально приготовил её, значит, Беллатриса любила это. А теперь, когда большая часть её еды уже съедена, ей не с чем её совместить! — Я не люблю есть самое любимое первым, — ровно сказала она, исправляя ошибку. Она вонзила вилку в колбасу. — Оставляю лучшее напоследок, верно? — Гермиона поднесла её к губам и откусила, всеми силами скрывая гримасу. Дело было не только во вкусе — да, он ей не нравился. Но дело было также в текстуре, одновременно кремовой и рассыпчатой. Том смотрел на неё отсутствующим взглядом, наблюдая, как она жуёт и проглатывает. Когда она закончила, он пошевелился и вытащил что-то из кармана. Раздался лёгкий шуршащий звук. Гермиона уставилась, как Том пододвинул к ней упаковку противозачаточных таблеток. — Забыл отдать тебе вчера вечером, — сказал он низким голосом. — Лучше, если они будут при тебе. Ты лучше меня помнишь о таких вещах. Гермиона уставилась на маленькую оторванную фольгу, открывающую пустую ячейку. Напоминание: Том считает дни до конца недели, пока не закончится первый ряд таблеток, — семь продырявленных отверстий в упаковке, аккуратно выстроенных в линию. Ей нужно было выбираться отсюда. — Спасибо, — вежливо сказала Гермиона, затем протянула руку и взяла упаковку, выдавила маленькую белую таблетку, бросила в рот и запила миндальным молоком с чаем «Эрл Грей», который Том заварил для неё. Боже, как она ненавидела миндальное молоко. Гермиона подняла взгляд на Тома. Тот смотрел на неё в ответ — снова с нечитаемым, отсутствующим выражением лица. «О чём он думает? — спросила она себя. — Что творится в этой хорошенькой голове?» И более важный вопрос: что бы сделала Белла? Том открыл перед ней дверь комнаты. Позволил ей бродить по дому, пока сам готовил на кухне полноценный завтрак. В чём заключалась договорённость? Ответ пришёл к ней так быстро, что она удивилась: как вообще могла задаться этим вопросом? Гермиона встала. Глаза Тома метнулись вверх и остановились на её лице. — Ты готовил, — спокойно сказала она, протянув руку через стол, чтобы забрать его пустую тарелку. — Я помою.

***

К огорчению Гермионы, посудомоечной машины у Тома не было. Были только раковина, истрёпанная губка и большая сушилка для посуды на столешнице. Гермиона собрала все кастрюли, сковороды, тарелки, приборы и побросала в раковину, вытащила выдвижной носик крана, сполоснула остатки пищи, чтобы потом пропустить их через измельчитель. Жир от бекона она отмоет позже. Гермиона замерла, ощутив присутствие Тома за спиной. Почувствовала, как его руки скользнули вокруг и обхватили её талию, как его тело прижалось к ней сзади, а подбородок лёг на плечо. — Спасибо, — прошептал он и провёл губами по её шее, нежно целуя пульсирующую точку. — Спасибо, что всё это моешь. Гермиона с трудом сглотнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Конечно, — ровно сказала она. — Это меньшее, что я могу сделать. — Ммммм, — промычал Том, продолжая целовать ложбинку у её горла. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Руки сжались крепче, тело прижалось ближе — так что она оказалась прижатой к краю раковины. — Как мило с твоей стороны. Гермиона чувствовала его твёрдую длину, упирающуюся в неё. Она заметила, как его бёдра теснее прижались к ней. Почувствовала, как его дыхание стало тяжелее. Одна из его рук скользнула вверх по её рубашке, сжимая грудь, играя с соском. Гермиона не смогла сдержать дрожь от этого ощущения: мурашки побежали по коже, каждое нажатие и щипок прокатывался по нервам разрядом тока. Он хотел её. И она должна была потворствовать в этом. Она была так, так близко. Гермиона положила губку, которую держала в руке, обратно в раковину с посудой. Она сполоснула мыльные руки водой, вытерла их о кухонное полотенце, затем завела руку назад и накрыла член Тома сквозь его брюки, крепко сжав. К её удивлению, бёдра Тома слегка дёрнулись назад. Он схватил её за запястье свободной рукой и резко дёрнул вверх, прочь от себя, всё время цокая языком. — Нет, — сказал он низким голосом. — Нет, продолжай мыть. Ты же сказала, что будешь мыть. «Продолжать мыть?» Озадаченная, Гермиона снова запустила руку в раковину за губкой и взяла кружку, в которой был её чай, — и ахнула, когда рука Тома скользнула за пояс её штанов и трусиков. Его пальцы дразнили её складки и щель, почти не касаясь клитора и не погружаясь глубоко внутрь. Нет, казалось, они лишь выманивали её, даже дразнили. Гермиона сильно прикусила губу. Это не было приятно, нет, не было, не было, не было… — Так хорошо, — прошептал Том. Он скользнул одним пальцем в её лоно. — Так тепло. Вторым пальцем. — Так… мокро. Он говорил правду — к её крайнему унижению, она была очень мокрой. Промокшей насквозь. Гермиона начала тяжело дышать, когда его пальцы ныряли внутрь и выходили наружу, и издала приглушённый стон, когда основание его ладони плотно прижалось к её клитору. Том слегка отстранился и припал губами к её уху. — Я говорил, что можно останавливаться? — прошептал он. «Что?» Гермиона вдруг осознала, что замерла. Что сжимает губку так сильно, что вся лишняя вода уже вытекла, а мыльные пузыри с губки капают вниз, ниже и ниже. Том сильно ущипнул её за сосок и резко дёрнул. Она вздрогнула, с губ сорвался маленький вскрик. — Не прекращай мыть, Белла, — прошептал он. — Не прекращай. Гермиона попыталась. Она пыталась слушать его, пыталась быть Беллой, пыталась намочить губку и выдавить на неё ещё мыла, пыталась мыть — но не могла. Не могла, потому что длинные пальцы Тома изгибались вверх, двигаясь внутри неё, набирая скорость и меняя угол, попадая во все правильные места. Не могла, потому что его рука массировала её грудь, играла с её сосками, тянула с точно рассчитанной болью. Не могла, потому что рот Тома припал к её шее, а его язык выводил воображаемые узоры на её коже. — Почему ты не моешь? — выдохнул он. Гермиона жалобно всхлипнула, заставив себя провести губкой по краю кружки. Всё было в дымке, абсолютно размыто. И не должно было быть так хорошо — но было. Было так хорошо. Пальцы Тома двигались быстрее, всё быстрее и быстрее. Его ладонь тёрла её клитор по маленькому кругу. Его бёдра двигались в такт её движениям. Его стоны стали приглушёнными, когда он впился зубами в её шею, сжал её бок между зубами и укусил так сильно, что Гермиона была уверена: он прокусил кожу до крови. А затем рука, которая до этого играла с её грудью, внезапно скользнула вниз, минуя солнечное сплетение, живот, лобковую кость — сильно ущипнула её клитор, и… Гермиона вскрикнула, когда волна удовольствия прокатилась по её телу. Её лоно сжалось вокруг пальцев Тома, что всё ещё двигались внутри неё. Её колени подкосились, она выронила кружку и губку из рук, вцепившись в столешницу, чтобы удержаться, пока её тело почти судорожно билось рядом с Томом. Она видела не просто звёзды — целые созвездия. Яркость и красота Ориона выжглись на обратной стороне её век. Когда Гермиона наконец пришла в себя, когда окутывающий туман удовольствия покинул её дрожащее тело, она поняла. Она поняла, что должна уйти. Поняла: пришло время. — Мне нужно в ванную, — прошептала она Тому.

***

Гермиона сидела на унитазе, опорожняя мочевой пузырь и кишечник, слегка морщась. Том был груб пальцами, и хотя не было ни разрывов, ни крови, она чувствовала ноющий дискомфорт после того, как удовольствие от оргазма угасло. Она тщательно вытерлась спереди назад, покраснела, спустила воду, встала и натянула штаны. Затем подошла к душевой кабине и повернула ручку, пустив горячую воду потоком, разбивающимся о плитку. Гермиона выждала около минуты, прислушиваясь постучит ли Том, потребует ли объяснений, почему она принимает душ, сделает ли хоть что-нибудь. Ничего. Затем Гермиона осторожно вернулась к унитазу и бесшумно сняла керамическую крышку с бачка, открыв его внутренности. Она снова подошла к душевой кабине, где шум льющейся воды мог заглушить как можно больше звуков. Она замахнулась. Нет, недостаточно сильно. Она замахнулась снова. Слишком сильный замах — она чуть не споткнулась; а этого ей было не нужно. Гермиона отрепетировала замах ещё несколько раз, проверяя, сколько веса нужно вложить в удар. Затем она на цыпочках подошла и положила крышку рядом с дверью — с противоположной стороны от петель, на которых та висела. Гермиона глубоко вздохнула и сняла с себя одежду. Она размышляла о том нужно ли на самом деле принимать душ, обязательно ли это, можно ли просто притвориться? Она думала, сработает ли это, если она простоит всё время у двери, имитируя всё остальное. Но был шанс, что Том точно знает, как звучит человек, принимающий душ. Был шанс, что он точно знает, как звучит настоящий удар при падении. Гермиона отодвинула шторку и шагнула в душевую кабину. Закрыв глаза, она позволила обжигающе горячей воде обрушиться на её тело. Она старалась не намочить волосы, но выдавила розовое гелевое мыло на мочалку и намылилась как можно тщательнее — смывая пот, влажность, стыд — всё это. Она сделала глубокий вдох и собралась с духом. Гермиона слегка отодвинула душевую шторку, перешагнула через край ванны — а затем намеренно поскользнулась. Она рухнула вниз, грохнувшись на пол, утянув за собой шторку, обрушив всю штангу, сбив почти все флаконы в душевой. Она поморщилась от жёсткого удара об пол, зная, что это оставит синяки — а затем закричала. Она закричала так, словно что-то сломала, завыла так, будто её пронзила чистая агония. Не прошло и секунды, как она услышала тяжёлые, бегущие шаги, направляющиеся в ванную. — Белла?! — закричал Том, забарабанив кулаком по двери, сотрясая запертую ручку замка. — Белла?! Гермиона издала преувеличенный, полный боли стон, пока бесшумно вскакивала на ноги и быстро, на цыпочках, кралась к двери. Она подняла крышку от унитаза — белую, керамическую, прочную, твёрдую, идеальную — и подняла её, встав чуть в сторону. Удар. Ещё один. Ещё один. Затем… Том ворвался внутрь, весом своего плеча и всего тела срывая с петель дверь ванной. Его глаза были широко распахнуты от тревоги. Не колеблясь ни секунды, Гермиона сильно замахнулась — целясь прямо ему в лицо. Её звали не Белла.