Ты выглядишь также, как она

Говорят, мёртвые не рассказывают историй. Но я всегда считала, что слово «говорят» — вводит в заблуждение. «Они» — те, кто говорят громче всех, не понимая, что покой — в тишине. «Они» — те, кто видят нечто прекрасное и стремятся это покорить и контролировать. «Они» — те, кто умирают в надежде, что их деяния принесут им бессмертие на земле: навеки запечатлёнными на страницах, которые могут сгореть, в умах, которые могут рассыпаться. У женщин, возможно, нет голоса. В анналах истории мы всего лишь примечания под строкой — отодвинутые в сторону великой и славной эпопеей, написанной мужчинами и для мужчин. Но мы не безмолвны. Наши истории вытканы на гобелене ночного неба. Они прямо здесь. Вам нужно лишь взглянуть.

***

Большинство детей зачинаются от союза плоти и соли, пота и влаги. Они растут в утробе, окутанные водой и теплом, а затем разрывают своих матерей на части, впервые вдыхая воздух с криком. Но не я. Я родилась из звёзд. По крайней мере, так мне говорили каждый вечер перед сном, когда отец заботливо натягивал одеяло до самого подбородка. — Это была холодная зимняя ночь, — говорил он всегда. — Облаков в небе было столько, что можно было разглядеть лишь луну и одно-единственное созвездие. — Орион, — шептала я. — Да, Орион, — с улыбкой отвечал он. — И из Ориона упала звезда. Такая прекрасная, что воздух вокруг земли не смог уничтожить её и превратить в прах. Вот тут я улыбалась: — Я. — Да, — тихо говорил отец, убирая волосы с моего лица. — Ты. Затем он целовал меня в лоб, велел спать и выключал свет. Я лежала на спине и смотрела на светящиеся в темноте наклейки — чудо под названием Млечный Путь, прилепленные к потолку моей комнаты. Я засыпала с мыслями о звёздах. Я засыпала с мыслями о своём имени. Беллатриса.

***

Я хочу рассказать вам, какой я была в детстве. Есть столько историй, оглядываясь на которые я улыбаюсь, потому что, честно говоря, я была дикой. Даже необузданной. Столько драк со старшими сёстрами: вырвала у Андромеды целый клок волос, когда застала её за поеданием моих хэллоуинских конфет; толкнула Нарциссу с качелей, потому что она их монополизировала, а я хотела получить их. Цисси тогда расплакалась. Энди ударила меня в лицо. Но вам не интересны истории такой любви. Когда вы думаете о любви, вы представляете себе большие романы из книг и фильмов: жгучую страсть, отчаянные признания, нерушимую верность и непоколебимую преданность. Вы думаете об Элизабет и Дарси, о Ромео и Джульетте, о Клеопатре и Антонии. Вы не думаете о любви между сёстрами — о шёпоте тайн посреди ночи, о великих ссорах, ведущих к годам молчания, о примирении перед лицом трагедии, потому что только тогда понимаешь: кровь не водица. Нет, вы хотите услышать о нём. Вы всегда хотите услышать о нём.

***

Когда я впервые встретила Тома, у меня возникло ощущение, что я знала его вечность. Один взгляд на него — и это было висцерально, почти химически. Это не была любовь с первого взгляда, это было нечто большее, я сразу это поняла. Есть одна цитата, которая полюбилась мне с первого прочтения: «Из какого бы вещества ни были сделаны наши души — его и моя сотканы из одного». Конечно, «Грозовой перевал» — может, и не лучший роман, но есть причина, по которой его до сих пор читают. Есть причина, почему нас тянет к историям о тьме, о необузданной страсти, о двух сломанных людях, находящих друг друга на фоне дикого, пустынного ландшафта. Когда я посмотрела в глаза Тома, мне показалось, что я могу заглянуть в его душу — и увидеть кого-то, кто был такой же, как я: яркая, пылающая звезда, прокладывающая путь по ночному небу, могущественная и бесстрашная. Я увидела того, кому я могла бы посвятить себя целиком, того, кого, я знала, буду любить до конца своих дней. Я гадала, чувствовал ли он то же самое. Я всегда гадала. Я гадала, потому что я видела его. Я знала его. Он держал свои тайны близко к сердцу, прятал ту тьму внутри себя, которую отказывался показывать даже мне. Неважно, как мы познакомились. Мне хочется не сказать ни слова, но я знаю: вы отчаянно хотите узнать. Часть меня хочет утаить это — просто чтобы посмотреть, как вы будете умолять. Мои любимые сёстры называли меня многими именами, и «садистка» — одно из них. Я бы зло улыбнулась, глядя, как вы падаете на колени, целуете мне ноги, жадно хватая те крохи, которые я вам брошу. Но нет нужды в мелодраме. По крайней мере, пока.

***

Оглядываясь назад, я понимаю, почему почти всем врала о том, как мы встретились. Понимаете, когда вы живы, вы подчиняетесь смехотворным и легкомысленным вещам, которые после смерти больше не имеют значения. Например — стыду и смущению. Не то чтобы я могла когда-либо испытывать смущение за Тома. Я просто не хотела, чтобы ему было стыдно. Он не принадлежал к моему миру — и знал это. Он не просто знал — ему напоминали об этом мучительно больно каждую секунду, когда он находился поблизости с моей семьёй. Каждая едкая реплика, каждая задраная вверх ноздря, каждое пренебрежительное «на него не обращаем внимания» — Том всё это выносил с напряжённой улыбкой на лице, чётко усваивая послание: мы были чем-то, а он ничем. Так что я усвоила урок — урок честности — и врала всем остальным. Я не говорила людям, что встретила его в тату-салоне. Я не говорила им, что именно он нанёс чернила на мою драгоценную, чистую кожу — к ужасу моей матери и разочарованию отца. Я не говорила им, что не было никакого первого свидания в кофейне: были только страсть, жар, сплетённые конечности и сталкивающиеся зубы, его пальцы, зарытые в мои волосы, мои ногти, впивающиеся в его спину. Я не говорила им, что он не ездил в офис в костюме и нанятой машине, а облачался в камуфляж и десантировался в зоны боевых действий в стелс-вертолёте. «Брат приятеля Люциуса», — говорила я — и десятки других коротких фраз. «Он консультант, так что много путешествует. Цисси познакомила меня с ним на вечеринке». Мне казалось, я оказываю Тому услугу: помогаю ему влиться в мой мир одними лишь словами, исходящими из моих уст, — облегчаю ему вход в мою жизнь, сплетаю историю не просто правдоподобную, а такую, в которой он становится «своим». Поэтому я и предложила сбежать и пожениться тайком — послав к чёрту всё, что думали мои родители. Мне надоело кричать «Но папочка, я люблю его», надоело ждать одобрения, которое никогда не придёт, — только из-за суммы на банковском счёте Тома, только из-за того, что вопрос «Кембридж или Оксфорд?» даже не стоял, только из-за этой бесконечной подозрительности: а вдруг он тут только из-за денег? Кого волновало, как мы молоды? Кого волновало моё наследство? Кого вообще волновало хоть что-то из этого? Но принадлежность нельзя навязать силой. Её даже нельзя создать. Её можно только чувствовать. Только ощущать. А Том не ощущал ничего. Ни когда я была жива — и тем более, когда меня не стало. Забавно: единственный раз, когда он почувствовал себя частью семьи, был момент, когда все думали, что он перестал быть её частью.

***

Знаешь, что такое горе? «Мои соболезнования, мэм». Знаешь, что это за чувство — когда стучат в дверь и ты видишь двух полицейских в форме, которые говорят тебе слова, которые ты не хочешь слышать? «С прискорбием сообщаем вам, что ваш муж был убит при исполнении служебного долга». Знаешь, что это за чувство — когда даже нечего похоронить? «Вертолёт сбит… останков нет… весь экипаж погиб». Знаешь, что это за чувство — когда даже не знаешь, почему? За что? «Государственная тайна, мэм. Вся информация конфиденциальна и недоступна для оглашения. Даже его смерть должна оставаться в тайне. Ещё раз приношу свои соболезнования. Он был героем». Сколько бы адвокатов моя семья ни направляла в Управление специальных сил Великобритании, британское правительство так и не сказало нам, зачем Тома отправили в Албанию и где именно был сбит его вертолёт. Сколько бы денег моя семья ни бросала на частных оперативников, специализирующихся на поиске того, что найти невозможно, и на консалтинговые фирмы по управлению рисками, которые были экспертами в переговорах со второй стороной в Албании (потому что правительство отказывалось это делать), — ничто не дало даже малейшего представления о случившемся с Томом. Он исчез. Просто так. Исчез. Мёртв. Я не хотела в это верить. Отказывалась верить. Но как можно цепляться за надежду, когда все сведения указывают на неопровержимую истину? И это было ещё не самое худшее. Представь, что твои последние слова мужу были: «Я тебя ненавижу». Я даже не помню, из-за чего мы поссорились. Или я это вытеснила, или мне просто показалось. Может, мне только кажется, что это было последним, что я сказала ему, прежде чем он хлопнул дверью, уходя на очередную секретную миссию, о которой отказывался рассказывать подробности. Я не знаю. Может, я кричала на него, потому что он неправильно загрузил посуду в посудомоечную машину. Или не взбил подушки так, как мне хотелось. Или не заправил кровать, прежде чем встать. Может, я кричала на него, потому что думала, что он больше меня не любит. Я не знаю. Я знаю только, что мой нрав взял надо мной верх. Что об этом яде, слетевшем с моих губ, как мне казалось, я буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Я жалела о нём только одиннадцать лет.

***

Знаешь, что такое чудо? Я никогда не была религиозной. Грех и прощение, покаяние и спасение — меня никогда ничто из этого не интересовало. Меня не интересовали дела бедных, отчаявшихся и уязвимых; тех, кто ищет ответы в суровом и немилосердном мире. Но чем ещё объяснить возвращение Тома? Чем ещё объяснить то, что его обнаружили в подвале ячейки второй стороны — полуживого, почти скелета, замученного, травмированного, но… живого? Это было чудо. Он был чудом.

***

Когда я впервые встретила Тома после одиннадцати лет горя, отчаяния, гнева, одиночества, горечи утраты — это было висцерально, почти химически. Словами не описать, что я почувствовала, когда встретилась с ним взглядом. Слёзы лились по моему лицу. Сопли текли из носа. А любовь, которую я к нему питала, вернулась с рёвом — тоскующим, голодным. Но я должна была знать. Я должна была понять, когда бросилась обнимать его и ощутила под кожей выступающие кости: он был уже не тем Томом, которого я знала все те годы назад. Я должна была понять, когда он не ответил на мои объятия: даже будучи живым, Том был мёртв. Том Марволо Риддл был мёртв.