Ты выглядишь также, как она

Когда Гермиона проснулась, её встретило привычное: усы, щекочущие щёку. Мягкая лапа, шлёпающая по носу. Настойчивые, нетерпеливые мяуканья рыжего кота, требующего еды. — Живоглот, — сонно пробормотала она, вяло отмахиваясь от лапы и переворачиваясь на бок, чтобы избежать возмущённой посадки на её лицо. — Не мог бы ты не… Слова оборвались в горле. Живоглот. Глаза Гермионы распахнулись, она рывком села, задыхаясь, игнорируя вопль и паническое метание кота, когда сбросила с себя то, что теперь осознала как мягкие изумрудно-зелёные простыни на своей голой коже. А затем ахнула снова, когда увидела, что простиралось за огромными панорамными окнами перед ней — ничем не загороженное шторами или ставнями. Падал снег. Белая метель на фоне хмурого неба. Она была не в доме 777, Хэнглтон-Лейн. Она даже была не в Лондоне. Больше нет. Где она? Кровать, на которой она лежала, была огромной. Потолки в комнате — высоченными. Картины на стенах — современными, абстрактными — такими, что, вероятно, стоят целое состояние, но выглядят как работа ребёнка, случайно разбрызгавшего краску по холсту. Гермиона оглядела комнату, проверяя каждый угол. Страх заполнил её нутро. Она почти ожидала заприметить Тома, зловеще сидящего в тени, поджидающего, когда она проснётся. Но никого не было. Только Живоглот, уставившийся на неё с явным намерением отомстить за то, что она его напугала. Как… Как он здесь оказался? Но ответ был очевиден, не так ли? Каким-то образом Том узнал, где она живёт. Каким-то образом он проник в её дом и забрал Живоглота. И каким-то образом, по неизвестной причине, он привёз их… сюда. Где бы это «сюда» не было. Гермиона осторожно перекинула ноги через край кровати и только тогда поняла, что всё ещё голая. Схватив простыню, она обернула ткань вокруг тела и очень медленно подошла к окну. Она заглянула сквозь стекло, протянула руку и благоговейно коснулась прозрачных панелей, словно лаская их кончиками пальцев в надежде, что это изменит её реальность. Было ясно: она находилась на втором этаже поместья, стоящего на холме. И с этой точки открывался вид. Одна мощёная дорога, прорезающая рощу голых, обнажённых деревьев, вела к поместью. Но кроме этого — ничего более взору не открывалось. Ничего, кроме обширного простора волнистых склонов и лугов, редких деревьев и маленького, замёрзшего озера вдалеке — всё припорошено пушистым снегом, который валил с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Снежинки были мелкими, плотными, почти крупинками для невооружённого глаза — уникальную форму каждой оставалось лишь воображать, а не разглядывать, ибо они плыли по ветру. Они вообще ещё в Англии? Сознание Гермионы бешено работало: бесконечные варианты проносились в голове. Очевидно, Том привёз её сюда на каком-то транспорте. А это значит, там должен быть… — Я всегда ненавидел это место. Гермиона взвизгнула и подпрыгнула, повернувшись налево, следя за тем, чтобы простыня прикрывала её тело. Том стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк. Волосы у него были мокрыми и взлохмаченными — убранными с лица. Лицо — чистым, матовым; щёки — раскрасневшимися. Одежда — свободной и небрежной, похожей на домашний комплект. Выглядело так, словно он только что вышел из душа. Выглядело так, словно он был… дома. — Слишком большое, — его взгляд скользнул по комнате, а затем его лицо исказилось в подобии гримасы. — Слишком… тихое. Богатые платят немалые деньги за тишину и уединение. — Том цокнул, затем выпрямился, расправил плечи и медленно двинулся к ней. Гермиона с трудом сглотнула и отступила назад, подальше от него, сохраняя дистанцию. Она вздрогнула, когда её спина ударилась о стену, и увидела, как Том занял её место у окна, вытянув руку и касаясь того самого места, которого касалась она. Следы её прикосновения были видны по смазанным отпечаткам пальцев. — Можно подумать, это моя мечта, — пробормотал он так, словно говорил в забытьи, блуждая взглядом по виду. — Сирота из Литтл-Хэнглтона, который спал в крошечной комнате в чулане, потому что туда его засунули приёмные родители. — Он издал сухой, невесёлый смешок. — Они меняли код каждый раз, когда злились на меня. А они, — он снова засмеялся, — злились на меня довольно часто. Можно подумать, я только о таком и мечтал. Литтл-Хэнглтон… Комната в чулане… Сознание Гермионы уцепилось за образ электронной клавиатуры на двери того чулана. Цифры 1-2-3-1 — потёртые, явно использовавшиеся долгое время. Пальцы Тома рассеянно барабанили по стеклу, пока он продолжал смотреть в окно. Гермиона обвела взглядом комнату, ища всё равно что, лишь бы что-то. Но ничего не было. Наверное, она могла бы попытаться сорвать со стены одну из картин — но… что с ней потом делать? Попытаться ударить его? Она уже провалилась с крышкой от сливного бачка. Взгляд Гермионы метнулся обратно в его сторону — и она мгновенно напряглась, обнаружив, что его глаза оторвались от унылого пейзажа и уставились на неё. — Я знаю, о чём ты думаешь, — тихо сказал он. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она облизнула губы, прежде чем заговорить. — О чём? — прошептала она. — Ты такая же, как я, — просто ответил он. — Обдумываешь каждый возможный вариант побега. Каждую возможную вещь, которую можно сделать, чтобы сбежать. Ты подумала о том, как я привёз тебя сюда — и как ты могла бы использовать это, чтобы уехать. Ты подумала о том, что есть в этой комнате, чем ты могла бы мне навредить. Я уверен, ты как раз собиралась просчитать, что тебе понадобится и как далеко ты сможешь уйти по этому снегу пешком, пока не найдёшь того, кто сможет помочь. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от её лица. — Как я и сказал, — мягко произнёс он. — так же, как и я. Но я хочу, чтобы ты прекратила. Просто… остановись. Потому что каждую твою мысль я уже продумал. И каждая твоя попытка — могу заверить, никогда не сработает. — Его губа дёрнулась вверх, и мимолётная тень улыбки промелькнула на его лице. — Но я знаю, что ты не перестанешь. Ты как я. Ты никогда не остановишься. Её руки начали дрожать. Простыня, которую она держала, тряслась вместе с ней, когда она прижала ткань крепче к телу. Том глубоко вздохнул и направился к ней, остановившись только тогда, когда его лицо оказалось в дюймах от её. Гермиона заёрзала, но за спиной была стена — ей некуда отступать. Она ничего не могла сделать, кроме как закрыть глаза — и она сильно зажмурилась. Если она закроет глаза, может, он не увидит её? Если она закроет глаза, возможно, всё это окажется сном? — Посмотри на меня, — резко сказал он. Гермиона жалобно всхлипнула и распахнула глаза. Том был близко — слишком близко. Его лицо склонялось к её, губы на волосок от её губ. — Пожалуйста, — отчаянно прошептала она. — Пожалуйста, я… — Я дам тебе семь возможностей быть Гермионой, — холодно сказал он. — Ты уже использовала три. Осталось четыре. — Пожалуйста, Том, я… Том схватил Гермиону за правое запястье и рванул его от передней части её тела, прижав над головой к стене за спиной. Зелёная простыня при резком движении сползла, удерживаемая только левой рукой. — Знаешь, не стоило пользоваться телефоном, который разблокируется по фэйс-айди. И не стоило сохранять адрес дома в Google Картах. Знаешь, зачем я притащил сюда этого чёртового кота? Слёзы навернулись на глаза Гермионы, когда ужас проник в её сердце, прокладывая себе путь глубже, — когда она поняла, зачем Живоглот здесь. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. — Думаешь, я хотел, чтобы дошло до этого? Украсть твоего кота и приехать в это грёбаное место? — Он сплюнул. — Это твоя вина. — Нет, нет, пожалуйста, я клянусь… — В четвёртый раз, когда ты решишь быть Гермионой, я отрежу ему правую переднюю лапу. Я заставлю тебя смотреть. И, может быть, даже заставлю сделать это самой. Гермиона не могла сдержать сдавленный вопль, вырвавшийся из её груди. Не могла не метнуть взгляд на Живоглота, который — надо же — спрыгнул на кровать и молча наблюдал, совершенно не осознавая жестокости, разворачивающейся перед его глазами. Том схватил левое запястье Гермионы и оторвал его, с силой прижав рядом с правым. Простыня упала с её тела. — Нет, пожалуйста, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы текут из глаз, каскадом разливаясь по щекам. — Нет, только не Живогло… — В пятый раз я отрежу левую переднюю лапу. Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять, что случится в шестой и седьмой раз, — прорычал он. — И я считаю, что ты достаточно умна, чтобы понять, что случится в восьмой раз, когда все его лапы будут выдраны от этого грёбаного тела. Снег за окном валил всё сильнее, но Гермиона почти не замечала. Она почти ничего не замечала сквозь рыдания и судорожные всхлипы, вырывающиеся из её груди, сквозь громкие, бессвязные вопли, издаваемые её губами. Гермиона не знала, как долго плакала. Она знала только то, что они с Томом застыли в одном положении: он прижимал её запястья к стене, она стояла и выла — беспомощная, безнадёжная. Она плакала, пока не осталось слёз; пока икота не улеглась; пока плечи не перестали вздрагивать. Она плакала, пока не сломалась. Том, казалось, точно уловил этот момент, потому что именно тогда он отпустил её запястья, и они упали — подчиняясь гравитации — вдоль её тела. Два пальца коснулись низа её подбородка, мягко поднимая лицо вверх. В любой другой ситуации этот жест был бы нежным, почти ласковым. Гермиона посмотрела на его лицо. В любой другой ситуации оно было бы таким прекрасным. — Теперь, когда мы это уладили, — мягко сказал Том, проводя большим пальцем по её губам. Словно подушечка его пальца была клеймом: горящим, выжигающим дорогу по потрескавшейся земле. — Я хочу, чтобы ты слушала всё, что я тебе говорю. Гермиона видела, что его зрачки расширены, глаза — бездонная, смоляная чернота. — Я хочу, чтобы ты встала на колени.