Ты выглядишь также, как она

Гермиона дала себе одно мгновение. Всего одно. Одно мгновение — чтобы оглянуться на все решения, что она принимала по жизни и которые привели её к этому моменту. Одно мгновение — чтобы оплакать, безмолвно, потерю друзей, своей жизни, своей свободы. Одно мгновение — чтобы собрать каждую унцию разбитой надежды и отчаянной борьбы, что ещё остались в её теле, — и изгнать, сослать, упрятать в маленький тайник глубоко внутри, который увидит свет, только если представится возможность. Потому что она знала: однажды она представится. Том не был совершенен, он был человеком. Он оступится, что-то упустит, забудет, ослабит бдительность. Однажды снег, кружащий за окном, растает. Но до тех пор она будет играть. Она будет делать всё, что Том велит. Она выживет. Гермиона сделала глубокий, успокаивающий вдох… …и опустилась на колени.

***

В тот самый миг, когда она медленно, но верно рухнула на колени, его пальцы переместились с её подбородка к виску, отодвигая волосы назад, перебирая её дикую гриву. Всё так, как он воображал. Всё так, как он помнил. Мягкие и грубые, шелковистые и жёсткие — одновременно. Он не мог с собой совладать. Он не мог отпустить. Но, с другой стороны, он не мог совладать с собой с того самого мгновения, как увидел её в своём доме — с поднятыми вверх руками, с выражением лица ребёнка, которого поймали на том, что ему строго-настрого запрещали делать. Он не мог отпустить с тех пор, как увидел эти дикие волосы, лицо-сердечко, выступающую переносицу, изгиб верхней губы, форму глаз, округлые скулы, золотистый оливковый оттенок кожи. Сходство было поразительным. Нет. Сходство было чудом. Её руки задвигались сами собой, и он подавил стон, когда она через ткань штанов накрыла ладонью его наполовину твёрдый член, а затем потянулась вверх, стягивая спортивные штаны. Резинка растянулась на бёдрах, затем упала к лодыжкам, собравшись на полу. Он отшвырнул их, снял с себя футболку — хлопок вдруг стал слишком грубым для его кожи. Она на мгновение замерла, оценивая его длину, и с трудом сглотнула. Прошло несколько секунд. А затем… На этот раз он не сдержал стона. Его голова откинулась назад, когда её губы прижались к основанию его ствола. Они двинулись с медленной решимостью — высаживая мягкие, влажные поцелуи вдоль его члена, пробираясь к головке, позволяя её дыханию и влажности её рта оживить его, наполнить кровью, которая приливала, питаемая её вниманием. Часть его знала: все эти врачи, психологи, специалисты были правы. Не было никакого заключённого, забытого вместе с ним. Не было женщины, которая не стареет, никогда не покидает его и никогда не колеблется. Эта «Белла» была всего лишь плодом его воображения — реакцией на травму, единственным способом, которым его разум мог справиться с одиночеством и ужасом тех одиннадцати лет. Когда он наконец описал её доктору Долохову — единственному врачу, которому он когда-либо доверил свои тайны, — ответ прозвучал так ясно: он ухватился за образ и идею своей жены как за спасательный круг, как за источник безопасности и комфорта. И с годами этот образ искажался — всё больше и больше искажаясь, пока не начал лишь отдалённо напоминать реальную женщину, на которой он женился. «Беллатриса реальна. Белла — нет». «Беллатриса здесь. Беллы нет». Снова, и снова, и снова — пока он не перестал это выносить. А когда Беллатриса ушла, когда зачитали завещание, когда гроб с останками её обугленного тела опустили в землю, — что делало память о ней такой особенной? Чем она отличалась от памяти о ком-то другом? Что делает что-то реальным? Потому что часть его знала: Белла реальна. Она реальна так же, как люди верят, что чудеса реальны, что такие вещи, как любовь, надежда и вера, реальны — а не просто иллюзии и ложь, которую люди твердят себе, чтобы чувствовать себя лучше в своём жалком прожигании жизни. Он видел Беллу, мелькающую между машин на улице. Он чувствовал её запах каждый раз, когда проходил мимо букета роз. Он ощущал её, когда погружался в матрас и натягивал одеяло до подбородка. Он слышал её в свисте ветра, поющем в его ушах. Он пробовал её на вкус в каждом укусе мандарина — его мякоть, сочная и терпкая, прилипала к языку. Она была везде и нигде. Пока не оказалась здесь. Он снова застонал — на этот раз громче, пока её губы обхватили его член: мягкие, влажные, тёплые, идеальные. Её язык скользнул по головке, прилагая ровно столько давления, сколько нужно, а затем она пододвинулась ближе, вбирая больше, втягивая щёки, посасывая. Это было… великолепно. Это было похоже на судьбу. Он посмотрел на неё сверху вниз и слегка удивившись заметил, что она смотрит на него сквозь ресницы. Его губы невольно дёрнулись вверх при виде его члена у неё во рту. Всё так, как он воображал. Всё так, как он помнил. Мир, возможно, назовёт то, что он делает, неправильным, но он уже заплатил цену за то, что поступал правильно. Он здесь, чтобы забрать свою награду. Она начала двигаться — скользить вверх и вниз по его члену, её рот как бархат, язык как шёлк. И всё это — не моргая, не отрывая взгляда. Его рука сжалась в её кудрях: контролируя, направляя её скорость и глубину. Он хотел, чтобы её губы обхватили его целиком. Он хотел, чтобы его член оказался у неё в горле. Он хотел обхватить рукой её шею и почувствовать себя внутри. Он толкнул её глубже, но как только услышал её всхлипы, как только почувствовал, что она инстинктивно отстраняется и сопротивляется его хватке, он тут же отпустил. Будет ещё много времени, чтобы тренировать её рвотный рефлекс. К тому же, он хотел заново познакомить её тело со своим. Одним движением он поднял её с пола и закинул себе на руки, проигнорировав её испуганный вздох. Он подошёл к кровати, бросил её на матрас, не обращая внимания на шипение её бешеного рыжего кота, который убрался прочь. Его пальцы потянулись к её складкам, к её отверстию. Он не смог сдержать улыбку от того, что почувствовал. Не было никакой возможности это скрыть, замаскировать, притвориться. Она была возбуждена. Всё так, как он воображал. Всё так, как он помнил. Её щёки горели, тело слегка извивалось, пока он продолжал трогать, задерживаясь на её клиторе, вытягивая ещё больше влаги. Он хотел трахнуть её киску. Он предпочитал это. Жаждал этой влажности, жара, сжатия, трепетания, голода, похоти. Но он не мог доверять себе — вытащить вовремя. Он не рискнёт. Он никогда не рискнёт — смотреть, как её живот округляется от жизни, которая черпает ресурсы из её собственной. Или, даже с малейшей вероятностью, что её постигнет та же участь, что и его мать. Его пальцы скользнули вниз. Она мгновенно напряглась. Он проигнорировал вспышку паники и ужаса на её лице. Он втолкнул один палец в её тугую дырочку, медленно проталкиваясь, пока половина фаланги не исчезла. С её губ сорвался испуганный скулёж. Это было так… Так… Так плотно. Так правильно. Он хотел держать её в руках, видеть, как дрожат её мышцы, слышать её мяукающие стоны удовольствия, чувствовать, как её тело молит о большем. Он начал вталкивать второй палец — тыкая, растягивая — пока она не издала более громкий вскрик и не дёрнулась прочь. Он моргнул, ошеломлённый потерей, отказом, тем, что его пальцы больше не внутри неё. — Прости! — выдохнула она. — Я… прости. Я… это, это больно. Просто больно. «Больно». Он уже слышал эти слова с этих самых губ. Тогда он позволил — из любопытства, посмотреть, что она сделает с той маленькой свободой, которую он ей даровал. И вот к чему это привело. Они оба — запертые в этом чёртовом старом доме. Оба — узники по-своему: он — своей памяти, она — своего сердца. — Что ж, — мягко сказал он, опуская пальцы обратно и наклоняя голову. Его глаза пожирали каждый дюйм её тела, изгибы и линии, округлости и остроты. — Мы же не хотим этого, правда?

***

Гермиона поняла, что сказала что-то не то, в тот самый миг, когда Том наклонил голову. Взгляд его глаз переменился: из потерянного в тумане похоти — в острый и хищный. Словно существо, которое пряталось на виду, замаскированное среди добычи, втирающееся в доверие, — чтобы в один миг сбросить маску и явить себя во всей красе: единственная цель которой — внушить ужас намеченным жертвам. Её взгляд немедленно метнулся за его спину — в поисках Живоглота — паника сдавила горло. Она уже обрекла его? Одно-единственное возражение, одна просьба о толике снисхождения от Тома — после того, как она так умело отсосала ему, что глаза закатились, — обрекла Живоглота на существование с лапой на одну меньше? Заставит ли он её саму держать нож? Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Гермиона бросилась вверх, к Тому, отчаянно схватив его лицо в ладони. — Я не имела в виду «нет»! — выдохнула она, вглядываясь в его глаза в поисках чего-то, хоть чего-нибудь, — но не нашла ничего, кроме холодного, чёрного обсидиана. — Я не имела в виду «нет»! Я только имела в виду, что, может быть, мы м-могли бы п-помедленнее, может быть, если бы у т-тебя было что-нибудь, чтобы… Она не смогла закончить фразу, потому что Том врезался ртом в её рот, мгновенно заставляя её замолчать. Столкновение было внезапным, грубым, жестоким — их зубы лязгнули друг о друга, удар был достаточно сильным, чтобы Гермиона поранила внутреннюю сторону губы. Том был голоден — жадно вдыхал, высасывая каждый вздох из её лёгких и наполняя им свои. Том втолкнул язык ей в рот, и с этим вторжением пришёл вкус его — другой, не тот, что сочился из его члена. Тот был предсказуем в этом плане — ничем не отличался от любого другого мужчины, которого она пробовала. Но его рот был интимен. Потому что на этот раз она не чувствовала стерильной мяты. В нём был привкус кофе — и она гадала: сколько чашек он выпил, чтобы привезти её сюда. В нём был привкус цитруса — и она гадала: съел ли он мандарин или апельсин. В нём была горечь, прилипшая к зубам и языку, — и она гадала: был ли тот поцелуй последним разом, когда он чистил зубы. Она гадала, какой вкус он чувствовал в ней. Пальцы Тома сжались в её волосах, потянув так сильно, что её шея выгнулась назад. Его рука обхватила её поясницу, его голая грудь прижалась к её груди. И прежде чем Гермиона поняла, что происходит, она снова опрокинулась на матрас — только на этот раз Том последовал за ней. Его тело придавило её. На краткое мгновение показалось, что он уходит в неё, впитывается: их торсы, конечности, руки, кожа сливаются в единое существо. Затем он сдвинулся, опираясь на предплечья по бокам от её головы, пальцы всё ещё располагались в её волосах. — Расслабься, — прошептал он ей в губы. Зубы Тома ухватили её нижнюю губу, впиваясь прямо в ссадину, и она поморщилась от остроты — как такая маленькая вещь может причинять такую боль. — Я хочу, чтобы ты расслабилась. Если расслабишься — не будет больно. Если бы у Гермионы ещё оставались слёзы, они бы потекли. Потому что она знала: будет больно. Ничто не направляло его путь, никакой смазки, кроме её собственной слюны. Никакой подготовки — кроме его пальца. Она чувствовала его член, прижатый к её ягодицам: твёрдый, шёлковый, сочащийся, смешивающий его возбуждение с её собственным — которое капало из неё. Губы Тома переместились к её горлу. — Будет хорошо, — снова прошептал он. — Я сделаю так, что будет очень хорошо. Он снова сдвинулся, и Гермиона зажмурилась, пытаясь — и не в силах — расслабиться, чувствуя, как он входит в неё. Это горело. Он входил медленно — и маленькая часть Гермионы признавала, что это можно было бы почти назвать осторожным, — но это не обжигало, когда он протискивался сквозь её тугую дырочку; не растягивало, когда он продвигался вперёд; не разрывало, когда он продолжал шептать: «расслабься, расслабься, расслабься». Нет, это горело. Это горело — и Гермиона подавляла желание бороться, кричать, столкнуть Тома с себя, пока он прокладывал себе путь, медленно, но верно проталкиваясь сквозь её сопротивление. Она стиснула зубы, пытаясь дышать сквозь эту боль вторжения, сквозь боль от того, что каждый дюйм её принадлежит мужчине, который тяжело дышит на ней сверху. Она вонзила ногти в ладони, прикусила ссадину во рту, углубляя её, пока не пошла кровь, — надеясь почувствовать другую боль, кроме огня, пульсирующего в заднице, в животе, в спине, — но не чувствовала ничего, ничего, потому что ничто не могло сравниться с ощущением не просто наполненности, а осквернения. — Тужься, — хрипло сказал Том. — Я не… я не могу… нужно, чтобы ты тужилась. И Гермиона тужилась. Сильно, словно пытаясь вытолкнуть Тома из своей задницы, наполовину надеясь, что у неё получится. Но её натуги, должно быть, что-то сделали — потому что его член вдруг скользнул внутрь, и он вошёл до конца, полностью погрузившись в неё. Том глубоко застонал — его удовольствие было очевидным в этом звуке, который грохотал из его горла, — и его бёдра плотно прижались к её бёдрам. Прежде чем Гермиона успела осознать, насколько заполненной она себя чувствует, как глубоко внутри Том, он снова целовал её — его рот двигался против её рта в пылком желании. Она ненавидела, насколько мягкими были его губы. Она ненавидела, как его рука двигалась к её груди, как указательный и средний пальцы ленивыми кругами тёрли её сосок. Она ненавидела, как жжение утихало, когда её тело сдавалось, привыкая к чужеродному вторжению, приспосабливаясь к его внушительному размеру. Она ненавидела, как он, казалось, знал, когда именно боль утихает до тупой тянущей боли, — потому что именно тогда его рука скользнула с её груди к её клитору. Она ненавидела, как он выжимал из неё влагу, как кружил пальцами, пока её лоно не начинало пульсировать, пока не зарождалась потребность — как бы сильно она ни пыталась её подавить. А затем Том начал медленно двигаться — в том же ритме, в котором он продолжал кружить и ласкать её клитор, — и Гермиона не смогла сдержать стона, потому что почему-то это не ощущалось так, будто её разрывают на семь частей. Нет, это было приглушённо и глубоко, нарастало, как оперное крещендо. Это было то, чего она никогда не чувствовала прежде, потому что каким-то образом осквернение превратилось в близость. Член Тома был в её заднице — там, откуда выходят отходы, — и каким-то образом боль превратилась в удовольствие. Том начал двигаться быстрее, сильнее, глубже — и вскоре снова сдвинулся, оторвался от её губ, поднялся на колени, сжав её бёдра так, чтобы приподнять их — идеально выровняв. Довольно скоро он уже трахал её как следует — рыча и стеная, пока его яйца шлёпали по её ягодицам. Если бы у Гермионы ещё оставались слёзы, она бы заплакала — потому что это было слишком… Слишком. Она не узнавала похотливые звуки, вырывающиеся из неё; не осознавала, как её грудь подпрыгивает при каждом толчке бёдер Тома. Её клитор снова стимулировали — только на этот раз не нежно и чужеродно, а грубо и знакомо: нажимая на все нужные нервные окончания, двигаясь с точно верным давлением и ритмом. И она была близко, так, так, блядь, близко и… Глаза Гермионы распахнулись — как это возможно, если она чувствует, как ногти Тома всё ещё впиваются ей в бёдра? Этого не может быть, не может быть, не может… Она трогала себя сама. Гермиона с ужасом смотрела, как её собственные пальцы двигаются по клитору — умело, в погоне за надвигающимся финалом. Она смотрела, как член Тома вколачивается в её задницу — быстрее и быстрее, сильнее и сильнее. Затем она подняла взгляд на Тома — и увидела, что он смотрит прямо на неё. С выражением голода, преданности и желания, вырезанным на его лице. И это стало её гибелью. Оргазм Гермионы был взрывным — словно кто-то разрезал её кожу, заложил бомбу глубоко в плоть и детонировал в момент экстаза. Она закричала — потерянно, смутно, бессвязно, извиваясь в агонии — мышцы трепещут и трясутся не от страха, а от удовольствия, перетекающего в боль. Она чувствовала, как Том глубоко входит в неё, слышала его глубокий, грудной стон, ощущала, как жар и влага изливаются из него внутрь неё. Том застонал ещё раз, а затем рухнул на неё — головой в изгиб её плеча, горячим дыханием в её шею. Если бы у Гермионы ещё оставались слёзы, она бы заплакала. Как она могла? Как она могла? Гермиона дрожала, изо всех сил игнорируя тяжело дышащего на ней Тома, глядя вверх. Взгляд затуманился, пот с её лба стекал в ресницы, но она всё ещё видела — бледные, прилипшие к потолку… Звёзды.