Ты выглядишь также, как она

В каждой истории есть пять частей: экспозиция, завязка, кульминация, развязка и заключение. Вы говорите, что любите их все одинаково, но вы знаете, какая у вас любимая. Вы говорите, что дело не в пункте назначения, а в пути, но вы знаете, что это ложь. Потому что в моей истории пять частей — а вас интересует только одна. Итак, давайте начнём. Давайте начнём с конца.

***

Первое, что я заметила: Том не знал, куда деть руки. Когда я отстранилась от него, Том уставился на меня пустым взглядом — бесстрастным и защитным. Он сунул руки в карманы. Затем вынул их. Он скрестил руки. Затем разомкнул их и позволил висеть вдоль тела. Мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Между нами — только тишина. Я не слышала генеральского голоса или какого-то другого, болтающего с Драко, который хотел только одного — увидеть человека, которого когда-то называл своим любимым дядей. Я не видела Цисси и Люциуса в другом углу, тихо разговаривающих с одним из врачей, которые лечили Тома с тех пор, как его нашли. Я слышала только дыхание Тома. Видела только лицо Тома. Он был таким, таким худым. Глаза впали, щёки ввалились, фигура — измождённая, иссушенная. Но я всё равно узнала его. Одиннадцать лет — и я всё равно узнала его. Я запомнила его черты, чтобы никогда не забыть, как он выглядит. Затем губы Тома дрогнули в слабой улыбке, и он снова сунул руки в карманы. — Здравствуй, — мягко сказал он. — Беллатриса.

***

Есть история о женщине, которая ждала мужа двадцать лет. Её преподают в каждом классе. Мужчина в этой истории тот — чьё имя стало синонимом слова «странствие», а женщина воплощала в себе добродетели верности, преданности и лояльности. Говорят, когда Одиссей вернулся домой, Пенелопа не узнала его по виду — он так изменился, так постарел. Вместо этого она устроила ему испытания, чтобы доказать, что он действительно тот, за кого себя выдаёт. И когда он прошёл эти испытания, она склонила голову, распахнула объятия и раздвинула ноги — словно все эти годы разлуки ничего не значили. Раньше я гадала, какова была её история. Я думала: неужели она ждала так долго только из-за верности мужу? Её отказ сотням женихов, которые приходили свататься, был потому, что без мужа она была царицей. Без мужчины у неё была власть. Я не думала о том, каково ему было — узнать человека по виду, но не быть им узнанным. Я не думала о том, что случилось бы, если бы он провалил её испытания. Изгнали бы его с той самой земли, которую он называл домом, и от трона, который по праву принадлежал ему? Или она прикончила бы его мечом — за то, что посмел притворяться не тем, кем был?

***

Я знала, что возвращение Тома будет нелёгким, но не совсем понимала, насколько трудным оно окажется на самом деле. Я не понимала, почему он не счастлив — ведь он свободен, он дома, он со мной. Я не знала, что каждый день будет похож на экзамен — где я проваливаюсь, если отвечаю хотя бы на один вопрос неправильно. А я никогда не сдавала хорошо экзамены. Я не знала, как учиться, потому что весь мир и так был у моих ног. Но что важнее — я не знала, как меняться, потому что мир всегда менялся для меня. Он хотел, чтобы я была мягкой, но кто я без своего темперамента? Он хотел, чтобы я была терпеливой, но кто я без своей привычки прыгать, не глядя? Он хотел, чтобы я была тихой, но кто я без своего голоса?

***

Первый раз, когда Том ударил меня, это была не его вина. Это была моя. Я никогда не думала, что способна напугать Тома, но это случилось через два дня после его возвращения. Я увезла его в дом, который когда-то принадлежал моей семье, а теперь был моим, — в глушь Йоркширских болот. Врачи сказали мне, что лучше всего поместить его в место, которое ему знакомо, и хотя мне хотелось бы, чтобы у нас по-прежнему была квартира, которую мы снимали одиннадцать лет назад, это была лучшая альтернатива, пока я не найду другое решение. Я была с ним на кухне, собираясь вскипятить воду в чайнике. Я щёлкнула зажигалкой на плите — газ зашипел, прежде чем вспыхнуло оранжево-синее пламя. То, что случилось дальше, врезалось в мою память навсегда. Том закричал — словно от боли, схватился за грудь, задыхаясь и хватая ртом воздух, а затем упал на колени. Я стояла, сначала ошеломлённая, глядя на дрожащее крушение перед собой, не узнавая этого зрелища. Затем я опустилась рядом с ним на колени, зашептала, снова и снова повторяя, что он в безопасности, — но я сделала что-то не так, потому что оставила пламя гореть. Я сделала что-то не так, потому что положила руку ему на спину — в утешение. И я сделала что-то не так, потому что назвала его по имени: Том. Я не видела, как летит его рука — только почувствовала удар тыльной стороной ладони по щеке. Я не слышала своего крика — только его шипение: чтобы я никогда, никогда больше не называла его этим именем. Нет, теперь у него было другое имя, но и его я тоже не могла произносить. С этого дня он стал для меня безымянным. Тогда я поняла: если бы время было звуком, эти одиннадцать лет никогда не смолкли бы. Они бы отдавались эхом. И я бы его слышала.

***

Знаешь, что такое разбитое сердце? «Скажи мне, что случилось». Знаешь, каков его вкус? «Я могу не понимать, но я могу слушать». Знаешь, как оно выглядит? «Я здесь, пожалуйста, просто поговори со мной». Знаешь, как оно звучит? «Я хочу, чтобы ты лёг в постель». Знаешь, чем оно пахнет? «Я хочу, чтобы ты обнял меня». Знаешь, каково оно на ощупь? «Я хочу, чтобы ты любил меня». «Я хочу, чтобы ты любил меня, как раньше». «Я хочу, чтобы ты любил меня так же сильно, как я люблю тебя». Я никогда не думала, что стану женщиной, которая будет винить себя за насилие, совершённое над ней, — но, наверное, именно это я и делаю. Даже с саваном смерти, разделяющим «тогда» и «сейчас», даже имея в распоряжении целую вечность, мне трудно распутать этот клубок. Потому что для каждой боли, каждой раны, каждого синяка я могла указать на причину и триггер — и ответ всегда был одним и тем же. Я. Беллатриса.

***

Вы все, должно быть, думаете одно и то же. Неужели я в конце концов не сбежала от человека, который был моим мужем? Неужели я не бежала от его холодности и жестокости? Неужели кто-то вроде меня — с моими связями, моей семьёй, моим происхождением, моим богатством, моей поддержкой, моей силой, моей властью — остался бы? Но разве я не говорила вам раньше? Даже после того, как меня жалили, я всегда возвращалась к озеру. И разве я не дала вам подсказку? Как я могла бросить человека, которого сокрушила бы потеря меня сильнее, чем моя смерть? Как я могла попрощаться с человеком, который только что вернулся из такого ужаса, который мне никогда не понять? Как я могла уйти от человека, которого любила больше, чем весь мир?

***

Я не виню вас, если вы думаете, что я что-то скрываю, — я вижу, что мои слова раскрывают лишь малую часть большей истории. Я признаю, что храню секреты, и я никогда не утверждала, что я честный человек. На самом деле, лгать для меня так же естественно, как дышать. Но это моя история, и только вам решать — верить ли в неё. Это моя правда, и поскольку это моя правда — значит, это правда. Правда в том, что мы переехали обратно в Лондон — потому что там практиковали лучшие врачи, лечащие посттравматическое стрессовое расстройство. Правда в том, что я купила дом детства Тома для нас — потому что ему нужна была эта теснота и эта привычность. Правда в том, что я люблю ездить поздно ночью — когда дороги пусты, звёзды высоко в небе, мерцают, и на небе ни облачка. Правда в том, что смерть приходит внезапно и неожиданно — и к ней невозможно подготовиться. Правда в том, что я никогда не видела ту машину. В одно мгновение я смотрела на светофор, ожидая зелёного, мои глаза покраснели и слезились после того, как я снова сделала что-то не так в глазах Тома. А в следующее… Визг тормозов. Хруст металла. Боль удара. Агония неподвижности. Запах бензина. Жар пламени.

***

Дети кричат, когда приходят в этот мир. Звёзды сгорают. Наверное, это было справедливым, что я уходила из него с криком и в огне. Наверное, это была судьба.