Ты выглядишь также, как она

Дышать получалось инстинктивно. Глубокий вдох, приносящий кислород, и долгий выдох, избавляющий от него, — вещи, которые невозможно контролировать, даже если очень стараться. Смерть была абсолютно естественным процессом, на которое способно тело, и всё же оно сопротивлялось пустоте забвения, боролось с неизбежностью неведомого. Но почему-то Гермиона не могла дышать. На фоне орала сигнализация, но её заглушал звон в ушах. Серебристо-серый цвет перед глазами превратился в размытую дымку. Разум кричал, требуя вдоха, требуя выдоха, но она не могла дышать. Она не могла дышать. Она не могла дышать. — Гермиона? Гермиона. Гермиона, Гермиона, Гермиона. Три месяца без единой живой души — и в тот единственный раз, когда Том исчез на целый день без какого-либо вероятного объяснения, которое она могла бы придумать, Драко Малфой был здесь, называл её по имени, в особняке посреди глуши. Тот самый человек, который изначально отправил её к дому Тома. Тот самый человек, который однажды прошептал ей на ухо, что она выглядит также, как одна его знакомая. Она не доверяла этому. Не хотела доверять. Не могла доверять. Гермиона попятилась назад и издала тихий вскрик, когда её спина врезалась в стену. В тот же миг дыхание вернулось к ней в полной мере, и она задышала, втягивая воздух так, словно это был её последний шанс. — Драко, — раздался нетерпеливый голос. — Драко, сигнализация. Ты говорил, что знаешь код. — Если мы не уезжаем, нужно торопиться, — сказал другой приглушённым тоном. Там были… …другие люди? Гермиона моргнула, и медленно, но верно, пелена рассеялась, явив две другие фигуры — коренастые, крупные. Было в них что-то смутно знакомое — слабое, щекочущее края памяти. — Идите первыми, — приказал Драко. — Сейф за одной из картин в кабинете моего деда. — А если его там нет? — тихо спросил первый голос. — Почему это его там нет? Второй голос ответил напряжённо: — Ну, твоя тётушка якобы дала тебе код от этого места, но, очевидно… — Коды можно менять, Гойл, — отрезал Драко. — Сейф, встроенный в стену, сдвинуть немного сложнее. Он будет там, Крэбб. Идите. Гермиона едва осознала, как двое мужчин, несущих что-то похожее на кувалды, пронеслись мимо неё; едва слышала тяжёлые шаги, грохочущие по лестнице, — эти удары контрастировали с визгом всё ещё звучащей сигнализации. Нет, она смотрела на Драко, чьи брови нахмурились, когда он снова перевёл внимание на неё. — Какого чёрта ты здесь делаешь, Гермиона? — спросил он. — Ты — последний человек, которого я ожидал здесь увидеть. Гермиона с трудом сглотнула. — Я м-могу спросить т-тебя о т-том же, — сипло ответила она. Чудо, что её голосовые связки вообще работали. — Это дом моей тёти. — Драко слегка нахмурился. — Был дом моей тёти, — поправил он, и его хмурый взгляд стал ещё глубже. — Но ты… ты должна быть в походе в Аргентине. С Роном и тем другим парнем. Что за… Аргентина? Драко смотрел на неё с выражением, которого она не могла прочесть; она заерзала под тяжестью его взгляда. Она привыкла, когда на неё смотрели — иногда часами напролёт, — но Драко смотрел на неё совсем иначе, чем Том. С Драко она чувствовала себя букашкой под лупой — анатомированной и препарированной, хотя нож ещё даже не коснулся её кожи. — Гермиона, — тихо сказал Драко. — Что ты здесь делаешь? Гермиона задрожала, а затем яростно замотала головой. Нет, это ловушка, испытание, план заставить её сделать и сказать то, чего не следует. Не было никакой другой причины, никакого иного объяснения тому, что он здесь. — Где Рон? — резко спросил он. Гермиона вздрогнула — перед глазами внезапно возник образ, который она похоронила давным-давно. Рон с дырой в груди, кровь сочится по бокам, выражение лица — пустое, безжизненное. — Гермиона, скажи мне, какого чёрта происходит. Она задрожала сильнее и обхватила себя руками за грудь. — Это он тебя послал, да? — прошептала она. — …Кто послал? Гермиона зажмурилась и покачала головой. — Я не хочу играть в эту и-игру, — хрипло сказала она. — Можешь п-перестать притворяться. Скажи ему, что я сожалею. Скажи ему, чтобы он просто вернулся домой. Скажи ему, что я… я с-скучаю по нему. Глухой удар разорвал воздух, затем ещё, и ещё один— добавляясь к неистовому хаосу звуков. Часть её мозга узнала шум — закалённая сталь, жёстко встречающаяся с деревом и штукатуркой. Часть её мозга поняла: те двое — Крэбб и Гойл — крушат стену. Чьи-то руки крепко сжали её плечи, но Гермиона всё равно не открывала глаз. — Рон не в Патагонии, так ведь? — резко спросил Драко. — Он там? «Это ловушка». «Это испытание». «Это западня». — Что, чёрт возьми, сделал Том? Что он сделал? При звуке его имени Гермиона медленно открыла глаза — и увидела, что глаза Драко широко распахнуты и безумны, его щёки раскраснелись. — Пожалуйста, — прошептала она. Глаза влажные, стеклянные, полные слёз, которые, она была уверена, вот-вот хлынут. «Пожалуйста, прекрати». «Пожалуйста, помоги». «Пожалуйста». — Я знал, что он чёртов монстр, — прошипел Драко. — Я, блядь, знал это. — Затем он переместил руки вниз, с плеч, и крепко сжал её за руку. — Пошли. Я вытаскиваю тебя отсюда. «Это ловушка». «Это испытание». «Это западня». Том наблюдал, Гермиона знала это. Она была уверена: камеры покрывают каждый дюйм этого места — скрытые, тайные, подглядывающие и следящие. Том хотел бы, чтобы она боролась, сопротивлялась, остановила этого человека, который забирает её у него. Он хотел бы, чтобы она оторвала эти пальцы, толкнула его в грудь изо всех сил, вцепилась в глаза, которые посмели смотреть на неё. Драко дёрнул её за руку, потянув к двери, и Гермиона закричала, упёршись ногами, вкопавшись каблуками. — Нет! — заорала она, сопротивляясь, свободной рукой пытаясь оттолкнуть хватку Драко. — Нет, я не пойду! Я не хочу идти! — Прекрати этот театр со стокгольмским синдромом! — закричал Драко. — Я пытаюсь тебе помочь. «Это ловушка». «Это испытание». «Это западня». Если она поверит — это разрушит всё. Если она пойдёт с Драко, это сокрушит доверие, которое она строила с Томом месяцами; ту надежду, что закипела и созрела в тот миг, когда она увидела, как быстро покорился Живоглоту. Всё это — чтобы он наконец выпустил её из дома вместе с собой, чтобы исследовать тот городок, куда он ездит, чтобы быть среди людей. Она знала, как это будет, уже всё спланировала в голове. В первый раз, когда Том выпустит её, его глаза будут прикованы к каждому её движению. Он будет парить рядом, не давая ни единого шанса побыть одной или поговорить с другими. Так же будет и во второй раз. И в третий. И во все последующие. Пока он не станет самоуверенным. Пока не оступится, не упустит, не забудет, что она никогда и не была его. Пока не ослабит бдительность. Всё, что потребуется, — ловкость рук, записка, спрятанная в салфетке, хоть что-то, чтобы хоть один человек вызвал власти. — Если бы ты хотел мне помочь, ты бы вызвал полицию! — закричала Гермиона. — Я не пойду с тобой, я не брошу Тома, я не… Пощёчина была не настолько сильной, чтобы оставить синяк, но достаточной, чтобы обжечь. Прежде чем Гермиона успела опомниться от удара или даже осознать, что он ударил её, Драко сильно схватил её за подбородок, впившись пальцами в её щёки. — Я не могу вызвать полицию, потому что тут нет связи, — прорычал он. — Я не с Томом заодно, я у него ворую. Я забираю вещи, которые не принадлежат ему. — Его хватка на её лице стала крепче. — Я понятия не имею, через что ты прошла, Гермиона, но надеюсь, ты расскажешь полиции, когда мы выберемся отсюда к чёртовой матери. А это будет гораздо проще, если ты перестанешь со мной бороться. «Это ловушка». «Это испытание». «Это западня». Но… что, если нет? Том никогда бы не позволил кому-то причинить ей боль. Что, если… Что, если… Гермиона сильно задрожала, чувствуя, как искра надежды загорается в груди. — Доказательства, — прошептала она дрожащим голосом. — Докажи. Глаза Драко сузились, и секунду спустя он отпустил её подбородок и руку, чтобы залезть в карман и вытащить гладкий телефон. Он провёл большим пальцем вверх — и сунул его в её раскрытую ладонь. Гермиона смотрела в неверии на устройство, лежащее на её ладони: разблокированное, экран светится — ярко и заманчиво. Сколько раз она мечтала снова держать такой в руках? Как часто она грезила о том, чтобы наткнуться на телефон Тома — где бы он ни был, где бы он его ни хранил? Её взгляд метнулся в правый верхний угол — и Драко был прав: ни полос, ни сигнала, ничего. Даже символа SOS не было — того, что означал бы возможность экстренных звонков. Они были в мёртвой зоне. Ничто, кроме прямой связи со спутником, не соединило бы её с полицией. — Открой мои сообщения с Роном, — приказал Драко. — Этого будет достаточное доказательство? Дрожащими пальцами Гермиона нажала на иконку чата и… Вот оно. Десятки сообщений и даже фотографии неровного ландшафта Эль-Чальтена между Драко и «Роном» с временными метками, которые, она была уверена, невозможно подделать. Она нажала на контакт, чтобы убедиться, что это действительно номер Рона и… Вот оно. Губы Гермионы сильно задрожали, сердце забилось сильнее, в ушах зазвенело. Это была не ловушка. Это было не испытание. Это была не западня. Это было по-настоящему. Телефон выскользнул из её пальцев и звякнул об пол. — О боже, — выдохнула Гермиона, и слёзы хлынули потоком. — О боже, о боже, о боже, — застонала она, всхлипывая, рыдая. — Драко. Драко, Драко, я… Рука Драко сжала её запястье, как тиски. — Посадим тебя в машину, — сказал он грубо. — Уедем, как только Крэбб и Гойл вытащат сейф. У нас нет времени его вскрывать. Она шмыгнула, вытирая стекающую из носа слизь, кивнула и двинулась с Драко; её ноги автоматически следовали за его шагами — пока она не замерла и не остановилась. Драко остановился вместе с ней; на его лице явно читалось разочарование. — Что теперь? Но Гермиона не могла его слышать — потому что то, что было фоновым шумом, отключённым перед лицом прибытия спасителя или предателя, теперь стало единственным, что она слышала. Сигнализация. Пронзительная, визгливая сирена, разрывающая всё поместье. Внезапная сигнализация. Пугающе громкая сигнализация. Она посмотрела себе под ноги — и увидела… Ничего. Ни следа оранжевой шерсти на её одежде. — Живоглотик? — позвала Гермиона, мотая головой взад-вперёд по прихожей. — Живоглот? — позвала она ещё громче, вырываясь из рук протестующего Драко и бросаясь влево, всматриваясь в коридор. Его там не было. Конечно, его там не будет. Он не просто ненавидел громкие звуки — он их боялся. И когда настоящий страх овладевал им, он прятался. В Лондоне было только одно место, куда он убегал, но здесь… Здесь… Здесь Том оставлял каждую дверь в каждую возможную комнату открытой — потому что Глотик любил бродить и исследовать. Здесь было слишком много убежищ, что и не сосчитаешь. Сердце Гермионы бешено колотилось в груди; ужас, о существовании которого она не знала, расселся где-то внутри, расходясь рябью по всему телу. — Живоглот?! — закричала она, бросаясь в коридор. — Гермиона! Вернись! — прорычал Драко, но она проигнорировала его, кинулась в первую же открытую комнату и заметалась по стенам в поисках выключателя. Удар! Удар! Удар! Стук кувалды по штукатурке стены. Она нашла выключатель, щёлкнула им вверх, бросилась вперёд на пол и отчаянно склонила голову, пытаясь заглянуть под мебель: — Живоглот?! Грохот! Грохот! Грохот! Удар сейфа из углеродистой стали, вырванного из стены, падающего на пол. Его не было в этой комнате. Гермиона вскочила и бросилась в комнату напротив, проделывая то же самое. Др-р-р-рынь! Др-р-р-рынь! Др-р-р-рынь! Бесконечная сигнализация — высокий, неотложный, раздирающий звук, эхо которого разносится по потолкам. — Живоглот?! — завопила она. Ничего. Она вскочила на ноги и вылетела в дверной проём — только чтобы врезаться прямо в Драко. Гермиона пошатнулась от удара, колени подогнулись, и он протянул руку, чтобы её поддержать. — Гермиона… — Живоглот, — закричала она, перебивая то, что собирался сказать Драко. — Гермиона, мы уезжаем. Сейф у нас. — Нет, наш, то есть мой… мой кот. Я… я не могу найти своего кота, — прорыдала она. — Том, без сомнения, уже едет сюда, и нам нужно уезжать. — Я не могу уехать без моего кота! — завопила она. — К чёрту твоего кота! — прорычал Драко. — Мы уезжаем! — Нет! Мне нужно проверить все комнаты! Мне нужно проверить… Не успела она опомниться, как Драко поднял её на плечо. Её руки безвольно повисли, голова застучала о его спину, и Гермиона закричала. Она закричала, потому что в последний раз, когда она была в таком положении, Том волок её по улице, чтобы затащить обратно в дом в Литтл-Хэнглтоне. Она кричала, сопротивлялась, боролась, колотила кулаками по пояснице Драко, брыкалась ногами — так же, как и с Томом. И результат был тем же самым. Она боролась с неумолимой, неподвижной силой, которая не собиралась ни слушать, ни отступать. Гермиону не волновало, что она знает: у Драко были лучшие намерения. Потому что правда заключалась в том, что она никогда не хотела уходить именно так — внезапно, драматично, без подготовки и плана. Она всегда думала, что будет знать, когда наступит её последний день в этой золочёной клетке особняка. Она всегда думала, что сможет попрощаться. Потому что глубоко внутри, в том месте, чьё существование она не любила признавать, это место заслуживало прощания. Она попрощается с уютом и чудом, которым была библиотека — с первыми изданиями всех классиков, какие только могли существовать. Она в последний раз посмотрит на звёзды в обсерватории, которую любила называть астрономической башней, глядя в телескоп и любуясь созвездиями, украшающими ночное небо. Она проведёт пальцами по рамам бесценных картин, которые теперь узнавала, листая книги об искусстве в коллекции Тома: Ротко, Поллок, де Кунинг. Она даже поцелует Тома в последний раз. Сладко, нежно и с горечью — так, чтобы стоило запомнить. Потому что когда-то она мечтала жить в таком месте. Когда-то только этого она и хотела.

***

— Разворачивайся, — потребовала Гермиона. — Нет, — резко сказал Драко. Они неслись на полной скорости; особняк Тома становился всё меньше и меньше. Однорядная дорога впереди освещалась только двумя фарами. Человек по имени Гойл сидел за рулём, Крэбб — рядом с ней и подозрительно косился на неё; Драко сидел на пассажирском сиденье, его плечи были напряжены, глаза устремлены прямо вперёд. — Я хочу вернуться за моим котом. — Нет. — Ты похищаешь меня, знаешь? — Очень смешно, — прорычал он. Гермиона снова дёрнула ручку двери — сильнее, хотя знала, что на ней стоит детский замок. Она отстегнула ремень и бросилась к другой двери — той, что рядом с Крэббом, — но он только хмыкнул и оттолкнул её. — Ты перестанешь это делать?! — рявкнул Драко, оборачиваясь к ней. — С чего бы? Ты же можешь меня похитить! — закричала она. — Откуда мне знать, что это не просто какой-то… какой-то территориальный спор и меня просто передают из рук в руки как пленницу, к… — Территориальный спор?! — Я не знаю! — завизжала она. — Я не знаю, откуда ты знаешь Тома, я не знаю, зачем ты отправил Рона, Гарри и меня к нему! Это из-за тебя я здесь, это из-за тебя они мертвы! Выражение лица Драко стало холодным. — Мертвы. Так он убийца, — процедил он сквозь зубы. — Я, блядь, это знал. — ТЫ ЗНАЛ?! — завопила она. — И не подумал, ну, я не знаю, ПРЕДУПРЕДИТЬ нас?! Прежде чем отправить к нему на кражу?! — Я подозревал, но не был уверен. И я сказал Рону быть осторожным. — Осторожным? Драко бросил на неё мрачный взгляд. — Да, — сплюнул он. — Осторожным. Он, по сути, мой дядя. Моя тётя умерла при весьма подозрительных обстоятельствах после того, как обновила завещание, которое, предположительно, оставляло всё ему. Всё её состояние, всю её недвижимость, каждую последнюю семейную реликвию. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Его тётя. Его тётя была… Его тётя была Беллатрисой? — Думал ли я, что вы трое будете настолько глупыми, чтобы попасться? Думал ли я, что он окажется настолько психом, чтобы похитить совершенно незнакомого человека, убить кого-то и притворяться, что этот человек — это она? — прорычал он. — Нет, не думал. Так что заткнись, блядь, и перестань орать. Прибереги голос для полиции. Гермиона почувствовала, как капля пота стекает по виску. «Моя тётя умерла при весьма подозрительных обстоятельствах». Неужели она своими действиями ненамеренно настроила всю семью Тома против него? Неужели она стала причиной его изоляции, его одиночества в горе и боли? Что подумал бы Драко, если бы узнал, что настоящий убийца его тёти сидит с ним в одной машине? Она отбросила эти мысли. — Разворачивайся, Драко! — закричала Гермиона. — Мы возвращаемся! — Я не буду рисковать своей жизнью из-за грёбаного кота! — закричал Драко в ответ. — Мы не развернёмся… — Драко! — закричал Гойл. — Что такое? — рявкнул Драко, резко поворачивая голову к мужчине, — а затем заметно напрягся. Гермиона проследила за его взглядом и… Вот оно. Вот оно. Фары вдалеке, приближающиеся всё ближе и ближе с какой-то смертоносной скоростью. Там мог быть только один человек. — О чёрт, — жалобно выдохнула Гермиона. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она отчаянно посмотрела в боковые окна — только деревья по обеим сторонам дороги. Никакого выхода, никакой другой полосы, никакого альтернативного пути. Только вперёд… …или назад. Чёрт. Надежды не было. Больше. Ей нужно было выйти из этой машины. Как-то убедить Тома, что её забрали против воли. И, возможно, он поверит. Сознание Гермионы лихорадочно работало: если и была запись (а она была уверена, что есть), Том увидит только, как Гермиона отступает от Драко, как Драко бьёт её по лицу, как она вырывается от него, как она борется, когда он поднимает её и уносит на плече. Она найдёт объяснение, почему смотрела в его телефон или искала Живоглота. Она разберётся. Но что ей нужно было сейчас — так это выйти из этой грёбаной машины. — БЛЯДЬ! — закричала она, отчаянно дёргая ручку двери снова, словно её открытие освободило бы её от этого безумного импровизированного побега, который устроил Драко. — Остановитесь и выпустите меня! Выпустите меня, блядь! Драко проигнорировал её, вместо этого повернув голову к Гойлу. — Продолжай ехать, — прорычал он. — Жми на газ. Гойл с тревогой взглянул на него. — Что? — Делай, как я сказал. — Драко… — Он свернёт. Не сбавляй скорость. — Нас больше, Драко, — подал голос Крэбб. Его рука потянулась к поясу, и Гермиона поклялась, что увидела блеск металла, проблеск рукоятки пистолета. — Мы можем остановиться и подождать, пока он подойдёт к нам. — Нет, — резко сказал Драко. — Он опасен. Продолжай ехать. Итак, это был гениальный план Драко? Продолжать нестись по этой дороге, играя в «гонки со смертью» с человеком, которому нечего терять и который, скорее всего, предусмотрел именно такой сценарий? Разве не это говорил Том? Что он продумал каждую возможность побега — и у него есть план на каждую из них? Гермиона отчаянно дёрнула ручку двери, тщетно пытаясь её открыть, и лихорадочно нажала кнопку спуска стекла — прежде чем наконец смирилась, что не выйдет ни то, ни другое. Она подняла локоть и изо всех сил ударила им по стеклу. Гермиона вскрикнула, схватившись за левый локоть, — от удара по телу разлилась сокрушительная, раскалённая боль; на глазах выступили слёзы. Драко быстро оглянулся, затем нахмурился и снова перевёл внимание на фары, приближающиеся всё ближе и ближе. Гермиона стиснула зубы, борясь с болью, позволив адреналину и тревоге завладеть её сознанием. Она снова была в тюрьме, в клетке, — только на этот раз клетка была сделана из металла и стекла, а не из золота. Она должна была уйти. Её взгляд метался, прежде чем остановиться на Крэббе. Она должна была уйти — и только тогда она поняла, что есть один выход: ключи к её освобождению пристёгнуты к поясу мужчины, сидящего с ней рядом. Гермиона сделала глубокий, успокаивающий вдох — и затем начала двигаться. Она бросилась к двери, как и в прошлый раз. И как тогда, когда Крэбб оттолкнул её, он поднял обе руки, чтобы схватить её. Гермиона извернулась в тесном пространстве, позволяя его рукам толкнуть её в грудь, и с ловкостью и проворством того, кто мастерски вытаскивает бумажники из карманов и часы с запястий, потянулась. Всё произошло так быстро. Одно мгновение она боролась с мужчиной вдвое больше себя. В следующее — она отстранилась от него с его же пистолетом в руке. — ОСТАНОВИТЕ МАШИНУ, ИЛИ Я СТРЕЛЯЮ! — закричала Гермиона, наводя его прямо на Крэбба. Он медленно моргал, глядя на дуло, направленное на него, в полном неверии. Его собственные руки тянулись к поясу, ощупывая пустое место, где только что был пистолет. — Я ВЫСТРЕЛЮ В НЕГО! Гойл повернул голову назад и выругался сквозь зубы. — Какого.. — Нет, — прорычал Драко. — Продолжай ехать. Она блефует. — Это не блеф, — прошипела Гермиона. Но это был блеф, не так ли? Её рука дрожала, она смотрела на человека, которого едва знала; на человека, который не сделал ничего, кроме того, что помешал ей выброситься из машины, несущейся неизвестно с какой скоростью по гравийной дороге. Гермиона с отчаянием взглянула в переднее окно, вздрагивая и трясясь, когда фары подбирались всё ближе и ближе. Она должна была выбраться отсюда. И даже если не получится, она должна была показать, что пыталась. Гермиона развернулась, навела пистолет на боковое окно — и, секунду поколебавшись, приготовилась и… Нажала на спусковой крючок. Она осознала свою ошибку только тогда, когда стекло разлетелось и порыв ветра вогнал осколки прямо ей в лицо. Она осознала свою ошибку только тогда, когда услышала ГРОХОТ, пронзивший барабанные перепонки. Она осознала свою ошибку только тогда, когда услышала высокий, скулящий звук и почувствовала резкий рывок и толчок машины. Одно мгновение она смотрела, как силуэты деревьев проносятся размытой лентой. В следующее — она… Крутилась.

***

Всё болело. Гермиона застонала, схватившись за голову, поморщившись от боли в локте, от того, что всё тело ныло, словно её только что сбил грузовик. Её руки коснулись чего-то мокрого и липкого, натекшего под голову, и она поняла: это её собственная кровь, сочащаяся из глубокой раны на виске и дюжины мелких порезов на лице. Всё было в тумане. Гермиона изо всех сил пыталась думать, вспомнить, что случилось, но всякий раз, когда она тянулась к воспоминанию, оно ускользало. Всё, что она могла ухватить, — это образы, вспышки ощущений. Разбитое стекло. Кружащиеся деревья. Глухой удар столкновения. Её голова, врезавшаяся во что-то. Кое-что начинало возвращаться маленькими вспышками. Она… она откуда-то уезжала. Откуда-то. От кого-то. Мутная пелена перед глазами Гермионы начала медленно рассеиваться, и она увидела то, что открылось перед ней. Она была в машине — распластанная на заднем сиденье. Стёкла были разбиты, бок машины смят о то, что выглядело как ствол дерева. «Crash detected», — забибикал автоматический голос из треснутого экрана, прикреплённого к едва держащейся в панели приборов искореженной магнитоле. «Crash detected». Гермиона снова моргнула. Она попала в аварию. Как… Как она… Гермиона вздрогнула, когда воздух пронзили громкие, резкие, пронзительные звуки — снова и снова, гораздо ближе, чем ей хотелось бы, гораздо, гораздо ближе. Дун! Дун! Дун! Это были… выстрелы? Гермиона жалобно всхлипнула, разрываясь между попыткой сесть и желанием остаться лежать, наполовину поддавшись искушению закрыть глаза. Может быть, если она заснёт, то проснётся утром, и всё это окажется сном. Может быть, если она соскользнёт обратно в уютное забытьё, ей не придётся гадать, как она оказалась в таком положении. Или, может быть… Может быть, ей нужно было двигаться. Что-то подсказывало ей, что нужно двигаться, уходить, быть как можно дальше от выстрелов. Гермиона застонала, таща себя к открытой двери, используя силу в руках, чтобы подтянуться к краю. Она вывалилась наружу, кубарем покатилась, кряхтя, когда ударилась о землю — сначала бедром. Она попыталась подняться на ноги, но быстро передумала. Если стреляют, нужно держаться низко. Она медленно подняла голову, шипя от того, как шея протестующе заныла от напряжения, пытаясь найти укрытие, но в темноте она различала только траву и камни. Всё равно она двинулась вперёд, ползком, движимая исключительно инстинктом — идти, идти, идти, бежать от любой опасности, которая существовала раньше. Но далеко она не уползла. Гермиона вскрикнула, почувствовав, как что-то сильно надавило ей на спину, прижимая к месту, вталкивая грудь глубже в землю. — О нет, не так быстро, — прошипел голос. — Даже не смей. Она… Она узнала этот голос. Она узнала этот голос. Гермиона жалобно всхлипнула и повернула голову, чтобы посмотреть назад. Мужчина был высоким, темноволосым, кожа бледная в лунном свете, пистолет в его руке поблёскивал в звёздном свете. Глаза были смоляно-чёрными, лицо искажено выражением, которое она могла описать только как смесь ярости и опустошения. Она узнала это лицо. Она узнала это лицо. Мужчина грубо перевернул её на спину — той же ногой, которой прижимал к земле. — Ты ушла от него! — закричал он. — Ты ушла от него! Гермиона открыла рот, язык чуть не спросил «от кого?» — потому что она, хоть убей, не могла выудить эту деталь из своего сознания, но прежде чем она успела осознать, что это ужасная идея, мужчина пнул её — сильно, прямо в живот. Воздух вылетел из лёгких Гермионы, она вскрикнула, инстинктивно сворачиваясь в клубок. Мужчина упал на землю, оседлал её, силой выпрямляя из позы эмбриона, прижимая её бёдра к земле своими ногами. — Ты ушла от меня, — выдавил он срывающимся голосом. — Ты ушла от меня. Гермиона начала рыдать, но как раз когда она собиралась заговорить, сказать ему, что ей жаль, что она не хотела, что она не помнит, что случилось… Всё хлынуло обратно. Том. Том. Том, Том, Том. — Нет, — закричала Гермиона, мотая головой. — Нет, я не уходила, я… Удар по лицу был сильным, сильнее, чем тот, что Драко нанёс ей всего минутами ранее, возможно, сильнее, чем тот, который сам Том нанёс ей в Литтл-Хэнглтоне, хотя она не могла сказать, было ли это потому, что её лицо уже было порезано разбитым стеклом или потому что Том вложил в удар весь свой вес. Гермиона ахнула от соприкосновения, почувствовала, как у неё застучали зубы, ощутила вкус крови, скопившейся во рту. — Ты ушла от меня! — закричал Том. — Не уходила! — закричала Гермиона в ответ. — Они забрали меня, я не хотела уходить, я боролась всё это время! Мы разбились, потому что я пыталась выбраться из… Удар на этот раз пришёлся тыльной стороной его ладони и был ещё сильнее. Гермиона поклялась, что почувствовала, как шатается зуб. Она не знала, треснула ли у неё челюсть. — Ты говоришь мне то, что я хочу слышать, — сплюнул Том. — Ты всегда так делаешь. Всегда, блядь, так делаешь. Всё, что выходит из твоего рта, — грёбаная ложь. — Я не вру! — завопила Гермиона. — Не вру! Ты можешь проверить… Он ударил снова, и Гермиона поклялась, что увидела звёзды за закрытыми веками. — Я не вру! — завыла она. — Я не хотела уходить, зачем бы мне уходить? Зачем мне уходить от Живогло… Слова оборвались в горле — Том приставил дуло своего пистолета к её лбу. — Прекрати, — зашипел он. — Врать. Прекрати врать, Гермиона. Гермиона. Всё её тело задрожало от ужаса — от звука собственного имени на губах Тома, от металлического дула пистолета у её кожи — не холодного, а горячего, горячего, потому что его явно использовали, горячего, потому что было так, так ясно, что случилось с Драко, Гойлом и Крэббом, на кого были направлены выстрелы, которые разрывали воздух. — Мне следовало бы, блядь, убить тебя, — хрипло сказал Том. — Я должен был знать, что ты всё равно попытаешься провернуть что-то подобное. Должен был знать. Всё тело Гермионы затряслось, губа задрожала, лёгкие начали судорожно вздыматься. Это было реально. Это было очень, очень реально. Она открыла рот, чтобы умолять о пощаде, чтобы выпросить хотя бы подобие милосердия или второй шанс, но сдержалась — потому что знала, что это не сработает. Никогда не срабатывало раньше и уж точно не сработает сейчас. Том сказал, что хочет правду, но она только что сказала ему правду, а он отказался её видеть — отверг её в пользу правды, которая уже существовала в его сознании. Его нарратив всегда был правдой, несмотря на все свидетельства обратного, несмотря на то, насколько он был бредовым, несмотря на то, что он был ненастоящим. Правда Тома заключалась в том, что она сбежала при первой же возможности, оставив Живоглота на его милость ради мимолётного шанса на свободу. Его правда заключалась в том, что она больше не Белла, что она никогда не была Беллой, что она никогда не станет Беллой. Его правда заключалась в том, что она — Гермиона. Его правда заключалась в том, что он хотел, чтобы она перестала лгать. Но… почему он хотел, чтобы она перестала лгать? Разве он не должен хотеть, чтобы она приняла эту ложь? Сознание Гермионы лихорадочно заработало, лихорадочно ища ответ. И тут её осенило. Каким-то образом, где-то по пути, для Тома начало сталкиваться то, что было правдой, и то, что было действительностью. Они начали смешиваться, просачиваться друг в друга — и он больше не мог отличить их. Гермиона задумалась: от сколького она отделалась за последние три месяца? Какие её действия не соответствовали тому, что делала Белла, но нравились Тому? Какие фразы срывались с её губ, которые Белла никогда бы не сказала, но Том принимал? Какие мысли она озвучивала, которые Белла никогда бы не осмелилась произнести, но Том принимал как должное? Внезапно всё обрело смысл. Вчерашняя вспышка Тома, то, как он вылетел за дверь, овсяное молоко, рис — всё это, всё. Однажды Гермиона прочитала в статье, что лучшая ложь — та, которая максимально приближена к правде, что в сложных историях всегда есть пробелы, что обман, который по большей части честен, вызывает наибольшее доверие. Том сказал, что хочет правду, но Гермиона даст ему ту ложь, которую он не хотел слышать, но которую ему нужно было услышать, которую он отчаянно хотел услышать. Гермиона даст ему лучшую ложь, которую она когда-либо рассказывала. А правда… правда вывалилась вместе с ложью. — Ты прав, — выдохнула она. — Ты… ты прав, Том. Я ушла. Я ушла. Том издал сдавленный стон и сильнее вдавил пистолет ей в лоб. — Мне следовало бы, блядь, убить тебя. Мне следовало бы это сделать. — Я ушла, потому что знала, что ты никогда не причинишь вреда Живоглоту, — выдохнула Гермиона; её сердце бешено колотилось — это уже едва ли можно было назвать сердцебиением. — Я знала, что ты не причинишь ему вреда с того самого момента, как он начал спать по ночам у тебя на груди. Я знала, что ты не сможешь этого сделать. Больше нет. Рука Тома дрожала. Пистолет дрожал. А Гермиона продолжала, продолжала — потому что должна была, потому что хотела, потому что ей было нужно. — Я ушла, потому что я боялась тебя, — тяжело дыша, проговорила она. — Ты меня пугаешь. Я чувствую, что хожу по яичной скорлупе рядом с тобой, что всё, что я скажу или сделаю, может быть использовано, чтобы причинить мне боль. Я боюсь, что ты причинишь мне боль. Том тяжело дышал, его глаза были почти ошалевшими. — И я ушла потому, что даже несмотря на то, что ты меня пугаешь, я… я люблю тебя, Том. Я люблю тебя, и это пугает меня больше, чем мог когда-либо ты. Его рука замерла. Пистолет замер. Том замер. У Гермионы был один шанс, одна возможность — и она воспользуется ею, даже если это будет последним, что она сделает на земле. И слова — правда, ложь — всё это вывалилось наружу. — Я люблю тебя, потому что ты всегда не забываешь подогреть мои полотенца, когда я принимаю душ, потому что ты знаешь, как я люблю их тёплыми. Я люблю тебя, потому что ты заметил, что мне нравится вкус лука, но не нравится он сам в блюде, поэтому ты находишь время, чтобы его выловить. Я люблю тебя, потому что мне никогда не надоедает разговаривать с тобой в библиотеке, а тебе никогда не надоедает разговаривать со мной, — выпалила она. — Я люблю тебя, потому что ты споришь со мной, когда мне это нужно, и поддерживаешь меня, когда я этого хочу. Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя. Гермиона задержала дыхание, ожидая, что Том уберёт пистолет от её головы, что он рухнет на неё, уткнётся головой в её грудь — как он так часто любил делать. Но Том не сделал ничего из этого. Вместо этого он закрыл глаза. Сжал их так, чтобы не видеть. Тревога, паника, страх, ужас — всё это взорвалось в груди Гермионы. Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Том не мог закрыть глаза. Если он закроет глаза, ему будет легче диссоциировать, легче нажать на курок, легче не смотреть, как её череп разлетается в клочья, легче погасить жизнь, которая была всего лишь идеей, а не человеком. Если он закроет глаза, ему будет легче забыть, что она выглядит также, как она. Гермиона протянула дрожащую руку к его лицу — как можно мягче и нежнее, чтобы не спугнуть его. — Посмотри на меня, — прошептала она, проводя большим пальцем по его скуле. — Посмотри на меня. Его глаза открылись — медленно, неохотно, но они открылись. Они открылись, и его тёмные глаза вглядывались в её собственные. Безумные, но отчаянные; раненые, но тоскующие. Гермиона проигнорировала тот факт, что пистолет всё ещё был нацелен на неё. Она проигнорировала, что мёртвые тела Драко, Крэбба и Гойла, вероятно, находились в нескольких метрах от неё. Она проигнорировала, что чувствует, как липкая кровь из раны на виске скапливается под ней, прилипая к волосам и шее. Ей следовало бы знать, что ей не нужно было рассказывать Тому о своих чувствах. Её эмоции никогда по-настоящему не принимались в расчёт. Её история никогда не была той, что имела значение. Это была его. — Я люблю тебя, потому что ты любишь меня, — прошептала она. — Ты любишь меня. Ты любишь меня. Гермиона не знала, сколько времени прошло. Всё, что она знала, — их глаза впивались друг в друга, не мигая, не отводя взгляда. До тех пор, пока Том не сделал глубокий, прерывистый вдох. До тех пор, пока Том наконец, наконец не выбрал. Пока он не выбрал — позволить ей жить.