Ты выглядишь также, как она

Когда Гермиона проснулась, её встретило привычное. Рука, обвивающая её талию. Нога, переплетённая с её ногой. Слюни, текущие изо рта на подушку. Она инстинктивно причмокнула губами, и, как она и ожидала, рука вокруг неё сжалась при первом же признаке её пробуждения. Она вздрогнула, когда губы прижались нежнейшим поцелуем к голой коже её спины. И, как она делала каждое утро последние три месяца, Гермиона перевернулась и встретила эти губы своими. Было удивительно, насколько её тело было настроено на тело Тома, насколько идеально оно подстраивалось под него, насколько оно всегда было готово к его вниманию. Но, наверное, именно это привычка и делала с телом. Оно помнило то, что разум так стремился забыть. В начале она пыталась сопротивляться предательству своей плоти, утопая в стыде, который пожирал её с каждой неудачей. Теперь она теряла себя в этом. Было так легко сдаться, отключить ту часть мозга, которая вопила, что это неправильно, и поддаться пульсации своей киски, которая кричала, что это правильно. Было так легко отвести взгляд. Гермиона позволила одной лишь привычке вести свои губы и одному лишь инстинкту — свои бёдра. Она сдвинулась, пока не оседлала Тома, потираясь о его член, пока не стала ещё более влажной, чем прежде. Руки Тома скользнули к ней, сжимая её ягодицы, впиваясь ногтями в кожу, когда он приподнял её. А после… Они застонали друг другу в рты, когда Том снова опустил её тело и одним быстрым движением вошёл в неё по самое основание. Губы Гермионы двигались против его губ, пока он толкался в неё снизу. Она наслаждалась ощущением его языка на своём, когда тёрлась о выступающую лобковую кость, в погоне за трением, жаром, удовольствием. Она жила в позолоченной клетке, окружённая пейзажем, который теперь был украшен вереском и лавандой. Но в этот момент… В этот момент она чувствовала себя свободной.

***

С её чаем было что-то не так. Гермиона отпила пенку, покрывавшую верхнюю часть её «Эрл Грей», и провела языком по внутренней стороне рта. Да. Что-то не так. Он был сливочнее. Слаще. Она нахмурилась, пытаясь понять, в чём дело. Причина была на кончике языка, готовая вырваться наружу, и всё же каждый раз, когда она пыталась её ухватить, та ускользала. — … ты вообще слышала, что я сказал? Гермиона моргнула и подняла взгляд — Том хмуро смотрел на неё. Было время, когда она гадала, кто он такой, спрашивала себя, как ветеран, живущий в одном из худших районов Лондона, мог владеть таким огромным поместьем. Её теории варьировались от наркобарона и лидера мафиозной группировки до эксцентричного богача, который развлекает себя притворяясь бедным и похищением ничего не подозревающих женщин. Было время, когда она задавалась вопросом, было ли всё это частью какого-то плана, что если она — Персефона, а Том — Аид, то тот, кто отправил её в дом Тома, должно быть, Зевс — тот, кто дёргает за ниточки, дирижируя её смерть, обрекая её на подземное царство. Было даже время, когда она спрашивала себя, не было ли это всё просто предписано судьбой, может быть, вселенная просто решила, что так и должно быть. Но Гермиона больше не раздумывала об этом. Какой в этом смысл? Только один человек держал ключи от её освобождения, и он стоял прямо перед ней, на его лице была разлита лёгкая тень нетерпения. — Прости, — мягко сказала она и поставила кружку на столешницу. — Задумалась. Что случилось? — Живоглот. Он ведёт себя… странно. Он… — Том замолчал и указал в сторону, где, как знала Гермиона, сидел Живоглот. Она повернула голову к окну. — Странно? — тихо переспросила она. — Правда? Живоглот всегда оставлял их двоих наедине по утрам, словно зная и понимая, что ему не рады в постели, когда они просыпались. Но он никогда не пропускал совместный завтрак — привлечённый запахом приготовлений, в надежде на упавшие крошки и оставленные без присмотра тарелки, не укротимый даже полу-попытками Тома прогнать его. Только сегодня его с ними не было. Как и вчера. И позавчера. Нет, Живоглот сидел у окна и время от времени постукивал по стеклу лапой. И Гермиона знала почему. Она просто ждала, когда Том сам заговорит об этом изменении в поведении. Она поняла, что это то, что Тому нравилось: быть первым, кто что-то заметит или подумает, ощущая себя лучшим в своих наблюдательных способностях. Но Том не любил автоматического принятия любой его точки зрения. Ему нравилось, когда бросали вызов, когда ему приходилось защищать свою позицию. Том хотел одержать над ней победу, чтобы она была поколеблена и убеждена преимуществами его логики, чтобы она согласилась лишь после битвы слов. «Согласиться не соглашаясь» — не вариант, обсуждение не имеет смысла без какой-либо формы победы. Том не спорил ради спора. Не звук собственного голоса наполнял его эго. Он упивался триумфом. — Он такой каждое утро уже три дня. — Какой? — спросила она, зачерпывая ложкой кашу и аккуратно дуя на неё. — Я ничего не заметила. — Затем она хлебнула рисовую кашу, смакуя вкус и гладкость текстуры, то, что температура была идеальной — не слишком горячей, не слишком холодной. — Наверное, я была слишком отвлечена едой. Это действительно вкусно, кстати. Правда… очень вкусно. Том также любил, когда хвалили его готовку. Он никогда не позволял ей готовить, позволялось только смотреть. Кухня была его владением, и он осуществлял полный контроль не только над меню, но и над использованием духовки, жужжанием вытяжки над плитой, высотой газового пламени. — Ты знаешь, — тихо сказал Том. — Почему он так себя ведёт? Гермиона замерла, ложка зависла на полпути между миской и ртом. Он использовал этот тон. Этот тон. И он задал ей вопрос. Она знала, что это значит. Это значило, что он просит её прекратить притворство и ответить. Гермиона взяла паузу, чтобы собраться с мыслями. Она поднесла ложку ко рту, чтобы глотнуть каши. Затем положила ложку обратно в миску. Она убрала за ухо прядь, которая упала на лицо. Затем подняла взгляд. — Ему скучно, — ровно сказала она. Том вопросительно изогнул бровь. — Скучно? Как ему может быть скучно? — Не знаю, но это то, что он делает, когда ему скучно. Постукивает по стеклу. Так он просит меня выпустить его. Выражение недоумения только усилилось. — Выпустить? В смысле… на прогулку? — недоверчиво спросил он. — Он никогда раньше не просился. — Наверное, потому что было холодно и шёл снег. И нет, не на прогулку. Он ненавидит поводки. Я имею в виду… на улицу. По-настоящему. Всё поведение Тома изменилось в одно мгновение — сомнение, смешанное с удивлением, исчезло так же быстро, как и появилось. Его глаза сузились, руки сжали кружку сильнее, и он подался корпусом вперёд, наклоняясь к ней. — Что? — прошипел он. — Ты выпускаешь его? Ты позволяешь ему… ему бродить? В городе? Гермиона моргнула. «Сохраняй спокойствие», — заверила она себя. — «Он злится не на тебя». — Он уличный кот, — осторожно сказала она. — Первые несколько месяцев я держала его дома, но после этого стала выпускать. Он обожает улицу. Я читала, что жизнь кота становится насыщеннее, если позволять ему выражать своё инстинктивное поведение, что они становятся намного счастливее и… Том прервал её громким фырканьем. — Ты не можешь быть серьёзной. — Я серьёзно, — с вызовом сказала она. — Это также отличный способ упражняться для них. Не знаю, заметил ли ты, но он набрал немного веса с тех пор, как… — А, так теперь ты ещё и фэт-шеймишь нашего кота? — сухо спросил он. — Это не фэт-шейминг, если это не полезно для него, — возразила она. — Ты знаешь, сколько проблем со здоровьем бывает у кошек с лишним весом? — Я прекрасно о них осведомлён, — отрезал Том. — И Живоглот далеко не считается страдающим от лишнего веса. — Но он будет, если мы не будем осторожны. — Так ты хочешь, чтобы я прямо сейчас открыл дверь и позволил ему просто бродить? Так ты говоришь? — Всё, что я говорю, это то, что ему скучно, и он хочет на улицу. Точка. — А всё, что я говорю — я не могу поверить, насколько безответственно ты вела себя с ним в Лондоне. Какие риски ты на себя принимала и какая это была беспечность. Гермиона ощетинилась от его снисходительного тона. — Это подтверждено исследованиями: улица полезна для котов. — И я уверен, что могу найти исследования, которые говорят об обратном. Это опасно. — Ты должен верить, что он способен позаботиться о себе, — отрезала Гермиона. — И он способен. Ты должен верить, что он достаточно сильно тебя любит, чтобы вернуться, когда ты его отпустишь. И он возвращается. — И что, — Том огрызнулся в ответ, его голос был резким и холодным, как зазубренный лёд, свистящий в воздухе падая, — это, блядь, должно означать? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, что и так ясно, чего он боится и вокруг чего ходит — что Том просто тревожный кошачий папа, который боится, что Глотик не вернётся, — а затем она плотно сжала губы. Она слишком долго была Гермионой. Даже несмотря на то, что Том дал своё негласное разрешение, прошло слишком, слишком много времени. Она потерялась в этом затянувшемся противостоянии, возомнив себя храброй благодаря своему комфорту и самоуспокоению. Она забыла, что Том был не её доброжелательным, обожающим тюремщиком, а монстром, который приговорил её с самого начала. Её сердце встрепенулось, и она собралась с силами, чтобы ответить, чтобы отдать ему победу. — Я… я не имела ничего в виду, — начала она, изо всех сил пытаясь удержать голос ровным. — И, честно говоря, я не подумала, что здесь может быть по-другому. Потому что теперь я понимаю, здесь могут быть птицы и хищники, и… — Прекрати, — прошипел Том. — Я знаю, что ты не имеешь это в виду. Перестань говорить мне то, что я хочу слышать. Гермиона стушевалась при этих словах, но потом взглянула на него — и при виде его широко распахнула глаза. Он был бледнее обычного, глаза тёмные и расширенные, плечи невероятно напряжены. — Я-я не… — запинаясь, проговорила она. — Правда нет. Клянусь. Город отличается от того места, где мы сейчас. Там ему нужно было беспокоиться только о машинах и… — Прекрати! — закричал Том, с силой опуская кружку, которую держал, на столешницу. — Просто прекрати! Гермиона вздрогнула от его внезапной вспышки и почувствовала, как сердце ухнуло. Она быстро заморгала, когда жжение слёз застило взор, и её верхняя губа задрожала. Он злился на неё. — Прости, — прошептала она. — Я… Том зарычал и вылетел из кухни, схватив куртку, висевшую на спинке стула, и направился прямиком к входной двери. Гермиона смотрела, как он открыл её и с грохотом захлопнул за собой. Она начала отсчитывать секунды до того, как услышит этот звук. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Бип. Это был характерный сигнал того, что, как она предполагала, было системой безопасности Тома, установленной здесь. Она не могла сказать, что именно она делала, как она сигнализировала — никаких деталей. Она не осмеливалась проверять, до сих пор не зная, откуда он исходил, только зная, что звук, казалось, доносился из верхнего правого угла потолка. А затем… Неизбежный рёв двигателя и визг шин. Его не было. Том ушёл. Гермиона глубоко, прерывисто выдохнула, крепко обхватила себя руками за грудь, шмыгнула носом и взглянула на Живоглота. Он отошёл от окна и свернулся клубком на подушке дивана, слегка дрожа. Она снова шмыгнула и вытерла тыльной стороной ладони текущий нос. Он никогда не любил громких звуков. Гермиона снова поднесла кружку с чаем к губам, надеясь, что это успокоит нервы, прежде чем она подойдёт к Живоглоту… И тут её осенило. Она медленно опустила взгляд, уставившись в пенку своего напитка, понимая, почему он был таким другим. В нём было овсяное молоко.

***

Уже поздно. Солнце давно село, небо темнело, превращаясь в градиент от угасающего золота до полуночной синевы, а Том всё ещё не вернулся. Он никогда не отсутствовал так долго, никогда не уходил на такое продолжительное время, никогда не оставлял её одну на целый день. И печально было то, что Гермиона не знала, что делать. Она так привыкла к почти постоянной компании, что тишина и статичность действовали на нервы. Она взяла книгу в библиотеке, но не могла сосредоточиться. Она достала случайный DVD из коллекции Тома и включила телевизор, но не могла смотреть. Она достала блокнот, чтобы что-нибудь набросать или записать какие-то мысли, и закрыла его — страницы остались чистыми и нетронутыми. Она… …скучала по нему. Осознание ударило, как нож, летящий по воздуху и вонзающийся прямо ей в грудь. Гермиона расхаживала взад-вперёд по спальне, ломая руки, снова и снова прокручивая их разговор, пока не вспомнила каждый брошенный на неё взгляд, каждую нотку каждого резкого тона, срывавшегося с его губ. Было ли всё это испытанием? Хотел ли он, чтобы она выплюнула напиток в ту же секунду, как он коснулся её языка, и заявила, что он ей не подходит — потому что Белла предпочитала миндальное молоко? Хотел ли он, чтобы она отодвинула кашу и сказала, что она отвратительна — потому что Белла не любила китайскую еду? Поэтому ли он заговорил о Живоглоте? Это тоже было испытанием? Хотел ли он, чтобы она дала ему другой ответ вместо правды? Думал ли он, что она говорила о себе? Где он? Где он? Где он? Гермиона бросила быстрый взгляд на Живоглота — тот смотрел на неё с кровати, слегка нахмурившись, словно чувствовал, как её нервы дрожат и трепещут. В начале она не понимала одержимости Тома Живоглотом, как он переменился от безразличия к вниманию, от пренебрежения к заботе. Сначала она думала, что это всё часть его игры, часть его фантазии — той жизни, которую он всегда хотел, но которая была вырвана у него безвременной смертью жены. Но затем она вспомнила: у Беллатрисы была аллергия на кошек. Затем она подумала: он пытает её, заставляя смотреть, как он так легко крадёт привязанность того самого существа, которым угрожал ей. Это было мучительно — желать, чтобы был какой-то способ сказать Живоглоту, что мужчина, который его обхаживает, — не тот, кому стоит доверять. Но затем она наблюдала, как Том беспокоится о том, какой корм лучше, какие угощения лучше, какие игрушки лучше, какие когтеточки лучше, какие лотки лучше — лотки, которые даже не были лотками, а являлись самоочищающимися, скрывающими запах, круглыми роботами, использующими камеры и датчики на основе искусственного интеллекта, чтобы составить полную (и совершенно не нужную) картину кошачьей активности в лотке. И тогда Гермиона поняла: эта одержимость была ещё одним проявлением желания Тома добиваться триумфа и победы. Он хотел покорить Живоглота. Одобрение — это сила. Привязанность — наркотик. Её никогда не может быть достаточно. Том никогда не мог насытиться ею. Слабое свечение фар на дороге вырвало Гермиону из размышлений. Он вернулся. Она долго и упорно думала о том, что скажет и сделает, когда Том вернётся. Прийти домой, где его никто не встретит, — неправильно, но и бросаться к нему в объятия, как раньше, она не будет. Нет, она встанет в прихожей и будет смотреть, ждать его слов или его действий. Она будет следовать его примеру. Гермиона развернулась и вышла из комнаты, не обращая внимания на Живоглота, который последовал за ней. Она быстро пересекла коридор, поспешила вниз по двум лестничным пролётам и встала в прихожей. Она прислонилась к стене, стараясь не задеть одну из развешанных картин. Нет. Перебор, недостаточно естественно. Гермиона выпрямилась и перенесла вес обратно на ноги, опустив взгляд, когда почувствовала, как Живоглот трётся головой о её лодыжки. Она глубоко, успокаивающе вздохнула, услышав щелчок двери, и собралась с духом, когда та медленно открылась. А затем у неё словно вырвался весь воздух из лёгких. Это был… — Драко? — выдохнула Гермиона, имя будто гнилым пятном лежало у неё во рту. Драко Малфой замер от звука своего имени, его рука всё ещё сжимала дверную ручку. Его серебристо-серые глаза широко распахнулись, словно от шока. Драко Малфой резко вдохнул, а затем… Внезапно завыла сигнализация — пронзительная, громкая, резкая.