Ты выглядишь также, как она

Том никогда не думал, что способен любить. Одержимость — да. Похоть — безусловно. Его тело жаждало, его разум голодал, как и у любого другого мужчины. Но любовь всегда была далёкой и недосягаемой, потому что, чтобы овладеть чем-то, Том сначала должен был это понять. Он читал стихи и пожирал романы, слушал песни и смотрел фильмы, изучал древних философов и запоминал великие мифологии. Он копировал их действия, шептал их приторные слова, трахал так, что женщины верили, будто дарованный им экстаз и есть любовь. Но всё это было одинаковым: пустым, холодным, насмешкой над тем неописуемым чувством, которое было настолько сильным, что вдохновляло и мучило величайшие умы на протяжении веков. Даже с Беллатрисой этого не было — даже в самом начале. Когда он впервые встретил её, она была молодой, очень впечатлительной, бунтарской, своенравной, красивой и неимоверно богатой. Она была дверью в мир, к которому у него раньше не было доступа, возможностью, которую было бы глупо не использовать. Было логично бросить всех остальных женщин ради неё. Было логично очаровывать её, обольщать, совращать, жениться на ней. Возможно, психологи были правы, когда бросались такими словами, как «теория привязанности», «травма» и «социопатия», чтобы объяснить, кем он был по своей сути. Возможно, его приёмная мать была права, когда обвиняла его в отсутствии души — чтобы объяснить ту пустоту, которая следовала за ним по пятам. Или, возможно, каждая женщина, которую он встречал, просто была недостаточно хороша. Любовь ускользала от него. Это была тайна, которую Том не смог разгадать, территория, которую он никогда не покорял. Было время, когда Том думал, что любит Беллу. Он благоговел перед ней, вознёс её на пьедестал, поклонялся самому месту, которое она занимала в его сознании. Если люди могут любить божественные идеи, значит, и он может любить идею неё. Но вскоре он понял, что то, что он чувствовал к порождению своего воображения — которое было его спутником более десяти лет, — не было любовью. Это не было любовью, потому что он это понимал. Влюбиться в фантазию было логично: погрузиться в глубины комфорта и безопасности, уединения и желания, тосковать по кому-то — нет, чему-то, что, казалось, воплощало всё, чего ты когда-либо хотел от другого человека. Если Том и усвоил хоть что-то из всего, что он когда-либо потреблял в своём стремлении к знаниям и пониманию, так это то, что любовь нелогична. Любовь неразумна. Любовь не имеет смысла.

***

Том помнил первый промах Гермионы, потому что это был и его промах тоже. Это случилось рано и ненамеренно — когда она всё ещё привыкала к своей новой реальности, всё ещё молча наблюдала и быстро училась. Она только что вышла из душа. Дверь в ванную мягко щёлкнула за ней, её шаги были тихими, когда подушечки босых ног медленно пересекали деревянный пол в его направлении. Том поднял взгляд как раз в тот момент, когда до его ноздрей донёсся аромат роз, исходящий от неё, и… Гермиона была завёрнута в полотенце. Его уголок был заправлен за её левую грудь, и только это трение удерживало его на месте, прикрывая наготу её тела. Том разомкнул губы, чтобы исправить эту ошибку, это вторжение в образ, который он намеревался лепить и создавать. Беллатриса всегда брала с собой в ванную либо махровый халат, либо смену одежды. И в его голове Белла всегда поступала так же. Но затем он посмотрел на неё — и дрогнул. Том видел её волосы мокрыми раньше, проводил пальцами по впадинкам ключиц, пробовал на вкус соль её кожи, но в этот раз что-то было иначе. Когда Гермиона заметила, что он смотрит, она мгновенно вспыхнула. Взгляд Тома метнулся к её груди — как она покраснела, как этот румянец распространился по ней в беспорядке, пятнистый, лихорадочный, неровный. Белла никогда так не выглядела. Беллатриса никогда так не краснела. Так почему же это выглядело таким… Таким… — Что такое? — пропищала она. — Что… что-то не так? Том медленно моргнул, обдумывая этот вопрос у себя в голове, в то время как тот самый росток… чего-то рос в нём. Он поднял руку, сжал её внутреннюю сторону бедра, а другой рукой стянул полотенце, так что оно упало к их ногам бесформенной кучей. Его пальцы прошлись по её коже, отмечая мурашки, покрывающие её тело. Его брови слегка нахмурились при виде этого. Ей было холодно? — Нет, — сказал он, глядя на эти крошечные бугорки, и знал, что его голос звучал неуверенно. — Всё в порядке.

***

Тому не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что Гермиона Грейнджер — превосходная лгунья. Она лгала не только словами — это мог сделать кто угодно. Нищий актёр, отчаянно нуждающийся в следующей роли. Адвокат, настаивающий на невиновности своего клиента. Любой мог произнести бесчисленные банальности и прошептать бесконечные заверения. Но Гермиона лгала, как рассказчица, сплетая повествования так искусно, что она не просто проживала их — она ими дышала. Она лгала так, будто сама в это верила. Когда она смеялась над ним, её плечи тряслись. Когда она улыбалась ему, улыбка доходила до глаз, уголки которых в восторге сморщивались. Когда она прикасалась к нему, её зрачки расширялись. Когда она трахалась с ним, её киска сильно сжималась каждый раз, когда она кончала. А когда она спала с ним, она цеплялась за него, будто он был её якорем в этом мире. Она играла свою роль так безупречно, считывая и разыгрывая каждую подсказку — вербальную и невербальную — с лёгкостью, которая его поражала. Она говорила правильные вещи, делала правильные вещи, спрашивала о правильных вещах. Она была хороша в роли Беллы. Слишком хороша. Словно эффективно и решительно уничтожала то, что он хотел заставить исчезнуть, то, что он так стремился сломать и стереть. Но она сделала всю работу за него. Том не знал, когда пробралась эта одержимость, — знал только, что, оказавшись здесь, она не собиралась уходить. Он не знал, что его поглотит желание найти женщину, скрывающуюся под поверхностью. Началось, конечно, с кота — Живоглота. Белла пришла бы в ужас от одной мысли о том, что шерсть может прилипнуть к её одежде. Но это было легко, само собой разумеющееся — крупица информации, которую ему уже предоставили. Ему хотелось находить кусочки её настоящей, когда она меньше всего этого ожидала. Он жаждал, чтобы фасад дал трещину. И, наверное, именно так он и обнаружил… её. Гермиона Грейнджер не любила лук в пасте, но любила его в сальсе. Гермиона Грейнджер считала «Грозовой перевал» самым слабым из трёх великих романов сестёр Бронте. Гермиона Грейнджер думала, что астрология бессмысленна, а астрономия — бесполезна, потому что «кого волнуют огромные шары газа за тысячи световых лет отсюда?» Когда Том смеялся над ней, его плечи тряслись. Когда он улыбался ей, улыбка доходила до его глаз, уголки которых в восторге сморщивались. Когда он прикасался к ней, его зрачки расширялись. Когда он трахался с ней, было так, будто этих одиннадцати лет никогда не существовало. Когда он спал с ней, было так, будто её руки — это дом.

***

Том знал, что должен убить её. Она была обузой, риском, узницей, созданной его же руками, которой он знал, что никогда не сможет полностью доверять. Ничего хорошего не выйдет из того, что он продержит её дольше, чем уже продержал. Это было логично, разумно, имело смысл. Но… Но… Том наконец посмотрел на неё. Она была ранена. Сильно, очень сильно ранена — и не только его руками. Порезы покрывали всё её лицо и шею, руки и ладони. Рваная рана тянулась от виска до затылка, кровь сочилась из губ, а на большей части открытой кожи уже начинали проступать багровые синяки. Он залечит их все. Промоет порезы антисептиком, зашьёт рану, чтобы она закрылась, зацелует синяки до тех пор, пока они не останутся всего лишь воспоминанием. Том глубоко выдохнул и убрал пистолет от её лица — сунул его за пояс; затем слез с неё и осторожно подхватил на руки. Она жалобно всхлипнула, когда он медленно поднимал её, и он задумался — потому ли, что у неё треснули рёбра, или потому, что она наконец увидела три окровавленных тела рядом с ними, чьи глаза опустели за то, что они вообще посмели попытаться забрать то, что принадлежало ему. Он задавался вопросом, кто ещё знал, что Драко здесь. Почему они выбрали для нападения именно эту ночь. Следили ли за ним Малфои, есть ли у них информаторы в городе, донёс ли кто-то, что его видели пьющим почти до беспамятства в местном баре. Но эти вопросы он обдумает утром. — Поехали домой, — хрипло сказал Том. Его сердце дрогнуло, когда она шмыгнула носом, кивнула, а затем обвила руками его шею и прижалась головой к его груди. Его хватка вокруг неё усилилась. Том никогда не думал, что способен на любовь — до тех пор, пока не встретил её. Гермиону.