Сердце под шлемом

Ночь опустилась на замок, укрыв его тёмно-синим покрывалом с серебряными нитями звёзд. Луна висела высоко, её холодный свет заливал плац, где тренировались рыцари. Копья сверкали в лунном сиянии, доспехи отбрасывали длинные тени, а удары дерева о дерево разносились по пустому двору. Где-то вдалеке ухал филин, где-то ближе скрипела старая мельница за стенами замка. Ветер иногда налетал порывами, поднимая песок с земли и заставляя факелы на стенах плясать в бешеном танце. Кикен и Хоппи уже выбились из сил — их дыхание сбивалось, движения стали медленнее, но они не сдавались. Кикен наступал, Хоппи отступала, потом менялись ролями. Их копья скрещивались, звенели, расходились. Пот стекал по их лицам, но никто не жаловался. Каждый выпад, каждый удар был отточен до автоматизма, но усталость брала своё. КэтНэп не уставал. Он вообще не чувствовал усталости сегодня — только пустоту. Глухую, тянущую пустоту, которая открылась в груди после того, как он увидел поцелуй у алтаря. Он не хотел думать об этом. Поэтому он тренировался. Снова и снова. Пока мышцы не начинали гореть, а лёгкие — отказываться дышать. Но сегодня даже тренировка не помогала. Образ стоял перед глазами: ДогДэй, склонившийся к Крафти. Их губы, встретившиеся под крики «Горько!». Фальшивая улыбка принца, которую никто, кроме КэтНэпа, не замечал. Он всё ещё был в доспехах. Чёрных, тяжёлых, с фиолетовым плащом за плечами. Он не снял их после церемонии. Не мог. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы расстегнуть пряжки и снять сталь, перед глазами вставала она — та картинка, от которой хотелось выть. Он боялся, что если снимет доспехи, то не сможет сдержать себя. Что-то внутри него кричало, рвалось наружу, и сталь была единственной преградой. — Кикен, — сказал КэтНэп, поднимая забрало на шлеме. Голос его звучал глухо, устало. Не от тренировки — от того, что он пытался заглушить. Кикен опустил копьё, обернулся. Его доспехи с вставками золота блестели в лунном свете, перья на шлеме растрепались от пота, дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась под сталью. — Чего? — спросил он, вытирая лоб перчаткой. На его лице залегли тени усталости, но в глазах всё ещё горел боевой азарт. — Знаешь, в чём твоя проблема? — КэтНэп шагнул вперёд. Его чёрные доспехи почти сливались с ночью, делая его похожим на ожившую тень, на призрака, который вышел из самой темноты. — Нет, — Кикен нахмурился. — И, честно говоря, я не уверен, что хочу знать. Но ты всё равно скажешь, да? — Ты горячая голова, — КэтНэп не улыбнулся. Его голос был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты думаешь действиями, а не тактикой. Бросаешься вперёд, не просчитав последствия. Поэтому я легко тебя побеждаю — потому что я знаю, что ты сделаешь, ещё до того, как ты сам это поймёшь. Хоппи усмехнулась из своего угла. Она уже опустилась на одно колено, восстанавливая дыхание, но её уши стояли торчком — она слушала. Её тёмно-зелёные доспехи блестели в лунном свете, плащ был измазан в пыли, но она выглядела довольной — редкое выражение для неё после тренировки. — Легко? — возмутился Кикен, расправляя плечи. — Ничего себе легко! Я тебя в прошлый раз почти достал! — Не достал, — спокойно ответил КэтНэп. — Да потому что ты увернулся в последний момент! — Потому что я знал, куда ты ударишь. За три шага до того, как ты поднял копьё. Кикен открыл рот, чтобы возразить, но Хоппи перебила его. — Он прав, — сказала она, поднимаясь на ноги и отряхивая плащ. — Ты предсказуем, Кик. Когда злишься — вдвойне. — Я не предсказуем! — Предсказуем, — хором сказали КэтНэп и Хоппи. Кикен обиженно замолчал, скрестив лапы на груди. Его хвост нервно дёргался, а перья на шлеме обиженно поникли. КэтНэп повернулся к Хоппи. — Хоппи. Хоппи перестала смеяться. Выпрямилась. В её глазах появилась та самая сосредоточенность, которая делала её опасной в настоящем бою. — У тебя хорошие рефлексы, — сказал КэтНэп. — И я вижу, что ты пытаешься просчитывать следующие шаги противника. Это правильно. Но тебе нужно больше времени. Ты спешишь. Твои решения — верные, но они приходят на секунду позже, чем нужно. Хоппи кивнула. Она не спорила. Она знала, что он прав. — Я знаю, — сказала она. — Просто я не так сосредоточена на тренировках, как в настоящих битвах. Когда на кону жизнь — я собраннее. А здесь... здесь я расслабляюсь. — Здесь ты думаешь, что ошибка не стоит ничего, — закончил КэтНэп. — Но настоящий боец должен быть собран всегда. Даже когда вокруг нет врагов. Даже когда ты просто стоишь у ворот. Даже когда ты спишь — твои рефлексы должны работать. Хоппи задумалась. Потом кивнула снова. — Я могу стать лучше. — Знаю, — КэтНэп опустил копьё. — На сегодня всё. Он отвернулся и пошёл к выходу с плаца, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными, как у кота. Плащ развевался на ветру, и в лунном свете он казался призраком, который растворится в темноте в любую секунду. Кикен и Хоппи переглянулись. — Он сегодня какой-то... — начал Кикен, понижая голос. — Знаю, — перебила Хоппи. — Не лезь. — Думаешь, из-за свадьбы? — тихо спросил Кикен, косясь в сторону удаляющейся фигуры. — Не знаю, — ответила Хоппи. — Но если и так... это не наше дело. — А чьё? — Ничьё. Она подхватила своё копьё и направилась к выходу. Кикен — за ней. Плац опустел. Луна светила на пустые скамьи, на песок, истоптанный десятками лап, на забытую кем-то перчатку. Ветер утих, и воцарилась та особенная тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда весь замок спит, и только луна смотрит на мир своими холодными глазами. ДогДэй не спал. Он стоял у окна своей новой спальни — той, которую теперь делил с Крафти. Комната была большой, красивой, с высокими потолками и тяжёлыми шторами из тёмно-синего бархата. Пахло ладаном и цветами, которые служанки поставили в вазы у кровати — белые лилии, алые розы, нежные орхидеи. Тлеющие свечи в высоких подсвечниках отбрасывали мягкий золотистый свет на стены, создавая уютную, почти сказочную атмосферу. Крафти уже спала. Её дыхание было ровным, спокойным. Она улыбалась во сне — доверчиво, беззаботно, как ребёнок, который не знает, что такое боль. Она выглядела такой счастливой, такой безмятежной, что у ДогДэя сжималось сердце. Она хорошая, — думал он. — Она не заслужила этого. Но он не мог заставить себя любить её. Не мог смотреть на неё так, как она смотрела на него. Не мог притворяться вечно. Каждый день, каждый час, каждую минуту рядом с ней он чувствовал себя предателем — и перед ней, и перед собой, и перед тем, кто ждал его у ворот в чёрных доспехах. Он отвернулся к окну. Внизу, на плацу, тренировались рыцари. Он узнал их по доспехам — тёмно-зелёные Хоппи, золотые вставки в доспехах Кикена, чёрные — КэтНэпа. ДогДэй замер. Он смотрел, как КэтНэп двигается — плавно, бесшумно, почти танцуя. Как его меч разрезает воздух. Как он поднимает забрало, и лунный свет падает на его лицо — бледное, сосредоточенное, прекрасное. Для ДогДэя это было раем. Стоять здесь, в тишине, и просто слушать его голос. Смотреть, как он живёт. Дышит. Существует. В этом мире, полном лжи и притворства, КэтНэп был единственной настоящей вещью. — Ты горячая голова, — донёсся снизу голос КэтНэпа. — Ты думаешь действиями, а не тактикой. ДогДэй невольно улыбнулся. Он знал эту манеру — сухую, твёрдую, почти грубую. КэтНэп никогда не хвалил просто так. Если он говорил — значит, это было нужно. Если он молчал — значит, слова были лишними. В этом была вся суть КэтНэпа — в его молчании, в его действиях, в его преданности. — Поэтому я веду наше трио. ДогДэй сжал подоконник. Да, — подумал он. — Ты ведёшь. Ты всегда вёл. И я не знаю, что бы я делал без тебя. Он смотрел, как КэтНэп разбирает ошибки Кикена и Хоппи. Как они слушают — не перебивая, не споря, не возражая. Как уважают его. Как доверяют ему свою жизнь. А потом КэтНэп ушёл. Его фигура растворилась в темноте, и плац опустел. ДогДэй остался один у окна. Он смотрел на пустой плац, на луну, на звёзды, на облака, которые медленно плыли по небу, закрывая светила. Тишина давила на уши, и в этой тишине он слышал только своё сердце — оно билось слишком громко, слишком быстро. Не молчи, — сказал он себе. — Пойди к нему. Сейчас. Пока не передумал. Он отодвинулся от окна и направился к двери. Сердце колотилось где-то в горле, лапы дрожали, но он не остановился. — Ты куда? — раздался сонный голос Крафти. ДогДэй обернулся. Она приподнялась на локте, щурясь от лунного света. Её грива была растрёпана, платье сбилось — она выглядела такой уязвимой, такой беззащитной. — Мне нужно кое-что обговорить со стражей, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не переживай. Крафти улыбнулась — доверчиво, ласково, слепо. Она не задавала лишних вопросов. Она верила ему. Всегда верила. — Хорошо, — сказала она, зевая. — Я пока с отцом переговорю. Всё равно проснулась. Эта неделя такая суетливая... — Твои родители ещё здесь? — спросил ДогДэй. — Да, — Крафти кивнула, поправляя одеяло. — Они решили остаться до конца недели. Нужно обговорить кое-какие деловые моменты с твоими родителями. Торговые пути, поставки... скукотища. — Но ты рада, что они рядом? — Конечно, — она улыбнулась. — Я люблю их. И они любят меня. И тебя, кажется, тоже. ДогДэй ничего не ответил, просто вышел. Коридоры замка были пусты. Факелы тускло горели на стенах, отбрасывая пляшущие тени, которые метались по каменным сводах, как живые. Где-то вдалеке раздавались шаги ночного патруля — глухие, ритмичные — но они быстро затихли. Где-то капала вода — наверное, прохудилась крыша в старом крыле. ДогДэй шёл быстро, почти бежал. Он боялся, что если остановится — не сможет продолжить. Боялся, что передумает. Боялся, что трусость снова возьмёт верх, как это было уже сотни раз. Он остановился перед дверью в покои КэтНэпа. Дверь была старой, дубовой, с железной ручкой. ДогДэй знал эту дверь с юных лет — он заходил в неё тысячи раз. Но сейчас она казалась ему непреодолимой преградой. Он поднял лапу и постучал. Три раза. Коротко. Решительно. — Войдите, — раздался голос изнутри. Спокойный, ровный, без тени удивления. ДогДэй открыл дверь. КэтНэп стоял у стены. В полном облачении. В чёрных доспехах, с фиолетовым плащом за плечами. Шлем был на голове — он не снял его после тренировки. Не снял после церемонии. Не снял с того самого момента, как увидел поцелуй у алтаря. Он не мог их снять. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы расстегнуть пряжки и снять сталь, перед глазами вставала она — та картинка, от которой хотелось выть. Доспехи стали его второй кожей, его защитой от мира, его клеткой. В его руках был небольшой прямоугольный предмет. Когда ДогДэй вошёл, КэтНэп быстро спрятал его за спину, но принц успел заметить. — Что это? — спросил ДогДэй. — Ничего, — ответил КэтНэп, но голос его дрогнул. — Кэт. КэтНэп молчал. Потом медленно вытащил предмет из-за спины. Это был портрет. Небольшой, на нём были изображены двое — ДогДэй и КэтНэп. Они стояли рядом, в форме академии — ДогДэй улыбался своей обычной солнечной улыбкой, а КэтНэп... КэтНэп смотрел со спокойным лицом. — Это... — ДогДэй замолчал. — Наш первый совместный портрет, — тихо сказал КэтНэп. — Ещё с времён академии. Ты тогда сказал, что я слишком мрачный, и толкнул меня плечом. — А ты чуть не упал, — вспомнил ДогДэй. — И ты схватил меня за руку, — добавил КэтНэп. — Так и остались стоять. Обнявшись. Они замолчали. В комнате было тихо, только свечи потрескивали да где-то за стеной скреблась мышь. КэтНэп опомнился, вспомнив, перед кем стоит. — Ваше высочество, — сказал КэтНэп, пряча портрет обратно. — Так что вас привело ко мне в столь поздний час? — ДогДэй, — поправил принц. — Что? — Не «ваше высочество». Я для тебя — ДогДэй. Мы знакомы с юных лет. Ты имеешь право называть меня по имени. КэтНэп молчал. Его руки дрожали. — ДогДэй, — сказал он наконец. Голос его был едва слышен. ДогДэй ничего не ответил. Он подошёл ближе, протянул лапу. — Пойдём, — сказал он. — Я хочу кое-что показать. КэтНэп замер. Его тело напряглось под доспехами. Потом он осторожно вложил свою лапу в ладонь принца. ДогДэй сжал её. Крепко. Так, чтобы КэтНэп понял — без слов. Они вышли в коридор. ДогДэй привёл КэтНэпа на крышу замка. Здесь была маленькая платформа — любимое место принца с детства. Отсюда открывался вид на всё королевство: на замок, на дома, на лес вдалеке, на реку, которая блестела в лунном свете, как серебряная лента. Внизу, в низине, тускло светились окна домов — ещё не все спали. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок. Где-то вдалеке горел костёр — наверное, стража грелась. — Я часто приходил сюда, когда не мог уснуть, — сказал ДогДэй, глядя на горизонт. — Думал. Мечтал. Плакал, когда никто не видел. КэтНэп стоял рядом, не знал, куда девать глаза. Он смотрел то на звёзды, то на свои лапы, то на ДогДэя — но каждый раз отводил взгляд. Его доспехи тихо позвякивали при каждом движении. — Я помню, — сказал КэтНэп. — Ты приходил сюда даже в дождь. Я тогда думал, что ты сошёл с ума. — Может, и сошёл, — ДогДэй усмехнулся. — Но здесь мне было спокойно. Они замолчали. Ветер шевелил их волосы, играл с плащами. — Что я для тебя значу? — спросил ДогДэй. Вопрос повис в воздухе. КэтНэп сжал кулаки. Под доспехами его мышцы напряглись. — Вы... — начал он. — Вы принц, будущий король, тот, кому я обязан служить... — Перестань, — ДогДэй покачал головой. — Перестань выкать. Я же знаю, что для тебя я больше, чем просто принц. — Ты мой друг, — тихо сказал КэтНэп. Это было правдой. Но не всей правдой. ДогДэй молчал. Смотрел ему в глаза. — Только друг? — спросил он. КэтНэп не выдержал. — Нет, — выдохнул он. — Не только. Его голос сорвался. — Я не могу смотреть на тебя нормально, ДогДэй. Ты для меня ближе, чем просто друг. Ты — всё. Но я боюсь это показать или по крайней мере боялся. Боялся, что если ты узнаешь — ты отвернёшься. Или ещё хуже — тебя отвернут от меня. Или меня казнят. Он замолчал. Слёзы текли по его щекам, скатывались на доспехи, блестели в лунном свете. — Для тебя сегодня самый блестящий день в жизни, — сказал он. — А для меня... для меня день, когда разбилось моё сердце. ДогДэй смотрел на него. Смотрел, как его рыцарь — сильный, непоколебимый, стальной — плачет перед ним, не скрывая слёз. Смотрел, как дрожат его плечи под доспехами. — Ты думаешь, я рад этой свадьбе? — спросил ДогДэй. Голос его дрожал. — Ты думаешь, я хотел этого? КэтНэп поднял на него заплаканные глаза. — Крафти хорошая, — продолжал ДогДэй. — Она добрая, умная, красивая. Я уважаю её. Но она не для меня. Она никогда не была для меня. — Тогда зачем ты... — Затем, что у меня нет выбора, — ДогДэй отвернулся, сжав перила так, что костяшки побелели. — Мои родители решили за меня. Они не спросили, хочу ли я. Они просто сказали: «Ты женишься на принцессе Красочного королевства, и это объединит наши земли». Он помолчал. Сделал глубокий вдох. — Я пытался отказаться. Пытался говорить с отцом. Но он сказал: «Ты принц. У тебя нет права на капризы. Ты сделаешь то, что нужно королевству». — А что ты чувствуешь ко мне? — спросил КэтНэп, снимая шлем. Ветер тут же взъерошил его шерсть. — Скажи честно. Я заслужил правду. ДогДэй повернулся к нему. В его глазах тоже стояли слёзы. — Я боюсь, — сказал он. — Боюсь, что народ отвернётся от меня, если узнает правду. Боюсь, что меня перестанут уважать. Будут шептаться за спиной. Показывать пальцами. Он шагнул ближе. — И я боюсь за тебя, — продолжил он. — Если кто-то узнает, что ты значишь для меня... тебя казнят. Я не переживу этого, КэтНэп. Я не переживу, если тебя не станет. Он смотрел на КэтНэпа долго, очень долго. В его глазах была такая боль, что КэтНэпу захотелось закрыть лицо руками, чтобы не видеть. — Но если бы я мог выбирать, — сказал ДогДэй, и голос его был тихим, но твёрдым. — Если бы у меня был выбор... я бы провёл всю свою жизнь с тобой, КэтНэп. Только с тобой. Никакая принцесса, никакое королевство, никакие земли не нужны мне без тебя. Они стояли друг напротив друга. Между ними было всего полшага. КэтНэп смотрел на него. На золотистую шерсть, на уши, которые всегда торчали в стороны, на глаза, полные слёз. На того, кто был для него всем. И тут ДогДэй шагнул вперёд и обнял КэтНэпа. Крепко, отчаянно, так, будто боялся, что тот исчезнет. Спрятал лицо у него на плече — прямо на холодной стали доспехов — и позволил себе заплакать. КэтНэп не двигался. Его руки висели вдоль тела, не решаясь ответить. Доспехи холодили, давили на плечи. Шлем выпал из рук, с грохотом ударившись об пол, но ему было всё равно. А потом он не выдержал. Он обнял ДогДэя в ответ. Прижал к себе. Уткнулся носом в золотистую шерсть принца и тоже заплакал. — И я тоже... — ответил КэтНэп. Они стояли на крыше, обнявшись, под лунным светом. Доспехи тихо позвякивали. Плащ развевался на ветру. Никто не говорил ни слова. Слова были не нужны.