tailwind disease: болезнь попутного ветра

После обеда началась общая работа. Джисона отправили драить палубу. Не то что бы это служило наказанием, скорее единственной задачей, с которой Джисон мог справиться без происшествий. — Возьми швабру, ведро и сделай так, чтобы доски блестели, — сказал старпом, мужчина с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Джисон взял швабру. Она была длиннее его, и он не знал, как правильно её держать. Он окунул её в ведро, вытащил, и вода потекла на его ботинки. — Не так, — сказал старпом. — Сначала отожми. — Как? — Там есть специальный механизм. Крути. Джисон покрутил. Механизм заскрипел, но вода не отжалась. — Сильнее. Джисон нажал сильнее. Швабра выскочила из механизма и улетела за борт. — ... — старпом молча смотрел на пустые руки Джисона. — Я сейчас, — сказал Джисон и побежал к борту. Швабра плавала в воде, медленно удаляясь от корабля. — Я достану её другой шваброй! — крикнул Джисон и схватил вторую швабру. Он попытался достать первую, но вторая тоже выскользнула и упала в воду. Джисон стоял, растерянно глядя то на старпома, то на стремительно уплывающие от него швабры. В груди снова начало разрастаться неприятное чувство собственной жалости, давящее на диафрагму так, что каждый вдох становился испытанием. — ... — старпом открыл рот, но не издал ни звука. — Это не я, — сказал Джисон. — Это швабры самоубийцы. Старпом закрыл рот, развернулся и ушёл. Джисон тщетно верил, что сейчас чудом появится третья швабра. Однако через минуту тот вернулся не со шваброй, а с Минхо. — Что случилось? — спросил Минхо, глядя на пустые руки Джисона. — Швабры упали за борт, — сказал старпом. — Обе. Минхо посмотрел на воду, где две швабры свободно уплывали вдаль, потом на Джисона. — Как? — спросил он. — Они выскользнули. — Две швабры выскользнули. — Скептически констатировал Минхо. — Да. — Одновременно. — Ну... не совсем одновременно. Сначала одна, потом вторая. Минхо закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Открыл глаза. — Джисон, — сказал он. — Ты первый человек в истории этого корабля, который умудрился потерять две швабры за три минуты. — Я не терял. Они сами. — Швабры не умеют двигаться самостоятельно. — А эти умели. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Джисон вновь ожидал крика, ругани, любой негативной эмоции, напоминающей ему об отце, но Минхо вдруг рассмеялся. Не усмехнулся, а именно рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. У него были ямочки на щеках, а смех его звучал как колокольчики в весеннюю пору. Джисон замер. Он еще ни разу не видел Минхо смеющимся. Он вообще не видел, чтобы тот улыбался или вел себя так открыто. Но он смеялся. И Джисон понял, что хочет видеть это снова. — Ладно, — сказал Минхо, вытирая глаза. — Иди на камбуз, помоги Чанбину. А со швабрами я разберусь. — Вы не злитесь? — Злюсь. Но смех - лучшее лекарство от злости. Иди уже. Джисон пошёл на камбуз, чувствуя, как его щёки горят. Не от стыда - от чего-то другого. *** На камбузе было жарко и пахло луком. Чанбин стоял у плиты, помешивая что-то в огромном котле, и напевал песню. — А, новичок, — сказал Чанбин, увидев Джисона. — В углу табурет. Садись, будешь чистить картошку. — Сколько? — Спросил Джисон, рассчитывая услышать однозначное число. — Сто штук. — Сто?! — Ну, или двести. Смотря сколько успеешь до ужина. Джисон сел на табурет, взял нож и первую картофелину. Чистил он медленно, неуклюже, срезая больше мякоти, чем кожуры, нервно прикусывая губу, когда нож в очередной раз соскакивал. Чанбин смотрел на его старания и качал головой. Ему нравился Джисон. Нравилось то, каким искренним он был в любой эмоции, Чанбину нравилось его любопытство и то, как он старался, даже если совсем не получалось. Но сейчас в руках Джисона был ужин на 40 человек, и при всей своей симпатии, Чанбин не мог допустить, чтобы экипаж делил на всех три картофелины. — Ты хоть что-то умеешь? — Беззлобно спросил он. — Умею писать стихи. — Буркнул Джисон. Не обиженно, скорее, отчаянно. — Увы, стихи на корабле не нужны. А вот картошка и узлы - очень. — Тогда я бесполезен. — Не говори так. — Чанбин повернулся к нему. В его глазах промелькнула досада. Джисон был чудесным малым, и Чанбин не позволит ему так о себе думать. Даже если не всерьез. — Ты не бесполезен. Ты просто не нашёл своего места. Но найдёшь, обязательно найдёшь. Море любит тех, кто его боится. Парадокс, да? — Море любит? — Джисон посмотрел в иллюминатор. — Оно кажется равнодушным. — Равнодушие - это тоже форма любви. Море не выбирает, кого топить. Оно топит всех одинаково. В этом есть справедливость. — Ты точно повар, Чанбин? Больше смахиваешь на философа. — Точно повар. Философия - побочный эффект луковых испарений. Они работали молча, но тишина не казалась такой гнятущей. Джисон был рад, что среди всех членов экипажа был тот, кто умеет поднять настроение в любую секунду. В конечном итоге Джисон почистил тридцать картофелин, порезал палец, который Чанбин заклеил пластырем, разбил тарелку, на что Чанбин сказал: "бывает", пролил воду на пол, которую Чанбин в итоге тоже вытер сам. К концу смены Джисон чувствовал себя выжатым лимоном. — Иди отдыхай, — сказал Чанбин. — Завтра снова в пять. — Я никогда не привыкну. — Выдохнул Джисон, опуская плечи. — Привыкнешь. Человек ко всему привыкает. Даже к любви. Джисон не понял, что Чанбин имел в виду, но кивнул и пошёл в кубрик. По пути он встретил Минхо. Тот стоял у шкафа с картами и что-то отмечал карандашом. — Вы не спите? — спросил Джисон. — Море не спит, — ответил Минхо, не поднимая головы. — И я не сплю. — Это нездорово. — Это мой выбор. Иди спать, Джисон. Завтра будет тяжелее. Джисон хотел сказать что-то едкое, но вместо этого сказал: — Спокойной ночи, Минхо. Минхо поднял голову. В тусклом свете лампы его глаза казались чёрными, как угли. — Спокойной ночи, — ответил он. И добавил тише: — Не падай с койки. Джисон улыбнулся и пошёл спать. *** Это случилось на третий день. Джисон возвращался в кубрик после вечерней вахты - вымотанный до такой степени, что каждое движение давалось ему через силу, а ноги подкашивались, будто налитые свинцом. Он почти волочил их по железному полу коридора, мечтая только об одном: добраться до койки и провалиться в сон. В руках он бережно нёс кружку с чаем - Чанбин зачем-то заварил вишнёвый, сказал, что от него спится слаще. Джисон не верил, но отказаться не посмел. Ступеньки лестницы, ведущей в кубрик, блестели от воды. Кто-то пролил - и не вытер. Кто-то торопился, кому-то было всё равно. Джисон, погружённый в свои мысли, заметил опасность слишком поздно. Нога соскользнула с мокрого металла, тело потеряло равновесие, и он полетел вниз, не успев даже вскрикнуть. Кружка вырвалась из пальцев, чай разлился тёплой вишнёвой лужицей, осколки разлетелись по полу, звеня, как разбитая надежда. А сам Джисон - со всего размаха, с глухим ударом - приземлился на чью-то койку. Ту самую, что стояла ближе всех к лестнице, будто сама судьба подставила её под его падение. На койке кто-то лежал. Кто-то с тёмными волосами, разметавшимися по подушке, с кошачьими глазами, которые медленно оторвались от страниц книги. Кто-то, кто читал в тишине и покое, не ожидая, что с потолка рухнет обезумевший новичок с осколками в волосах. Это был Минхо. И он, кажется, перестал дышать. Наступила тишина. Джисон лежал на Минхо, мокрый от чая, с осколками кружки в волосах. Минхо смотрел на него с выражением, которое Джисон мысленно назвал «я тебя сейчас убью, но сначала осознаю, что происходит». — Привет, — с перепугу ляпнул Джисон. — Ты. — Голос Минхо был ледяным. — Джисон. — Это… несчастный случай, — Джисон пискнул, пытаясь встать и порезав ладонь об осколок. — Ты и есть несчастный случай, — сказал Минхо. — свалившийся на мою голову. Он аккуратно, практически не дотрагиваясь отодвинул Джисона в сторону, встал, отряхнул мокрую одежду и посмотрел на свою койку. Матрас был пропитан чаем, книга - тоже. — Это была моя любимая книга, — сказал Минхо. — «Моби Дик» с автографом переводчика. — Извините, — прошептал Джисон. Стыд накрыл его с головой и он почувствовал, как кровь прилила к его лицу. — Извинения не высушат книгу. Минхо вздохнул, взял аптечку, достал бинт и, схватив Джисона за запястье, начал перевязывать порезанную ладонь. Жёстко, профессионально, но без всякой нежности. — Тебе что, в детстве не говорили, что на корабле надо смотреть под ноги? — Говорили, — прошептал Джисон, глядя на длинные пальцы Минхо, которые ловко накладывали повязку. — Я просто… отвлёкся. — На что? — На мысли о смерти, — ляпнул Джисон, и тут же залился краской до корней волос. Это явно не то, о чем стоило бы так легко говорить. Минхо замер. Его пальцы застыли на полуслове. Он медленно поднял голову и посмотрел на Джисона. В его глазах было что-то - удивление, раздражение, страх? — но через секунду он уже снова был невозмутимым. — С тобой придётся повозиться, — только и сказал он, заканчивая перевязку. — Капитан назначил меня твоим наставником. Так что с завтрашнего дня ты мой личный кошмар. — Вы мой наставник? — Джисон почувствовал, как у него отвисла челюсть. — Но… за что? — Видимо, за мои грехи, — Минхо закончил перевязку и поднялся. — Встань и убери за собой. И купи мне новый матрас. — Где я на корабле куплю матрас? — в отчаянии спросил Джисон. — Не знаю. Сплети из волос. Я жду. И Минхо вышел, оставив Джисона одного в луже чая, с перевязанной рукой и чувством, что следующие полгода станут самыми долгими в его жизни.