tailwind disease: болезнь попутного ветра

После случая с туманом Минхо стал… мягче. Самую малость. Почти незаметно для посторонних глаз. Но Джисон замечал всё. Он вообще стал замечать слишком многое, когда дело касалось Минхо. Он замечал, что на его посту всегда стоит кружка горячего чая. Даже когда он забывал её заказать. Даже когда опаздывал на вахту. Даже когда Чанбин говорил, что «чай кончился, пей воду». Кружка всё равно появлялась - дымящаяся, сладкая, с вишней. Он замечал, что его койка теперь стоит у иллюминатора - чтобы он мог видеть горизонт, когда просыпается от кошмаров. Раньше он спал в углу, у стены, и просыпался в полной темноте, не понимая, где верх, где низ, где реальность. А теперь - первый луч солнца падал прямо на лицо, и туман отступал ещё до того, как Джисон успевал испугаться. Он замечал, что Минхо перестал называть его «безнадёжным». Теперь он говорил «упрямый». Или «настырный». Или «ты снова всё перепутал, Джисон, но хотя бы не упал». Это были маленькие жесты. Такие маленькие, что любой другой их бы не заметил. Но Джисон замечал. И от этого внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, похожее на тот самый вишневый чай. — Ты переставил мою койку? — спросил Джисон однажды утром, когда проснулся и обнаружил, что солнце светит прямо в глаза. Минхо сидел за столом в штурманской, склонившись над картой. Карандаш замер на полуслове. — Нет, — ответил он, не поднимая головы. — Она сама переставилась. — Койки сами не переставляются. — На корабле-призраке - ещё как. — «Хала-Хала» не корабль-призрак. Это учебное судно. — А ты откуда знаешь? Ты на нём всего три недели. Джисон вздохнул. Спорить с Минхо было бесполезно - всё равно что доказывать чайке, что она не рыба. — И чай сам заваривается? — спросил он, кивнув на кружку, которая дымилась на его посту. — У нас хороший кок. — Кок - это Чанбин. — Джисон прищурился. — А Чанбин пьёт только американо. И терпеть не может вишню. Минхо наконец поднял голову. В его глазах было смущение - тщательно замаскированное, но Джисон его видел. Потому что научился видеть. — Ты слишком много говоришь, — сказал Минхо. — Иди работай. Но Джисон заметил, как Минхо, отвернувшись, налил себе такую же кружку чая и сделал глоток, пряча улыбку. *** В тот день они работали вместе на верхней палубе. Нужно было покрасить борта - старый слой облупился, и капитан Ким сказал, что «корабль должен выглядеть достойно, а не как корыто после шторма». Минхо доверил Джисону кисть. Это был акт доверия - или акт отчаяния. — Крась аккуратно, — сказал Минхо, стоя рядом с банкой краски. — Не вылезай за линию. Если краска попадёт на палубу, будешь оттирать её зубной щёткой. — Я умею красить, — обиделся Джисон. — Падать ты умеешь точно. Это мы проверяли. — Минхо скрестил руки на груди. — А вот красить - под вопросом. Джисон взял кисть. Краска была белой, густой, пахла скипидаром и морем. Он макнул кисть, отжал лишнее - прямо как учил Минхо - и начал водить по борту. Медленно. Старательно. Высунув язык от усердия, как в детстве, когда рисовал солнышко на асфальте. Минхо стоял рядом и смотрел. Не мешал, не критиковал, просто смотрел. — У тебя на щеке краска, — сказал он через несколько минут. — Где? — Джисон поднял голову, инстинктивно потянулся рукой, но забыл, что рука в краске. — Не трогай, — остановил его Минхо. — Сейчас. Он протянул руку и провёл большим пальцем по щеке Джисона - стирая белую полосу, которая тянулась от скулы к подбородку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Палец был холодным - у Минхо всегда были холодные руки, - но кожа под ним загорелась, будто от огня. Джисон замер. Он не дышал. Он не моргал. Он просто стоял и смотрел, как Минхо вытирает краску с его лица, как пальцы скользят по щеке, как взгляд Минхо - сосредоточенный, почти нежный - задерживается на его губах на секунду дольше, чем нужно. — Спасибо, — сказал Джисон охрипшим голосом. — Не за что. — Минхо убрал руку и отвернулся. Но Джисон заметил, как покраснели его уши - кончики, которые никогда не врали. — Просто будь аккуратнее. Краска плохо отстирывается. — Ты поэтому стирал её пальцем? Минхо не ответил. Он взял свою кисть и начал красить борт с такой скоростью, будто хотел перекрасить весь корабль до обеда. Джисон улыбнулся и вернулся к работе. Но улыбка не сходила с его лица ещё долго - даже когда краска попала на штаны, даже когда Чанбин сказал, что он похож на далматинца. *** Вечером Чанбин приготовил особенный ужин. Он назвал его «ужин в честь того, что никто не утонул за последние три дня». Феликс сказал, что это мрачная шутка, но всё равно пришёл. Капитан Сынмин тоже пришёл - с бутылкой безалкогольного вина, которую хранил для особых случаев. В камбузе было тесно, шумно и пахло так вкусно, что Джисон забыл про кашу на завтрак. — Рыба в лимонном соусе, — объявил Чанбин, ставя огромное блюдо на стол. — Картофельное пюре с чесноком. Овощи на гриле. И мой фирменный яблочный пирог. — О великие золотые руки, Чанбин, женись на мне, — сказал Феликс, глядя на пирог с неприличным восхищением. — Я уже занят. Моя девушка на берегу. — Ты нам не говорил, что у тебя есть девушка! — Вы не спрашивали. Джисон сидел между Чанбином и… Минхо. Минхо сел рядом сам - не напротив, не по диагонали. Рядом. Сам. никто его не звал, никто не пододвигал стул. Он просто пришёл и сел, как будто всегда здесь сидел. Джисон чувствовал тепло его бедра через ткань штанов. Плечо почти касалось плеча. От Минхо пахло краской, морем и тем самым парфюмом - морозным, цитрусовым, который Джисон уже выучил наизусть. — Попробуй рыбу, — сказал Чанбин, пододвигая тарелку. — Я её мариновал два часа. Два часа, Карл! — Какого Карла? — спросил Феликс. — Это цитата из фильма. Неважно. Джисон попробовал рыбу. Она таяла на языке - нежная, кисло-сладкая, с хрустящей корочкой. — Вкусно, — сказал он честно. — Это потому, что я гений. — Чанбин раздулся от гордости. — Скромный гений. — Скромность - удел неудачников. Феликс засмеялся. Даже капитан Сынмин улыбнулся в свою тарелку. А Минхо… Минхо молчал. Но его рука под столом лежала на колене Джисона, выписывая абстрактные узоры указательным пальцем. Джисон не убрал ногу. Они сидели так весь ужин - касаясь друг друга под столом, где никто не видел. Чужие пальцы на чужом колене. Тёплые, тяжёлые, обнадёживающие. Никто не знал. Ни Чанбин, ни Феликс, ни капитан. Только море за иллюминатором. Только звёзды над мачтами. Только они двое. Это был их маленький секрет. Их первый шаг к чему-то большему. Их «пять, четыре, три, два, один», только наоборот - от реальности к мечте.