Воины Анубиса

Тёплый воздух вечера ещё держался на коже, когда Гермиона вернулась с пробежки — дыхание постепенно выравнивалось, в висках уже не стучало, а тело, уставшее и приятно тяжёлое, отзывалось редким ощущением спокойствия — тем самым, которое приходит только после того, как выжмешь себя до предела. Ей нравилось это новое состояние: не идеальное, не безоблачное, но ощутимо лучше прежнего. И всё же… фоновое беспокойство не отпускало её уже несколько дней — навязчивое, липкое, как мысль, которую никак не удаётся сформулировать до конца. Словно ответ лежал прямо перед глазами, но каждый раз ускользал в последний момент — прямо из-под пальцев, стоило только поверить, что она близка. Гермиона перебирала записи, возвращалась к деталям, пыталась сложить картину — и снова упиралась в пустоту, как будто упускала самый очевидный элемент. Когда после душа она, как обычно, пошла в библиотеку, Тинки встретил её на пороге со своей неизменной смесью тревоги и упрямства. Она сегодня буквально вытолкала его на выходной — привилегия, которой он никогда не пользовался и сегодня не хотел, но прямого приказа ослушаться не мог. В последнее время он стал подозрительно настойчивым: следил, и не давал увильнуть, словно лично подписался следить за её выживанием. Гермиона не была наивной — она прекрасно понимала, чьё это влияние. Её это не раздражало, напротив, где-то глубоко внутри это отзывалось тёплым удовлетворением, которое её настораживало и которое она не хотела анализировать слишком пристально. Ужин с Малфоем в библиотеке прошёл неожиданно… приятно. Она всё ещё ловила себя на том, что прокручивает в голове его слова, его прямое признание. Малфой, признающий свою неправоту. Не уходящий в сарказм, не прикрывающийся холодом. Это было… неожиданно. И, чёрт возьми, требовало куда больше смелости, чем его обычные колкости. Хотя в последующие дни они почти не пересекались, с того вечера в библиотеке каждое утро на столике возле камина её ждал любимый кофе в бумажном стаканчике. Неизменно горячий. Как будто Малфой знал, как сильно ей не хватало своей жизни вне этих стен… той, к которой она привыкла: Ньюта, работы, реже друзей… Он не мог вернуть ей ту жизнь. И, возможно, не должен был. Но этот кофе был молчаливым напоминанием о том, что он изо всех сил пытался. Это было… странно. Совсем не по-малфоевски… Хотя, если честно, она уже не знала, что это вообще значит. От этого в её голове выстраивался совершенно другой образ. Нового человека. Того, которого она не знала прежде. Каждый день Малфой приходил поздно, часто он даже не успевал застать её в библиотеке. Но как только он приходил домой, то сразу следовал именно туда. Как правило, они обсуждали отсутствие продвижения в их деле так, словно это уже стало ритуалом. Успехов не было. Ни у Драко, ни у Гермионы. После пары колких острот, больше по привычке, чем из желания задеть, они оба отправлялись по своим комнатам, считая день законченным. И хуже всего было то, куда вновь сворачивали её размышления. Она то и дело вспоминала, как он курил, выдыхая сигаретный дым со своим блядским прищуром. Когда Живоглот удобно уместился на его коленях, Гермиона даже ему позавидовала. Где-то в своих фантазиях она хотела оседлать Малфоя прямо в кресле, и дать ему выдохнуть горький дым в свой открытый рот. Вот блядь! Она резко выдохнула, как будто могла этим вытолкнуть мысли из головы. В очередной раз. Её к нему влекло с какой-то невозможной силой. И именно поэтому она была благодарна обстоятельствам за то, что он пропадает на работе. Потому что ещё пара таких интимных вечеров — и она окончательно запутается. Её увлечение Малфоем уже нельзя было объяснить одной лишь похотью или списать на случайность или усталость. За этим стояло что-то глубже. Уважение. Почти благоговейное восхищение его магическими способностями, талантом и тем, каким он стал. Он изменился — это было очевидно. Но способен ли он на что-то большее, чем короткое, удобное и мимолётное? Или ему нужна такая же яркая, вызывающая блондинка, в которую он когда-то так легко её превратил? Та, которая идеально вписалась бы в его вылизанный мир? А настоящая… она… окажется лишней, как уже бывало. И потому Гермиона не позволяла себе идти дальше этих мыслей, обрывала их на полуслове, упрямо возвращаясь к работе, к поискам, к чему-то, что можно было контролировать. Потому что не могла допустить эту слабость — влюбиться. Это значило бы отдаться, открыться — и в этом доверии остаться перед ним полностью безоружной. Нет… к этому она больше не была готова. Она уже собиралась вернуться к работе, когда внезапно остановилась посреди коридора. Галеон. Она нахмурилась. Нюхлер не показывался с обеда. И это было подозрительно. Слишком тихо для него. — Только не говори мне, что ты снова решил обнести Малфоев, — пробормотала она, уже заранее готовясь к худшему. Этот маленький воришка обладал поразительной способностью находить самые неподходящие места и самые неподходящие предметы. Гермиона устала вытаскивать его из шкафов, ящиков и прочих укромных уголков, куда он забирался с видом опытного коллекционера. Держать его постоянно в сумке было бессмысленно — Галеон быстро терял интерес и находил способ улизнуть, чтобы в очередной раз «проинвентаризировать» родовое добро Малфоев, складывая его в свои бездонные карманы. Она вздохнула и направилась по коридору, уже мысленно прикидывая, сколько фамильных ценностей ей придётся сегодня вытряхнуть из этого пушистого преступника. Где-то справа послышался шорох. Гермиона замерла. Ещё один звук — приглушённый, словно что-то задели изнутри. Она медленно подошла к двери гостевой спальни и приоткрыла её. В комнате было тихо, но взгляд сразу зацепился за шкаф — тот едва заметно подрагивал, словно внутри кто-то двигался. — Ну конечно, — протянула она, закатывая глаза. — Попался… Она сделала шаг вперёд, потянулась к дверце, готовая отчитать маленького проказника. — Ну-ка, что ты там опять… Дверца распахнулась. И из темноты на неё шагнула Беллатриса.

***

Он вернулся в Мэнор глубокой ночью, уже на автомате стряхивая с плеч остатки чужого шума, голосов и запахов — клуб всё ещё звенел где-то на краю сознания, но не удерживался — словно это больше не имело к нему никакого отношения. Ещё недавно он чувствовал себя там своим. Работа была сделана. Бармена Блейза взяли без лишнего шума, как он и хотел — аккуратно, по всем правилам, с фиксацией, изъятием, с тем самым холодным, почти хирургическим чувством правильности, которое приходило только когда всё складывалось так, как должно. Амортенция. Он невольно скривился, перехватывая коробку с изъятыми флаконами крепче. Пузырьки с перламутровой жидкостью мерно позвякивали в такт его шагам. Надо же быть таким конченым. Подливать это кому-то — не просто мерзко, это было хуже грубого насилия, потому что лишало выбора, стирало границы, подчиняло волю, подменяло реальность чем-то липким, фальшивым, навязанным. Любовь, которой не существует. Чувства, которые не твои. Даже в самом безобидном виде — стоит только вдохнуть — и оно отзовётся запахом того, что ты любишь больше всего. Хуже — только зелья похоти, которыми этот бармен тоже когда-то приторговывал. Копаться в голове этого придурка было откровенно отвратительно: ни принципов, ни чести. Впрочем, теперь у него появится редкая возможность заново осмыслить представления о границах и согласии. Азкабан, как известно, отлично располагает к размышлениям… Дверь в его лабораторию открылась беззвучно. Это уже давно не было просто кабинетом — его личное пространство, куда он не пускал никого. Полки вдоль стен — ровные, аккуратные, заполненные множеством прозрачных банок, в которых хранились ингредиенты для зелий: от банальных трав и безоара до чего-то куда менее приятного, типа сушёных лягушачьих лапок, крылышек голубого ховрюшника, жаборослей, ногтей горного тролля и прочего мерзкого сырья. По арсеналу ингредиентов этот кабинет не уступал хогвартскому. А во многих других отношениях его превосходил. Аккуратно рассортированные и подписанные стеклянные колбы разной формы и размера были в идеальном порядке расставлены на деревянных стеллажах, которые уходили под потолок. Несколько котлов разного размера и формы, горелки, инструменты, ножи, ступки — всё было разложено так, как удобно ему, а не кому-либо ещё. Слишком чисто для зельеварения. Раньше лаборатория была в подвале. Теперь — рядом с ним. Слишком часто приходилось работать ночью, а задания требовали точности. Чужие зелья уже однажды подвели его в самый неподходящий момент. Больше он не рисковал. Если что-то должно было спасти ему жизнь — он делал это сам. Драко бросил коробку с амортенцией на рабочий стол, от чего содержимое угрожающе звякнуло. Проверить, задокументировать. Передать Тонкс вместе с отчётом. Рутина. Он провёл рукой по затылку, на секунду прикрыв глаза, позволяя себе расслабленно опустить плечи. Малфой устал, было уже слишком поздно. Он задержался дольше, чем планировал. И, возможно, именно поэтому не сразу заметил, как дверь за его спиной приоткрылась. — Мяу! Живоглот стоял у порога, распушённый сильнее обычного, с прижатыми назад ушами. Он смотрел на Малфоя напряжённым, диким взглядом. Кот выглядел взвинченным до предела. Он не просто мяукал — он требовал, дёргал хвостом и смотрел на него так, будто тот уже должен был всё понять. Драко лишь на секунду нахмурился. Ответ пришёл мгновенно. Что-то случилось. С ней. — Где? — коротко спросил Малфой, уже чувствуя, как внутри что-то сжимается. Кот дёрнул хвостом и, не оглядываясь, рванул вперёд. Драко бросился следом, вылетел в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Живоглот нёсся по проходу, скользя на поворотах и едва не срываясь в занос, но ни на миг не сбавляя скорости. Малфой следовал за ним вплотную, шаги отдавались глухо, сердце лихорадочно билось. Кот резко свернул на лестницу и рванул вверх. Драко не замедлился. Они поднялись на этаж — второй, третий — коридоры мелькали один за другим, и где-то впереди, за поворотом, в тишину вдруг врезался звук. Крик. Одна из дверей была приоткрыта. Изнутри доносился визгливый женский голос. — Круцио! И в этом голосе было… Слишком много удовольствия и безграничного ликования… Драко слишком хорошо его знал. Он резко остановился у двери, и на мгновение всё внутри сжалось. Нет. Этого не может быть. — Никто тебя не спасёт, — донеслось изнутри с тем самым тянущим, почти ласковым издевательством. — Твои друзья слишком слабы… за тобой никто не спешит… Он стиснул зубы. — Ты одна, — продолжал голос. — Как бы ты ни старалась быть лучшей во всём… как бы ни цеплялась… ты никому не нужна. Драко распахнул дверь. Гермиона лежала на полу, согнувшись. Тело выгнулось в неестественной дуге, пальцы судорожно сжимались, ногти впивались в ковёр, дыхание срывалось, превращаясь в едва слышный хрип. Волосы прилипли к лицу. Кожа была влажной от пота и слёз. Над ней стояла Беллатриса Лестрейндж, вытянув свою палочку. Это определённо была она: болезненная худоба делала черты лица острыми, почти изломанными. Бледная кожа с тенями под глазами казалась белее, чем у мертвеца. Чёрные спутанные волосы спадали на плечи беспорядочной гривой, а в глубине тёмных глаз тлел безумный, жадный до страданий огонь. Драко даже не подумал. Заклинание сорвалось с губ быстрее, чем он успел оформить мысль. Волна тёмной магии прошлась по всему его телу, резонируя в каждой частичке, он почувствовал, как она проходит через него от самого сердца и до кончика палочки. — Авада Кедавра! В этом ударе сконцентрировалась вся ненависть, на которую он был способен. Зелёный луч света ударил Беллатрису прямо в грудь. И она сконфуженно… дёрнулась? Что? Она должна была бы упасть замертво, смотря в пустоту безжизненными глазами. Но этого не случилось. Вместо этого ведьма рассеянно посмотрела на него, сгорбившись, как нашкодивший ребёнок, которого застал взрослый за разрисовыванием стен. Это было комично и… нелепо. Драко нахмурился. Что-то было не так. И в следующую секунду «это» изменилось. Фигура дрогнула, её очертания поплыли. Лёгкий хлопок — и Беллатриса исчезла. Вместо неё перед ним возник… Он сам. Точный до последней детали, с холодным, безжалостным взглядом и едва заметной, чужой усмешкой на губах. Чёрный плащ сидел безупречно, рукава были закатаны до локтей: на левом предплечье темнела метка Пожирателя, правое оставалось чистым, и палочка в руке была направлена прямо в него — спокойно, уверенно, без малейшего колебания. Живоглот громко зашипел, выгнув спину дугой и распушив шерсть, не сводя взгляда с лже-Малфоя, словно чувствовал в нём что-то неправильное. Драко коротко выдохнул. — Ясно. Это был боггарт. Он даже не почувствовал страха, только раздражение. Подняв свою палочку, он чётко сказал: — Риддикулус! Фигура дёрнулась — плащ стянул ноги, и он запутался в нём, рухнув с глухим ударом. Палочка дёрнулась, и из неё вместо заклинания вылетел нелепый бумажный букет, как у дешёвого фокусника. Боггарт сложился и измялся, как тряпичная кукла, влетая обратно в шкаф. Комната резко опустела, в наступившей тишине были слышны только всхлипы и прерывистое дыхание Гермионы. Он быстро подошёл к ней, стараясь удержать тревогу внутри. — Грейнджер… Она не услышала. Он опустился рядом, аккуратно переворачивая её на спину. Гермиона дрожала так, как во время настоящих пыток. Тело всё ещё подрагивало, будто заклинание продолжало действовать, несмотря на то, что его не было. Лицо было красным, словно она плакала несколько часов подряд. — Грейнджер, — повторил он тише, одной рукой убирая с влажного лица прилипшие пряди, другой мягко поддерживая ей голову. Она отреагировала не сразу. Глаза медленно приоткрылись. И на долю секунды он увидел в них безумный страх, к тому, что она только что пережила. Он стиснул зубы. Блядь. Живоглот обошёл их по кругу, всё ещё напряжённый, но уже не шипящий. — Грейнджер, это я, — тихо сказал он. — Всё закончилось. Она наконец подняла на него взгляд, будто увидела впервые, и, сбиваясь, заговорила: — Я… я… искала нюхлера… я… открыла шкаф… там была она… она жива… она меня пытала… больно… мне так больно… Последние слова смешались со всхлипами и утонули в новом потоке рыданий. — Она снова сделала это… она порезала… — её кисть накрыла предплечье правой руки, стыдливо закрывая старый шрам. Гермиона настолько обессилела, что маскировочные чары перестали действовать, и Драко увидел надпись «грязнокровка» на правом предплечье. Слёзы не переставали катиться с её глаз. Что-то внутри него сжалось так резко и болезненно, что на секунду стало трудно дышать. Он взял её на руки, настолько бережно, словно она действительно могла рассыпаться от лишнего движения. Её руки тут же потянулись к нему — слабо, но отчаянно, пальцы вцепились в ткань, сминая её, будто это единственное, что удерживает её здесь. Она прижалась к нему всем телом и уткнулась лицом в плечо, сбивчиво дыша ему в шею. Её тело дрожало мелкой непрекращающейся дрожью, которую он чувствовал всем собой, как и каждый вдох. — Это был боггарт, — сказал он, чуть наклоняя голову к ней. — Ты слышишь? Это было не по-настоящему. Он шёл быстро, не замедляясь, крепче перехватывая её, когда она дёрнулась в его руках. — Нет… — выдохнула она. — Нет, это было… это было так же… я… эта боль… — Страх умеет врать, — сказал он. — Он берёт то, что было… и заставляет прожить это снова. — Он прижал её сильнее к себе, как будто это могло удержать её здесь. — Но это не реальность. Он свернул в коридор, не сбавляя шага, голос звучал ровно и спокойно. Живоглот мелко семенил рядом, не отставая. — Я чувствовала это… — Я знаю, — шёпотом сказал Малфой. Он нёс её почти не ощущая веса. Только дыхание, которое сбивалось у его шеи, касаясь кожи короткими, горячими выдохами, и запах — тёплый, кофейный, с лёгкой сливочной ноткой — оставался с ним, упрямо не исчезая. Он толкнул дверь в свои комнаты плечом, прошёл внутрь и осторожно опустил её на кровать. Пальцы не хотели отпускать, будто её кожа вросла в ткань. — Грейнджер… — мягче сказал он, аккуратно высвобождаясь, и только тогда она разжала руку, словно потеряв опору. В следующую секунду девушка свернулась, подтягивая ноги к груди, в попытке защититься самостоятельно. Живоглот устроился у кровати, не сводя с неё своих янтарных глаз. Малфой резко развернулся и почти бегом направился в лабораторию. Он открыл шкаф с множеством стеклянных пузырьков готовых снадобий. Он схватил два пузырька: восстанавливающее зелье и зелье сна без сновидений. Он тут же вернулся в свою комнату, где посреди кровати, на тёмных простынях лежала Гермиона — обессилившая, растрёпанная, с влажными прядями, прилипшими к лицу. Свернувшись калачиком на боку, она смотрела вперёд невидящим взглядом. Такой уязвимой и беззащитной Малфой её никогда не видел. Мелькнула мысль: а что если она всегда была такой? Если за сильной девушкой, которая всегда и всех спасала, стоит маленькая девочка, за которой некому прийти. Которую он не спас тогда — и к которой опоздал сегодня. В груди сдавило так, что захотелось содрать с себя заживо кожу от удушающего чувства вины. Он приблизился и сел на кровать рядом с ней, переворачивая её на спину и помогая подняться чуть выше. — Тебе нужно это выпить… — начал Малфой, поднося пузырёк к её губам. Он хотел сказать, что же это за зелье и почему оно необходимо, но запнулся, когда Гермиона без колебаний и объяснений выпила с его рук всё содержимое пузырька. Она даже не спросила. От этого понимания чувство вины стало только сильнее. Заслужил ли он её доверие? Ответ был очевиден. Нет. Восстанавливающее зелье сработало мгновенно, её глаза прояснились, дыхание выровнялось, энергия понемногу возвращалась — она оживала. Его рука мягко коснулась её щеки, и большим пальцем он аккуратно стёр дорожку слёз. Их глаза встретились. — Скажи, Грейнджер, сколько времени прошло с тех пор, как ты открыла этот ёбаный шкаф? Гермиона слабо улыбнулась. — Ты не хочешь этого знать. Внутри всё похолодело. — Грейнджер… — Я отправила Тинки на выходной перед ужином и пошла искать Галеона. Когда увидела трясущийся шкаф… сразу подумала, что он там… палочка осталась в библиотеке… Господи, вот идиотка… Она пролежала так всё это время, пока его не было дома. А это без малого пять часов. Малфой сжал зубы и грязно выругался. — Хорошо, что сказала, что сама отправила Тинки, а то я уже готов был повесить его отрубленную голову в холле, как это делала со своими домовиками покойная миссис Блэк. Гермиона слабо улыбнулась и укоризненно посмотрела на него, легко толкнув локтем. Толчок был почти невесомым, но она приходила в себя — и Малфой облегчённо выдохнул. Но улыбка сразу потускнела. — Что такое? Тебе плохо? — он чуть наклонился к ней, голос стал мягче, чем обычно. — Нет… мне лучше. Просто… я не могу поверить, что это был всего лишь боггарт… Всё казалось таким реальным. — Рука сильнее сжалась на шраме. — Почему? — Страх способен ранить сильнее любой реальной опасности. Но сам по себе он не может причинить тебе вред — только заставить поверить, что способен. Всё остальное ты делаешь сама. Помолчав он продолжил. — Ожидание боли хуже, чем она сама… — Это же всего лишь боггарт… что же я за волшебница такая… — Она рассеянно гладила Живоглота, который уткнулся плоской рыжей мордой в её ладонь. — Ты самая блестящая чародейка, которую я знаю, — искренне сказал Драко без тени насмешки. Она быстро подняла на него глаза. — Ты правда так думаешь? — Да чтоб я сдох! — весело отозвался он. Но почти сразу посерьёзнел. Он отвёл взгляд в сторону, собираясь с мыслями. — С боггартом сложнее… У тебя слишком много болезненных воспоминаний. Не все умеют его победить. Это не про силу — это про страх. И про умение его контролировать. Он снова посмотрел на неё. — У меня тоже долго не получалось. Но без этого в Аврорат не брали… так что пришлось научиться. — А ты научишь меня? — Если только ты этого хочешь. — Он ответил сразу, не задумываясь. — Обещаю. Это меньшее, что я могу. Малфой протянул ей второе зелье. — А теперь тебе нужно поспать. Это зелье сна без сновидений. Самое лучшее лекарство для тебя сейчас. Гермиона кивнула, принимая пузырёк, и тут же его опустошила. Его взгляд заскользил по её правому предплечью. Грейнджер дёрнулась, и в следующую секунду ещё сильнее сжала руку, прикрывающую шрам. — Нет, — выдохнула она, почти с паникой. — Не надо… Он на секунду замер. И тут же медленно перехватил её запястье, которое девушка сразу попыталась отдёрнуть. — Грейнджер, — тихо. Он бережно отвёл её ладонь. Шрам был там. Неправильный. Чужой на её коже. Она отвернулась, словно не хотела, чтобы он видел её глаза. — Я… это отвратительно… он отвратительный… Что-то внутри Драко в этот момент с треском рухнуло вниз. — Нет. — Жёстко перебил он. — Отвратительна та, кто это сделала. Он смотрел на этот шрам дольше, чем следовало, и в его взгляде не было ни отвращения, ни жалости. — Ты правда думаешь, что это про тебя? — Резко сказал Малфой, встречаясь с ней взглядом. Его изменившийся тон застал Гермиону повернуть голову. Их лица были так близко, что она различала каждый отблеск в его стальных глазах. — Она сделала это, потому что не смогла тебя сломать. Он провёл большим пальцем по краю надписи. От его прикосновения сердце забилось быстрее. — Понимаешь? Она получила всё, что хотела — боль, страх, кровь. — Но ты не сломалась. Он не отрывал глаз. — А это… это не слабость, Грейнджер. Это доказательство того, что ты оказалась сильнее. Что ты её победила. И, не давая ей отстраниться, Малфой накрыл шрам своей широкой ладонью, так словно этим он мог что-то исправить. Она замерла. Тепло от его горячей руки расходилось по всему телу. Её дыхание сбилось. Пальцы расслабились. Малфой провёл рукой по её волосам, осторожно убирая их назад. Тогда она начала моргать медленно и сонно, как будто сейчас отключится. — Спи, — прошептал он. — Всё уже закончилось. Она не ответила сразу. Глаза начали закрываться, дыхание выравнивалось. Но она ещё сопротивлялась сну, когда Малфой едва заметно попытался отстраниться. И в этот момент она, слабо хватаясь за его руку, едва слышно прошептала: — Драко… не уходи… — Это вообще-то моя спальня, Грейнджер, — усмехнулся он, хотя улыбка вышла слабой. — Я точно никуда не собирался. Гермиона едва заметно улыбнулась, моргнула в последний раз — и окончательно провалилась в сон. Он ещё несколько секунд не двигался, глядя на её лицо — на влажные ресницы, на пряди волос у щеки. После всего ужаса она всё равно казалась ему невозможной: измученной, бледной, растрёпанной — и такой красивой, что становилось трудно дышать. Он осторожно убрал прядь волос с её щеки, невесомо коснувшись кожи. — Я никуда не уйду, — тихо сказал Малфой, уже без тени улыбки. — Не сегодня.