План из 10 этапов

Этап 6: Илья становится свободным агентом Этап 6: Каминг-аут Апрель 2017 года       Шейн просыпается как в тумане. Он не знает, как ещё это описать. Его мозг кажется затуманенным, размякшим и заторможенным. Под слоем ваты, укутывающей его мысли, скрывается смутное осознание того, что с его телом что-то не так. Где-то что-то болит, но его это не особо беспокоит.       А беспокоит Шейна кровать. Он такой затуманенный и размякший, но кровать под ним — полный отстой. Она похожа на странный камень, наклонённый так, что он почти сидит. Кто придумал такую ​​кровать? Дурак какой-то.       К сожалению, Шейну ещё и холодно. По-видимому, на этом в прямом смысле слова каменном матрасе самые ужасные одеяла в истории человечества. Вероятно, они даже не вязаные, а напечатанные на 3D-принтере.       Напечатанные на 3D-принтере одеяла, наверное, отстойные. Так же, как и это одеяло. Ещё до того, как открыть глаза, Шейн решает, что, помимо его затуманенной головы, всё остальное довольно отвратное. За исключением одного.       Одна из его рук похожа на бетонный блок. Или, может, заключена в бетонный блок. Шейн едва понимает, где она находится, не говоря уже о том, как заставить её двигаться. Но другая рука тёплая и мягкая. Даже мягче, чем голова. Он хочет увидеть, что делает её такой приятной.       Итак, Шейн наконец открывает глаза.       Его тут же атакует солнечный свет. Почему солнце так себя ведёт? Шейн сомневается, что чем-то его разозлил, но его лучи похожи на вилку, впивающуюся ему в глаза. Фу. Это так мерзко.       Шейн крепко зажмуривается и всхлипывает. Но теперь даже закрыть глаза больно, потому что болит нос, и он до сих пор не понимает, почему только одна рука из всего его тела чувствует себя хорошо. Он снова героически открывает глаза. Может, если Шейн поймет, какая магия тут задействована, то сможет распространить её по всему телу, и тогда ничего больше не будет болеть.       Шейн терпит солнечный свет с непоколебимой силой и решимостью. Голова раскалывается, но в конце концов зрение проясняется. Он не дома. Ни в одном из своих домов. Оно и неудивительно, ведь у Шейна никогда не было такой ужасной кровати. Он пытается приподняться, чтобы осмотреться, но движение плеча и шеи причиняет боль сильнее, чем солнечный свет. Ой. Сначала природа, а теперь и собственное тело ополчается против него? Несправедливо.       Затем Шейн видит больничную рубашку, недоумевая, как он её раньше не заметил. Она такая… колючая. Он чувствует каждый шов. Связующие её тесёмки спутались у него под спиной в узел и мешают, словно камешек в ботинке, от которого он никак не может избавиться. Наконец все детали встают на свои места. Шейн в больнице.       Почему? Он изо всех сил пытается найти ответ на этот вопрос, но его мозг словно превращается в теплую кашицу. Наверное, потому что он получил травму. Но как он её получил? Подрался? Тут что-то не сходится. Шейн умеет драться, но не любит этого делать. Слишком много усилий.       О! Его рука! Та самая, здоровая, которая не бетонная! Как он мог забыть?       Осторожно, очень осторожно, Шейн наклоняет голову, чтобы посмотреть на неё, и недоумённо моргает. У него растёт шерсть?       На том месте, где, как Шейн почти уверен, раньше была рука, теперь растёт светлая кудрявая шерсть. Странно. Обычно так не бывает. Может ли Шейн играть в хоккей в таком виде? Наверное, да, верно? Это та часть его тела, которая болит меньше всего, так что, может, шерсть у него вырастет повсюду. Может, он станет оборотнем?       — Я оборотень? — хрипит Шейн и ждёт ответа от Вселенной. Или, может, не от Вселенной. От Луны?       К его шоку и ужасу, шерсть двигается сама по себе. Разумная шерсть — звучит реально страшно. Вот только шерсть отодвигается и поднимается, являя его взору самого красивого мужчину, которого Шейн когда-либо видел.       На щеке мужчины отпечатались едва заметные следы в форме пальцев Шейна. Его кудри — золотистый солнечный свет, на который не больно смотреть. Глаза, в которых Шейн мог бы остаться навсегда, если бы они оставались открытыми. Губы, которые Шейну хочется укусить.       О! Это Илья!       Бойфренд Шейна рядом с ним!       — Илья, — говорит Шейн. Или пытается сказать. Его голос звучит как-то странно. — Ты здесь!       Глаза Ильи внезапно очень-очень широко распахиваются. Они такого красивого цвета.       — Шейн, — выдыхает Илья. Голос у него тоже красивый. Шейну хочется им обмазаться. — Ты проснулся? Как ты себя чувствуешь? Блядь, Шейн, я так испугался. Я так сильно тебя люблю.       Ух ты. Как много слов. Шейн отвечает на самые важные.       — Я тоже тебя люблю. И я не оборотень! Это так здорово.       Илья отпускает его руку, отчего Шейну хочется заплакать, но тут обе ладони Ильи оказываются на его лице. Такие большие, такие мягкие, такие нежные. Он двигается так быстро, как будто стоит Шейну моргнуть, и он уже меняет положение. Очень круто.       — Не… оборотень? В смысле, оборотень, воющий на Луну?       Шейн подумывает кивнуть, но вспоминает, как больно было двигаться, и ограничивается улыбкой.       — Да. Я не оборотень. Слава богу, это наверняка сложно.       Илья смотрит на него во все глаза.       — Ого, ты такой красивый, — восхищается Шейн. — Я достаточно часто это говорю? Ты действительно очень красивый.       — Blyat, — ругается Илья. Выражения на его лице быстро сменяют друг друга, но всё равно оно остаётся таким красивым. Шейн смотрит на его губы — дрожащие, словно он пытается сдержать смех. — Ты под кайфом. Тебе дают хорошие наркотики, да?       Шейн хмурится.       — Не употребляю наркотики, — говорит он своему бойфренду. — Это плохо.       Илья смеётся. Смех немного громкий, и от него у Шейна ещё сильнее болит голова, но этот звук — один из его самых любимых, так что оно того стоит. Затем Илья прижимается лбом к здоровому плечу Шейна, и это ещё лучше, потому что он достаточно близко, чтобы Шейн мог поцеловать его в волосы, не напрягаясь. Через секунду Илья выпрямляется. Он снова так далеко.       — Я сейчас позову медсестру, хорошо? Скажу, что ты проснулся.       — Хорошо, — хнычет Шейн. — Но сначала поцелуй? — Он выпячивает губы и дуется, когда Илья колеблется. — Пожалуйста?       — Небольшой поцелуй, — соглашается Илья. Поцелуй вовсе не небольшой. В Илье нет ничего небольшого. И вчера ему даже не довелось этим насладиться!       Шейн покорно позволяет медсёстрам осматривать и ощупывать себя. Они заставляют его отвечать на кучу глупых вопросов, и хотя в глубине души Шейн понимает, что это протокол действий при сотрясении мозга, но всё равно чувствует себя собакой, выполняющей трюки. Он говорит об этом Илье, когда они уходят. Он не хочет их обидеть.       — Ты был бы очень милой собакой, moy lyubimyy.       — Нееет! — хнычет Шейн. — Не хочу быть собакой! Или оборотнем. Никакой шерсти в постели!       Илья фыркает.       — Хорошо, хорошо. — Но Шейн не возражает, когда Илья начинает гладить его по волосам. Он чувствует себя немного собакой, но очень счастливой.       Часть эйфории постепенно выветривается. Не вся, но достаточно, чтобы Шейн заметил, что Илья выглядит ужасно. Он дуется, пока Илья не переодевается в ванной. Потерять его даже на короткое время — полный отстой, но если в результате его бойфренд будет больше походить на человека, то это справедливая плата.       В дверь стучат.       — Войдите, — зовёт Илья, сморщив нос, как будто откусил что-то кислое. Может, лимон. Лимоны кислые.       Происходит нечто замечательное — в дверь заглядывает Хейден.       — Хейден! — радостно восклицает Шейн, игнорируя фырканье Ильи. Шейн знает, что это в основном наигранная реакция.       — Шейн! — радостно восклицает Хейден в ответ, входя в палату. Он такой хороший друг, так же рад его видеть, как и Шейн — его. — Ты проснулся! Как ты себя чувствуешь, дружище?       — Сотрясение мозга и перелом ключицы, выбыл из плей-офф, но… — Шейн замолкает.       — Могло быть и хуже, — бормочет Илья, хотя и звучит при этом ворчливо.       — Могло быть и хуже, — повторяет Шейн. Хейден принимает самый печальный и жалкий вид. Все его многочисленные дети освоили этот трюк. На Шейна это действует мучительно эффективно, поэтому он манит его ближе. — Я правда в порядке, Хейд, клянусь.       Стоя у изножья койки, Хейден сжимает лодыжку Шейна, успокаивая их обоих.       — Выглядело плохо, Шейн. Ты меня напугал.       — Извини, — машинально говорит Шейн и тут наконец замечает фигуру, переминающуюся с ноги на ногу у двери. — Марлоу?       — Не смей, блядь, извиняться, Холландер, — говорит Марлоу. И, кстати, Илья — не единственный «Рэйдер», который сегодня утром выглядит ужасно. Тёмные круги у Марлоу под глазами настолько большие, что могли бы быть синяками. — Это я прошу прощения. Я совсем не хотел тебя травмировать.       — Ш-ш, — Шейн машет рукой. — Это не твоя вина. Всем нам рано или поздно прилетает по голове.       — Я всё равно чертовски сожалею, — настаивает Марлоу.       — И правильно, — ворчит Илья. Его поведение не сильно отличается от того, как он реагировал всё время, пока в их убежище вторгались, но Шейну вдруг становится ясно, что это ситуация с захватом заложников. Сейчас он несёт ответственность за жизни людей.       — Илья, нет, — твёрдо и укоризненно говорит Шейн. — Никакого убийства Марлоу. Он извинился, и он нужен тебе во фланге. К тому же я думаю, ты совсем не умеешь прятать трупы. А я сейчас не могу смотреть на экраны, чтобы составить для этого таблицу.       Хейден начинает так сильно смеяться, что лодыжка Шейна, к которой он до сих пор прикасается, трясётся. Марлоу фыркает. А Илья просто подносит руку Шейна к губам, чтобы оставить поцелуй на кончиках пальцев.       — Я попрошу, чтобы тебе ещё больше снизили дозу, — с сожалением говорит Илья. — Ты представляешь опасность для общества, когда болтаешь не задумываясь.       Шейна охватывает безумное желание показать своему бойфренду язык, что он и делает, только усиливая общий смех.       В конечном итоге хорошо, что Шейну уменьшили дозу обезболивающих. Во-первых, потому что, если он скажет ещё что-нибудь неловкое, ему, возможно, придётся уйти на пенсию и навсегда уединиться в коттедже. Во-вторых, потому что родители Шейна уже в пути.       Хейден сообщает им об этом, как только Марлоу уходит. Оказывается, его мама и папа собирались прилететь первым же рейсом, но со вчерашнего дня ветер только усилился. Вместо этого они решили отправиться на машине и выехали рано утром. Честно говоря, в долгосрочной перспективе это удобнее. Шейн сможет поехать домой с ними, вместо того чтобы сидеть в аэропорту Логан с сотрясением мозга. Они прибудут рано днём, если верить сообщению, которое они отправили Хейдену.       — Я бы остался, если бы мог, дружище, — извиняется Хейден, — но наш рейс в Колорадо уже через пару часов.       — Не волнуйся, — говорит Шейн. — Надерите им задницы за меня, ладно?       Илья ждёт подходящего момента, чтобы поднять эту тему. Шейн остро ощущает на себе его внимательный взгляд, особенно когда действие обезболивающего постепенно сходит на нет и всё начинает болеть. Когда разум Шейна становится смущяюще ясным, Илья спрашивает:       — Ты пришёл в себя? Ты ясно мыслишь?       — К сожалению, — стонет Шейн. Конечно, остаётся туман после сотрясения мозга, но его мысли снова поддаются логике, и он контролирует свои слова.       — Хорошо, — говорит Илья, утешающе сжимая руку Шейна. — Тогда, наверное, нам следует поговорить, и быстро. Что ты думаешь делать применительно к своим родителям?       Шейн сглатывает и делает вид, что впервые обдумывает это, словно не мучился этим же вопросом с тех пор, как Хейден затронул эту тему.       — Наверное, поеду с ними обратно в Оттаву, — отвечает Шейн, прикидываясь дурачком.       Илья явно не намерен позволить ему сорваться с крючка.       — Шейн.       — Не знаю, — шепчет Шейн. — Я, э-э… Ты мог бы уйти до их приезда, но если они не знают… — он колеблется. — Мне нельзя будет смотреть на экраны какое-то время, и я, вероятно, останусь с ними. Я не смог бы… — Не смог бы звонить, не смог бы общаться с Ильёй по видеосвязи, как они обычно делают в последнее время. И это ужасно, учитывая последние полгода. Он всё ещё волнуется за Илью, переживая, что не может быть рядом с ним. Шейн не хочет покидать его и ради собственного спокойствия.       — Мы могли бы действовать более скрытно, — предлагает Илья. — Меньше разговаривать. — Его тон раздражающе нейтральный.       — Я этого не хочу, — говорит Шейн. — Совсем не хочу. — Он делает глубокий вдох. Возможно, это решение не стоит принимать сразу после сотрясения мозга, но Шейну всё равно. Время пришло.       — Думаю, я хочу им рассказать. — Слова одновременно даруют величайшую свободу, которую Шейн когда-либо знал, и вызывают паническую атаку. — О боже.       — Глубокий вдох, — приказывает Илья и кладёт свободную руку на грудь Шейна, который решительно наполняет лёгкие воздухом и медленно выдыхает. — Хороший мальчик. Ты уверен? Тебе не нужно этого делать, уж точно не так.       Шейн задумывается — по-настоящему задумывается. Дело в том, что у него уже есть опыт. Три года назад сама мысль о том, чтобы признаться кому-либо в своей ориентации, была для него чем-то запретным. Настолько выходящим за рамки его зоны комфорта, что они включили это в предпоследний этап своего многолетнего плана. Но теперь…       У Шейна есть опыт. Он признавался людям в своей ориентации: Роуз, Хейдену и Джеки, Фаре. И каждый раз слова давались ему легче. Паника ослабевала. Он сам сделал этот выбор — многочисленные выборы — и всё обернулось хорошо. Он знает, что справится.       — Я хочу им рассказать, — решает Шейн.       Илья улыбается, хотя выглядит серьёзно.       — Хорошо, dorogoy. О том, что ты гей? Обо мне?       — Обо всём. Я расскажу им всё, — говорит Шейн и усилием воли расслабляет мышцы, глубже погружаясь в неудобную койку. — По крайней мере, раз я травмирован, они не будут слишком злиться, правда? — шутит он. — Нельзя кричать на человека с сотрясением мозга.       — Думаешь, они будут кричать? — обеспокоенно уточняет Илья.       Шейн освобождает руку, чтобы накрыть ею щеку Ильи.       — Нет, — говорит он. Его отец никогда не кричал, мать — только в крайних случаях. Например, во время финала Кубка Стэнли или когда судьи не фиксировали грязные приёмы, когда он был ещё ребенком. — Подожди в туалете или где-нибудь ещё, пока я не закончу объяснять? Я хочу тебя с ними познакомить. — Шейн поспешно добавляет: — И это будет последний раз, когда я попрошу тебя спрятаться.       В выражении лица Ильи проскальзывает уязвимость.       — Хочешь, чтобы я познакомился с ними сегодня? Нам не обязательно…       — Да, — перебивает Шейн. — Я хочу тебя с ними познакомить. И вам нужно обменяться номерами, чтобы они могли держать тебя в курсе.       — Хорошо, — соглашается Илья. — Ya tebya lyublyu.       — Ya tebya lyublyu, — вторит Шейн, игнорируя снедающие его нервозность и тревогу.       Илья ждёт до последнего момента, чтобы сбежать в ванную, оставляя дверь приоткрытой. Возможно, Шейну следовало бы досадовать на то, что его бойфренд явно намерен подслушать разговор, который он собирается вести со своими родителями, но вместо этого… чувствует тепло в груди. Что, по крайней мере, отвлекает его от тревоги.       — Всё будет хорошо! — кричит Илья из ванной. Его тонко настроенный радар, должно быть, чувствует дискомфорт Шейна.       Юна Холландер входит, не постучав. Её движения быстрые и отрывистые и практически не скрывают испытываемый ею стресс. Шейн видит, что она плохо спала, и его сердце сжимается от чувства вины. Он терпеть не может волновать маму, что случается постоянно с тех пор, как он впервые надел коньки.       — Шейн! — восклицает она, после чего поворачивается и суёт свою сумочку отцу Шейна, который встаёт в шаге позади неё. Затем она набрасывается на него. Несмотря на свою скорость, руки мамы неизменно нежны, когда она обхватывает его лицо и убирает волосы со лба. — О, милый, ты в порядке? — Её глаза блестят, и этого достаточно, чтобы Шейн сдержал собственные слезы.       Он поднимает здоровую руку, чтобы сжать её запястье.       — Я в порядке, мама. Правда.       — Мы, конечно, смотрели игру, — говорит его отец. Он появляется с другой стороны от Шейна и тоже приглаживает ему волосы в том месте, где мама пропустила. — Я так рад, что… ты в порядке, сынок. Ты нас испугал. — Шейн слышит страх в его голосе и чувствует себя ужасным сыном.       Мама отступает назад, быстро вытирая глаза. Затем, словно не в силах сдержаться, наклоняется и целует его в лоб. Щеки Шейна горят.       — Мы здесь, и мы обо всём позаботимся. Что сказали врачи? У тебя уже есть план выписки? — деловито, почти резко осведомляется она. Возможно, кто-то другой обиделся бы, но он узнаёт в ней себя. Шейн находит утешение в организации и планировании, когда становится слишком тяжело. В конце концов, он — сын своей матери.       — Сотрясение мозга и перелом ключицы, — послушно сообщает Шейн, подыгрывая матери, хотя уверен, что Хейден уже написал им об этом. — Я выбыл до конца сезона. Кажется, они сказали постоянно носить перевязь первые 3-4 недели, а там видно будет? Пока что ограниченное время перед экраном.       — Верно, — его мама кивает, достаёт телефон и быстро печатает. — Это совпадает с тем, что я читала. Они уже отправили направление к физиотерапевту? Лучше всего начать прямо сейчас, как только мы вернёмся в Канаду.       — Она всю дорогу гуглила сроки восстановления, — с нежностью говорит отец. — Изучила всё досконально. Я почти уверен, что она уже составила электронную таблицу, чтобы всё это отслеживать.       Шейн смеётся, но превращает смех в кашель, увидев свирепый взгляд матери.       — Лучше быть готовыми ко всему, — чопорно говорит она. Отец сдерживает улыбку. — Я попробую найти твоего врача. Хочу узнать, когда тебя выпишут.       — Подожди, — быстро говорит Шейн. Если он не перехватит её сейчас, то следующий час будет потрачен на организацию. А ванная комната не такая уж и большая. — Можем мы сначала поговорить?       Мама хмурится, но отец опережает её, спросив:       — О чём поговорить, Шейн? Что-то ещё случилось?       Шейн сглатывает. Теперь пути назад нет. Он благодарен медсёстрам за то, что они отключили мониторы несколько часов назад, потому что чувствует, как бешено колотится его сердце. У него не будет панической атаки. Не будет. Он справится.       — Ничего не случилось, — уклончиво отвечает он. — Но есть кое-что, о чём я бы очень хотел с вами поговорить.       — Выглядит серьёзно, — настороженно говорит мама.       — Просто… — Шейн делает глубокий вдох. — Пожалуйста, сядьте. — Когда никто из них не двигается, он настаивает: — Оба. Пожалуйста.       После обмена многозначительными взглядами родители подчиняются. Шейн замечает, как взгляд матери падает на две чёрные дорожные сумки в углу палаты. На них нет ничего, указывающего бы на то, что одна из них принадлежит Илье, но всё же. Ему следовало сказать Илье взять её с собой в ванную.       — Что случилось, милый? — спрашивает мама.       — Я, э-э… — Шейн замолкает и как можно незаметнее вытирает здоровую руку о матрас. Текстура одеяла всё ещё ужасна. — Есть кое-что, о чём я, э-э, вам не рассказал.       — О своей травме? — спрашивает отец.       Шейн закрывает глаза и слегка качает головой, мучительно ощущая нарастающую головную боль.       — Нет. — Он пытается придумать другой способ начать. — Помните, как вы пытались уговорить меня поехать на Уимблдон после окончания сезона?       Его мать вздыхает.       — Дорогой, я же тебе уже говорила, что всё в порядке, нам не обязательно…       — Я имею в виду то, что ты говорила о той принцессе? — перебивает её Шейн.       Оба его родителя замирают. Шейн не может заставить себя посмотреть ни на одного из них. Вместо этого он смотрит на свои ноги. На нём чистые носки. Илья поменял их утром.       — Да, — тихо говорит его мать.       — Я отказался, — Шейн отвечает столь же тихо, но достаточно громко, чтобы они поняли. — По ряду причин, но одна из них… — он поднимает глаза. Всего на мгновение, чтобы запомнить выражение их лиц с явно написанным на них беспокойством и предвкушением, на случай, если оно сменится отвращением на всю оставшуюся жизнь. Шейн хочет запомнить их такими. Затем он снова сосредотачивается на своих ногах и делает долгий медленный вдох. — Я гей.       Тишина, длящаяся секунду или целый час, — Шейн не может сказать наверняка.       — О, — шепчет мама.       Рука отца опускается ему на макушку. Шейн яростно моргает, заставляя себя поднять взгляд и проверить реакцию отца.       Открытое выражение лица Дэвида Холландера позволяет Шейну с лёгкостью его прочитать. Шейн расслабляет здоровое плечо. Он не видит ни отвращения, ни гнева — только гордость, как когда Шейн приносил домой хороший табель, или выигрывал хоккейный матч, или его выбрали в «Монреаль». Заметив взгляд Шейна, он улыбается.       — Спасибо, что сказал нам. Мы любим тебя. Несмотря ни на что. — Затем он большим пальцем вытирает слезу, которую Шейн не может сдержать.       Сдавленный всхлип заставляет Шейна повернуть голову. Его мать с силой вытирает глаза рукавом кардигана. У Шейна сжимается желудок. Они на миг встречаются взглядами, а затем она отводит глаза, шумно дыша. Паника Шейна, утихшая от спокойной реакции отца, снова нарастает.       Шейн думает о своей матери. О том, как громко она болела за него на каждой игре, даже когда он был ещё таким маленьким, что команда не следила за счетом. О том, как она брала его лицо в ладони и просила игнорировать оскорбления, которые другие дети бросали ему на льду, но если он не может этого сделать, то вправе дать отпор. О том, как она обещала ему, что его выбор на драфте будет очень много значить для других детей азиатского происхождения, таких как он, что он станет образцом для подражания и изменит правила игры.       Шейн виновато думает, что бросает ей это в лицо. Ещё одно отличие, ещё одно осложнение, которое может свести на нет всё то хорошее, что она от него ожидает.       — Мама, э-э… — голос Шейна срывается, и он поднимает здоровую руку, теребя нитку перевязи. — Я правда старался. Я очень старался, но… я просто ничего не могу с собой поделать. — Он смотрит на свои носки. Думает о том, что Илья был неизбежен. О том, что, что бы ни случилось дальше, он ничего бы не изменил. — Я… я прошу прощения, — дрожащим голосом заканчивает он.       Он слышит её вздох. Звук скрежета кресла по полу. Он не может…       Затем её руки касаются его лица — так же нежно, как и когда она только вошла в палату.       — О нет, — выдыхает она и пытается оказаться в поле его зрения, но ошеломлённый Шейн упрямо отказывается встречаться с ней взглядом. — Тебе не за что извиняться. Посмотри на меня. — Её голос такой же дрожащий, как и его. — Посмотри на меня, — повторяет она. И когда Шейн по-прежнему не может заставить себя это сделать, её голос становится твёрже, приобретая регистр, который он не может игнорировать: — Посмотри на меня.       Шейн смотрит. Её покрасневшие глаза слезятся. Но она не испытывает отвращения, не морщится, как когда смотрит на того, кого действительно ненавидит. На лице его матери отражается боль, потрясение, но не гнев.       — Прости, — обдуманно, осторожно говорит она, — что я заставила тебя думать, будто ты не можешь мне об этом рассказать.       От её слов что-то сжимается у него в груди, вытеснив боль в голове и плече. Шейн проигрывает битву со слезами. Мама вытирает их, хотя Шейн видит, что она тоже плачет. Он делает судорожный вдох.       — Я так сильно тобой горжусь, — говорит она ему и осторожно обнимает. Впервые он жалеет о своём признании на больничной койке, будучи травмированным. Сидеть слишком больно, поэтому им приходится просто прижаться лбами друг к другу, пока она нежно обнимает его за шею рукой.       Шейн сжимает её свитер в кулак и пытается отдышаться. Он чувствует себя таким маленьким, таким защищённым. В детстве он думал, что его мама — супергерой. Другого объяснения не было. Она решала проблемы ещё до того, как они возникали, помогала Шейну освоиться в любой ситуации. Она должна была быть кем-то вроде героя. Теперь он знает лучше — знает, что она человек, что она совершает ошибки, как и все остальные. Что иногда она делает слишком много, переходит границы. Но сейчас, в этот момент, Шейн думает, что, возможно, никогда и не переставал в это верить. В конце концов, супергерои тоже люди.       Он шмыгает носом.       — Пожалуйста, прости меня, — шепчет она.       — Я прощаю тебя, мам, — хрипло произносит Шейн, машинально пытаясь притянуть её к себе. Они остаются в таком положении, дыша одним воздухом. Ей, должно быть, неудобно так сидеть, наполовину сгорбившись над его койкой, но она не жалуется. Просто обнимает его, как будто он — нечто драгоценное.       Когда она наконец отстраняется, отец Шейна протягивает им обоим салфетки. Мама разражается грустным смехом сквозь слезы и без стеснения высмаркивается. Шейн вытирает слезы, пытаясь успокоиться. Плач усилил головную боль, но он не жалеет об этом.       — Ну что ж, — наконец говорит мама. Её глаза всё ещё красные, но она выглядит спокойной. — Я не знаю, что из тебя выбилось от удара о борт, но я очень рада, что ты нам рассказал.       Шейн смеётся.       — Ничего из меня не выбилось, — возражает он. — Просто показалось, что пришло время. — Но это не вся правда. Он вспоминает, что Илья по-прежнему сидит в ванной и слушает всё это, и вспыхивает. — Есть, э-э, ещё кое-что.       — Господи, парень, — фыркает отец. — Ты ничего не делаешь наполовину, да?       Шейн не обижается. Возможно, сообщать эти новости одну за другой — это уже перебор. Но теперь уже слишком поздно, и он абсолютно точно не хочет обходиться без Ильи больше ни дня.       — Ага, — говорит он.       — Что ещё? — спрашивает мама, словно готовясь к худшему.       Шейн решается.       — Я, э-э… встречаюсь кое с кем.       — Что? — одновременно восклицают его родители. Почему-то эта новость кажется им более шокирующей. Шейн не уверен, стоит ему обижаться на это или нет.       — Как давно? — спрашивает его мать.       Шейн морщится. Ничего не поделаешь.       — Давно, — неопределённо отвечает он. — Простите, что не сказал вам раньше. Я над этим работал, просто…       — Боялся, — мрачно говорит мама. — Не могу поверить, что какие-то наши действия или слова убедили тебя, что мы гомофобы, дорогой. Я могу прикрепить наклейку на свою машину, связаться с твоими брендами…       — Нет, нет, — перебивает её Шейн. Нельзя позволить ей думать… — То есть я боялся. Но вы не давали мне причин так думать. Мне непросто пришлось. — И затем Шейн неохотно продолжает: — Но с тем, с кем я встречаюсь, всё стало ещё сложнее.       — Сложнее? — настороженно уточняет отец, и Шейн практически видит, как он подготавливает себя к ужасным новостям.       — Не в плохом смысле! — поспешно выпаливает Шейн. — Он вам понравится, обещаю. Он потрясающий. Но… это может быть… шокирующе?       — Это же не шведская семья с Хейденом и Джеки, правда? — настаивает его мама. — Потому что, конечно, мы тебя поддержим, и мы, конечно, любим Хейдена, но я думаю…       Шейн давится воздухом.       — Фу! Нет! — Эта мысль просто ужасна. И хуже всего то, что Илья точно слышал, как она это сказала. Этот момент будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. — Хейден мне как брат, и он полностью гетеросексуален. Обещаю, я не встречаюсь с Хейденом.       — Хорошо, тогда с кем? — спрашивает его отец.       Шейн колеблется. Вот так просто взять и… сказать это? А вдруг ему не поверят? Это звучит безумно, но у Шейна было почти три года (семь, в зависимости от того, как считать), чтобы к этому привыкнуть.       — Я хочу, чтобы вы с ним познакомились, — говорит Шейн. — Уже сегодня. Я не смогу смотреть в телефон несколько дней и знаю, что он будет волноваться, поэтому хотел бы, чтобы вы двое…       — Мы с удовольствием будем держать его в курсе, дорогой, — говорит она. — И, конечно, мы с ним встретимся. Извини, мне просто очень трудно всё это осознать. Он может прийти в больницу до твоей выписки?       Шейн морщится.       — Насчет этого. — Он думает просто выпалить: «Я встречаюсь с Ильёй Розановым, и я влюблён в него практически с нашего дебютного сезона, и именно благодаря ему я понял, что на самом деле гей». Но почему-то эти слова даются ему труднее, чем признание в своей сексуальной ориентации. Вместо этого он выбирает легкий путь. Он повышает голос, стараясь не вздрогнуть от усилившегося давления внутри черепной коробки, и кричит: — Можешь выходить.       Илья, должно быть, ждал этого сигнала. Дверь ванной комнаты тут же распахивается. Прежде чем он успевает сдержать эмоции, Шейн видит в его глазах открытую уязвимость. Он не думал о том, каково это будет для Ильи — слышать, как Шейн признается родителям в своей ориентации и они отвечают ему принятием и любовью, знать, что мать его обнимает. Шейн позволяет себе на миг закрыть глаза и представить могилу Ирины. Её прекрасный портрет. «Они тоже полюбят его, — обращается он к её памяти, надеясь, что она каким-то образом сможет его услышать. — Они никогда не заменят вас, но полюбят его так же сильно, как любят меня».       Шейн открывает глаза в полной тишине. Родители смотрят на Илью с открытыми ртами. И Илья… Илья выглядит нервничающим. Он сложил руки перед собой, словно ожидает выговора, и переминается с ноги на ногу. Шейну кажется, что никогда не видел Илью таким нервозным. Обычно он излучает самоуверенность, независимо от того, что чувствует на самом деле. Но, видимо, он не может или не хочет надевать эту маску перед родителями Шейна.       — Здравствуйте, — нарушает тишину Илья. — Приятно познакомиться, мистер и миссис Холландер.       Шейн впервые замечает, что Илья в футболке «Рэйдерс». Конечно, как же иначе. Он пришёл прямо с катка, взяв с собой только сумку с вещами. Шейн морщится.       — Это шутка? — едва слышно уточняет его мама, отрывая взгляд от Ильи и переводя его на мужа. Затем она смотрит на Шейна.       — Нет! — восклицает Шейн. — Вовсе не шутка. Мама, папа. Хочу познакомить вас с моим бойфрендом Ильёй, — а затем тупо добавляет: — Розановым. Ильёй Розановым.       — Мы знаем, кто он, сынок, — говорит отец. — Мы отлично знаем, кто он.       — Точно, — мямлит Шейн, не зная, что ещё сказать. Он хотел бы взять Илью за руку, но мама стоит у него на пути.       — Я очень сильно люблю Шейна, — со всей возможной искренностью говорит Илья. Шейн смутно задаётся вопросом, тренировал ли Илья эту речь так же, как Шейн, когда обращался к Ирине. — Я знаю, это неожиданно. Но мы заботимся друг о друге. И я никогда не испорчу его репутацию и не поставлю под угрозу нашу игру. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. — Да, определённо подготовился, внимательно слушая всё, что Шейн когда-либо говорил о своей матери. Иначе как он мог точно знать, какие её страхи нужно сразу унять?       — Это… мило, — пытается его отец, явно всё ещё ошеломлённый. — Э-э, как давно это продолжается? — Он поворачивается к Шейну.       Прежде чем он успевает придумать ответ, его мама резко поворачивает голову.       — Подожди, — начинает она возмущённым голосом, — неужели поэтому ты настаивал на том, чтобы быть посредником в работе Фонда? Ты никогда не позволял мне с ним разговаривать! Даже когда мне нужно было его одобрение, или я хотела обсудить идеи!       Шейн вздрагивает от громкости её голоса и пытается придумать ответ. Но, к сожалению, Илья опережает его.       — Шейн — плохой лжец, если хорошо его знаешь. Он не смог бы сохранить секрет, если бы вы встретились со мной, — защищается Илья. И это, в общем-то, хороший аргумент. Но потом он всё портит: — Но не волнуйтесь. Я слышал, как вы обсуждали идеи прошлым летом, перед лагерями.       Мама Шейна замирает и медленно поворачивается в кресле, чтобы пристально посмотреть на Илью.       — Вы… слышали?       Илья продолжает, намеренно игнорируя намёк:       — Да, слышал. Когда вы приезжали в коттедж, пока я навещал Шейна.       — Ты не помогаешь, — перебивает Шейн, но уже поздно.       — Вы навещали Шейна в его коттедже? — спрашивает его отец. — Когда это было?       — Я приезжал два прошлых лета, — говорит Илья.       — Вы где-то прятались? — требует мама.       — Илья… — умоляет Шейн.       Но Илья всё равно отвечает:       — Да, Шейн посадил меня в шкаф.       — В шкаф? — восклицает она и награждает Шейна поистине смертоносным взглядом.       — Это большой шкаф! — защищается Шейн. — И я же не запирал его там!       — Это правда, — пожимает плечами Илья. — Я не против. Шкаф очень большой, потому что у Шейна нет одежды.       Шейн откидывает голову на подушку и тут же жалеет об этом. Ой.       — Пожалуйста, только не снова, — умоляет он.       Отец Шейна начинает смеяться.       — Мне не терпится услышать всю историю, — выдавливает он сквозь смех. — Приятно познакомиться, Розанов. Даже если всё это довольно странно.       — Илья, пожалуйста.       — Хорошо, Илья, — допускает мама. И Шейн расслабляется. По-настоящему расслабляется, возможно, впервые за семь лет. Тяжесть его секретов уменьшается.       Родители начинают осторожно расспрашивать Илью, и Шейн выдыхает. Каждое новое признание даётся ему легче предыдущего. И каждый раз, как ни странно, оно ощущается… лучше. Как будто весь воздух, которым он дышит, становится свежее, как будто глаза, которые всё время были на него направлены, наконец отвернулись.       Как будто эта часть его самого, эта большая, важная часть его души, не так уж и постыдна. *** Июнь 2017 года       После поражения «Рэйдерс» в финале Конференций Илья улетает в Оттаву. Он говорит сокомандникам, что всё дело в бюрократической волоките для его благотворительного фонда, и никто не задаёт вопросов. Через несколько недель ему придётся вернуться в США на церемонию награждения НХЛ, но Илья жаждет каждой секунды времени с Шейном. Даже если это означает дополнительные поездки, оно того стоит.       Рука Шейна всё ещё в перевязи, поэтому Дэвид Холландер встречает его в аэропорту. Шейна нет и на пассажирском сиденье. Илья, должно быть, плохо скрывает своё разочарование, потому что Дэвид похлопывает его по плечу.       — Боюсь, Шейна нет. У него назначен визит к физиотерапевту, и Юна не позволила ему перенести его только для того, чтобы сидеть в машине. — По крайней мере, его слова не лишены сочувствия.       — Всё нормально, — пожимает плечами Илья. — Мы можем ближе познакомиться, да? — Илья жаждет времени Шейна, но ещё больше жаждет получить любую крупицу информации о своём бойфренде. Любую историю из детства, любую черту, доставшуюся ему от отца — всё.       Шейн определённо унаследовал свою вежливость от Дэвида. Не то чтобы Юна была грубой, но даже после их короткой личной встречи в больнице Илья скорее описал бы её как очень напористую. Дэвид же… расслаблен. Он рассказывает Илье о том, как играл в хоккей за команду Макгилла и как познакомился в баре с красивой женщиной, которая критиковала его технику броска и советовала поработать над бэкхендом. Он смеётся, рассказывая об этом, пока Илья греется в тепле любящих друг друга родителей.       Он слушает истории о маленьком Шейне, таком тихом и застенчивом, пока не выйдет на лёд. К радости Ильи, Шейн, по-видимому, половину своего детства спорил с судьями, которые недостаточно хорошо знали правила.       — Клянусь богом, — фыркает Дэвид, — местная лига Оттавы через несколько лет подвергла своих добровольцев строгой подготовке. Думаю, им надоело, что их поучал восьмилетний ребёнок.       Илья слушает и задаётся вопросом, достигнет ли он когда-нибудь предела своей любви к Шейну. Вряд ли. Вместо этого он представляет, как раздувается от этой любви как воздушный шар, так что она поднимает его в воздух. Но Шейн не позволит ему дрейфовать, потому что вернёт обратно на землю.       Он определённо пытается повалить Илью на землю, когда Дэвид наконец паркует машину. Илья едва переступает порог, как Шейн тут же набрасывается на него. Видимо, разлука стирает все комплексы Шейна по поводу проявлений нежности в присутствии родителей. Илья упирается рукой в стену, чтобы не упасть. Его отчаянная хватка удерживает их обоих на ногах, даже когда Шейн словно бы пытается проникнуть ему под кожу.       — Я так по тебе скучал, — пыхтит Шейн по-русски, оторвавшись от губ Ильи. — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю. И тоже по тебе скучал, — повторяет Илья и целует Шейна в висок. — Но, может, не будем шокировать твоих родителей, да? Уверен, они видели и похуже, но… — Шейн фыркает, но отходит на более приличное расстояние. Илья жалеет об этом, но он сам напросился. Затем Шейн бьет его по плечу. — Ой!       — Это за то, что играл с больными рёбрами. Они же ушиблены, правда? — спрашивает Шейн.       Илья морщится. От волнения перед встречей с Шейном он почти забыл об этом. Но рёбра действительно ушиблены, и им не особо понравилась часовая поездка на машине и грубое обращение со стороны его бойфренда.       — С моими рёбрами всё в порядке, — лжёт он. Может, Шейн не станет ему на это указывать, позволив сохранить лицо перед родителями.       — Лжец, — говорит Шейн. Или не позволит.       — Как насчёт пакета со льдом, Илья? — Илья смотрит мимо своего очень отвлекающего бойфренда на Юну Холландер, которая стоит у стены, отделяющей гостиную от кухни и столовой. На её лице читается лёгкое веселье и удовлетворение. Илья чуть лучше узнал её — их обоих — по видеозвонкам с Шейном. Похоже, она немного смягчилась по отношению к нему.       — Не хочу доставлять хлопот, — начинает Илья.       — Никаких хлопот, — говорит Дэвид позади него и сжимает плечо Ильи, проходя мимо. Спеша к Шейну, Илья даже не захватил из машины свою сумку. Увидев её у Дэвида, Илья хмурится.       — Извините, я забыл свою сумку. Я могу её нести, — говорит он и тянется к ремешку.       Дэвид отодвигается.       — Нет, спасибо. У тебя ушиблены рёбра. Возьми пакет со льдом, а я пока отнесу её наверх, в комнату Шейна. — Хотя он никогда бы в этом не признался, Илья краснеет. Шейн целует его в щёку и прикладывает ледяной пакет к его рёбрам.       Следующие полторы недели словно прямиком из самых смелых фантазий Ильи. Холландеры — та семья, о которой он мечтал в детстве. Семья, где все действительно слушают и поддерживают друг друга, а не унижают. И Шейн так счастлив. Илья любит его, любит видеть его таким — расслабленным и довольным от того, что наконец позволил родителям приобщиться к этой части своей жизни.       — Я так сильно хотел вас познакомить, — однажды вечером признаётся Шейн, когда они уже выключают свет на ночь. Илья хмыкает в ответ. Делает вид, что эти слова не тронули его до глубины души, и целует Шейна в шею. — Нет, я серьёзно. Это всё, чего я хотел.       — Ты — всё, чего я хочу, — говорит Илья серьёзнее, чем ему хотелось бы.       — Ya tebya lyublyu, — бормочет Шейн.       Дело не только в том, что Холландеры любят друг друга. Дело в том, что они постепенно, но уверенно принимают в свою семью и Илью. Юна готовит ему блинчики по утрам, даже когда Шейн пьёт свой отвратительный протеиновый коктейль. Дэвид просит его помочь с пазлом, и они собирают его в рекордно короткие сроки. День за днём они находят место для Ильи, предлагают ему дом.       К моменту последней игры серии Кубка Илья чувствует себя… спокойно. Сидя на диване с Шейном под мышкой и Юной и Дэвидом напротив, Илья задаётся вопросом, может ли это длиться вечно.       — Это год Хантера, — замечает Юна. «Адмиралы» хорошо играют, хотя Илье и нет до этого дела.       — Его год отправиться в дом престарелых, может быть, — говорит Илья.       Дэвид фыркает, и Шейн пинает Илью по лодыжке.       — Не будь грубым, Хантер — хороший парень!       — Он единственный игрок, с которым ты когда-либо дрался, — напоминает ему Илья. — Я много раз пытался, но ты меня ни разу не ударил.       — Наверное, потому что я бы не смог остановиться после одного удара, — огрызается Шейн.       Илье нравится, когда Шейн начинает ехидничать, потому награждает его громким чмокающим поцелуем в макушку.       — Ты меня любишь, — протягивает он.       — К сожалению.       Юна, конечно, права: «Адмиралы» выигрывают игру и Кубок. Если уж быть до конца честным, Хантер — не худший вариант на получение Кубка, раз уж он не достался ни ему, ни Шейну. Даже пожилые люди заслуживают приятных вещей время от времени. А выражение лица Хантера, когда он поднимает Кубок над головой и делает круг по катку… Илья прекрасно помнит это чувство. С ним ничто не сравнится.       — Что он делает?       Илья отрывает взгляд от переписки с Клиффом об игре. Хантер один на льду, в окружении товарищей по команде, обнимающих свои семьи. Он сирота, как и Илья. В 2014 году никто не пришёл его поздравить. Но теперь… Хантер подъезжает к краю катка, жестикулируя кому-то из зрителей.       Илья замирает. Шейн у него под рукой делает то же самое. Дэвид и Юна что-то говорят, но Илья их не слышит. У него возникает предчувствие, выражающееся в покалывании под кожей и мурашках по спине и словно бы кричащее: «Смотри, слушай, меняйся». Может, дело в том, как Хантер переступает с конька на конек, в нервозном выражении его лица. Может, в том, как мужчина, которому он машет, колеблется на каждом шагу, словно Хантер вот-вот подаст ему знак остановиться.       — Ты не думаешь… — шепчет Шейн. У Ильи перехватывает дыхание. От страха, от надежды, от неверия. Он медленно качает головой.       Мужчина привлекателен, Илья готов это признать. Когда Хантер помогает ему выйти на лёд, всё вокруг Ильи темнеет, словно в туннеле. Он осознает только три вещи: стук своего сердца, тепло Шейна и руки Скотта Хантера на лице мужчины в прямом эфире. И тут… Чемпион Кубка Стэнли Скотт Хантер целует мужчину на глазах у тысяч людей на стадионе и миллионов, смотрящих трансляцию по ТВ.       — Срань господня, — выдыхает Шейн. — Илья, блядь. Мне не кажется?       — Шейн, — говорит Илья. Его собственный голос звучит приглушённо. Он что, покинул своё тело и смотрит на всё происходящее сверху? На его лице какая-то странная влага. — Шейн.       Шейн выскальзывает из его объятий. Всё происходит словно в отдалении и слишком быстро, чтобы Илья успел среагировать. Но затем Шейн забирается ему на колени, и всё снова в порядке. Рот Шейна слегка приоткрыт. Обычно Илья выдал бы какую-нибудь шутку, но сейчас юмор ему не даётся.       — Мы вас оставим на минуту, ребята, — говорит Дэвид откуда-то издалека.       — Ты плачешь, — удивляется Шейн и проводит большим пальцем по лицу Ильи.       Илья икает.       — Я никогда не думал, что увижу такое, — признаётся он срывающимся голосом. — Хоккеиста, целующего другого мужчину на ТВ.       Глаза Шейна наполняются слезами. Он так прекрасен в этот момент — самый красивый мужчина из всех, которых Илья когда-либо видел.       — Я тоже.       Они смотрят друг на друга. Илья гадает, о чём думает Шейн, думает ли он вообще о чём-нибудь. Мозг Ильи такой громкий и настолько переполнен мыслями, что он не может закончить ни одной. Шейн тоже это чувствует? Как будто всё, что он считал известным, изменилось, как будто будущее, с которым он смирился, начало приобретать более оптимистичное направление. Как будто Илья может надеяться и мечтать о…       О…       — Мы могли бы совершить каминг-аут, — медленно и размеренно говорит Шейн, словно ожидая, когда Вселенная ему запретит. — Илья, я думаю, может…       Илья обхватывает его за затылок и притягивает к себе для поцелуя. Ему нужно почувствовать его. Нужно, чтобы Шейн был рядом. Нужно забрать у него воздух из лёгких, заменить его слюну своей, проникнуть в любое пространство, в которое Шейн ему позволит.       И Илье нужно помешать Шейну взять свои слова обратно. Он хочет жить, любить, умереть в этом моменте, в этом биении сердца, когда Шейн сказал: «Мы могли бы совершить каминг-аут» и действительно имел это в виду. Потому что до того, как Шейн это озвучил, Илья понятия не имел, как сильно он этого жаждал.       Теперь знает. И он сомневается, что сможет пойти на попятный.