Not a Prime Situation

      Искра колотила в честплейт, пока Оптимус мчался по туннелю. Его оптика лихорадочно скользила по заваленным землёй и камнями проходам, в отчаянии выискивая хоть какие-то следы — царапины на стенах, отпечатки педов, крошки оранжевой и белой краски, капли зелёного энергона. Что угодно, что подсказало бы, куда направлялся Рэтчет.       Он знал, что синтетический энергон заставляет Рэтчета действовать иррационально, так же как знал и то, что ненависть медика к Мегатрону росла в геометрической прогрессии по мере того, как затягивалась война. Но всё же, так или иначе, был потрясён, когда медик сбежал в поисках Мегатрона, собираясь сорвать с него шлем.       Педы грохотали по грубому камню, когда Оптимус вырвался из туннеля в огромную пещеру. Он резко затормозил и обернулся, осматриваясь вокруг. В стенах зияло несколько проходов, в которые смог бы пройти меха; их тёмные внутренности и поблёскивающие на входах сталактиты делали их похожими на пасть, полную острых зубов.       Оптимус подавил стон, пока его оптика металась от туннеля к туннелю. Никаких следов, никаких отличительных меток — ничто не позволяло отличить один проход от другого. Эта шахта была настоящим лабиринтом ; он искренне не понимал, как десептиконы вообще умудрялись здесь не теряться. В одиночку ему понадобилась бы вечность, чтобы прочесать эту запутанную сеть катакомб.       «В одиночку…? Разве Балкхед и Арси не следовали за мной? Где же…»       Его мысли прервал далёкий, но до ужаса знакомый крик. Рывком повернув шлем вправо, он уставился в ещё один абсолютно чёрный туннель. Но в глубине виднелась слабая точка света — и слышался голос старого друга, в агонии надрывающего вокодер.       — Рэтчет! — позвал Оптимус, бросаясь в туннель и едва не спотыкаясь о сталагмиты.       Он понял ещё до того, как слово сорвалось с воздухозаборника, что не должен был кричать, что выдаёт своё местоположение, но не смог заставить себя волноваться об этом, пока мчался во тьму. Он должен был добраться до Рэтчета. Он не потеряет его вдобавок ко всему остальному.       Туннель тянулся бесконечно, сколько бы быстры и широки ни были его шаги. Тени вокруг становились всё чернее и будто бы гуще с каждым пройденным метром. Ноги налились тяжестью, руки двигались вяло — словно он плыл сквозь тени, решившие утянуть его вниз.       Почти рыча от напряжения, Оптимус заставлял свои поршни двигаться, разрывая тьму перед собой, как двеллер, пробивающийся сквозь землю. Крики Рэтчета, с каждой секундой всё более пронзительные и отчаянные, пронзали мрак словно пули, перегружая аудиосенсоры Оптимуса. Как бы ужасны они ни были, он цеплялся за них, используя их и тусклый свет впереди как ориентир в затопленном тенями туннеле.       И внезапнее, чем он успел осознать, Оптимус вылетел из похожего на пустоту прохода в более широкий, пусть и слабо освещённый туннель. Споткнувшись, он с глухим грохотом рухнул на одно колено. И, тряхнув шлемом, вскинул взгляд.       Как раз вовремя, чтобы увидеть, как кулак Мегатрона пробивает Рэтчету честплейт.       Искра сорвалась с ритма, вентиляция скрежетнула, и Оптимус застыл, наблюдая, как варлорд выдёргивает сжатый кулак из корпуса медика; синтетический энергон стекал с заострённых костяшек. Рэтчет беззвучно рухнул на землю, пока Мегатрон смотрел на него, а его багровая оптика вспыхивала самодовольным торжеством.       — Нет… — шёпот Оптимуса едва уловили даже его собственные аудиосенсоры.       Быстро поднявшись, он пошатнулся и пересёк пещеру, пока не добрался до неподвижного тела друга. И упал на колени в постоянно растущую лужу болезненно-зелёного энергона. Его дрожащие серво метнулись к огромной пробоине в белом честплейте, он прижал пальцами острые края и попытался остановить утечку энергона, всё ещё хлещущего на холодный каменный пол. Безуспешно.       — Нет, нет, нет… — почти всхлипнул Оптимус, когда зеленая с голубым отливом жидкость просочилась между его пальцами.       Он переводил взгляд с раны на фэйсплейт Рэтчета и обратно, отчаянно надеясь увидеть, что оптика медика открыта, услышать, как он начнет объяснять, как Оптимус должен устранить повреждение, и раздраженно спросить его, каково это — для разнообразия оказаться в такой ситуации.       Но его оптика не открывалась, корпус оставался неподвижным, а броня, казалось, тускнела прямо под взглядом Оптимуса. Поток энергона под его ладонями превратился в едва заметную струйку, и как бы сильно он ни выкручивал чувствительность аудиосенсоров, пульса Искры друга он не слышал.       — Рэтчет? — прошептал Оптимус. Он оставил бесполезные попытки оказать помощь и схватил медика за плечи, встряхивая так осторожно, как только мог. — Рэтчет, ты меня слышишь? Ты должен очнуться, старый друг, слышишь меня? Очнись!       Шлем медика безвольно качнулся набок, и дрожь Оптимуса усилилась. Тонкая струйка энергона вытекла из уголка воздухозаборника, но это было единственным движением, которое ещё можно было различить.       Оптимус отпустил плечи друга и прижал ладони к его недвижному нагруднику. Покрытые энергоном пальцы застучали по остывающему металлу, размазывая зелёный и синий по бело-оранжевой броне. Уставившись на этот диссонанс цветов, он попытался вспомнить, как вообще вентилировать. Казалось, его разрывает надвое — разум будто беспомощно всплывал куда-то вверх, тогда как разбитая Искра стремительно падала к самому ядру планеты.       — Нет… пожалуйста, Рэтчет, нет…       — Что тебя так расстроило, Оптимус?       Голос Мегатрона, сочащийся самодовольной злобой, проник в аудиосенсоры Оптимуса. Подняв шлем, он яростно посмотрел на варлорда, который сверху вниз взирал на него сияющей красной оптикой и улыбался, остро, словно только заточенное лезвие клинка.       — Неужели тебя действительно так огорчило, что я повредил твоего ручного медика? — спросил Мегатрон, разражаясь смехом. — Что ж, не стоило спускать его с поводка. Ты не можешь винить меня за то, что я усыпил бешеное животное…       — Ты… — оптика Оптимуса сузилась, и он даже не стал активировать боевую маску, чтобы скрыть отчаянно стиснутые дентапластины. — Ты не уйдёшь от ответственности за это, Мегатрон, клянусь, я…       — Неужели? — перебил Мегатрон, приподняв надлинзовый щиток. — Потому что, похоже, я прекрасно ухожу от ответственности — так же, как уходил от неё всё время, пока длилась эта война.       Варлорд шагнул вперёд, и тяжёлые педы раскололи камень под ним.       — Я покорил бесчисленные планеты, уничтожил бесчисленные культуры и истребил бесчисленное множество существ — как кибертронцев, так и представителей других рас, — провозгласил Мегатрон, медленно приближаясь. — Я раздавил под своими педами столько твоих автоботов и приказал убить ещё больше. Моего имени боятся по всей известной вселенной. Я даже присвоил себе кровь Несущего Хаос!       Багровая оптика сменилась ужасающим фиолетовым свечением, которое ширилось, пока не обхватило фэйсплейт варлорда целиком, словно дым лесного пожара. По корпусу Мегатрона проросли фиолетовые кристаллы, покрывая пальцы, ноги и плечевые пластины. Ещё больше тёмного энергона выступило на шлеме и изогнулось вверх двумя закрученными рогами.       — Я, безымянный шахтёр, поднялся из самых тёмных глубин Каона и стал величайшим воином, которого когда-либо знал Кибертрон, превзойдя даже своего тёзку, Мегатронуса Прайма! — голос варлорда загрохотал под сводом пещеры. — Моя сила и могущество стали столь велики, что никто — даже сам Юникрон — не способен противостоять мне!       Тёмный варлорд остановился перед ним, наклонившись вперёд и растянув покрытые шрамами губные пластины в коварной ухмылке.       — Знаешь, даже любопытно… — прошептал Мегатрон с издевательски задумчивой интонацией, — как мне вообще удалось зайти так далеко? Что подтолкнуло меня к подобным крайностям и, что, возможно, важнее — почему меня до сих пор никто не остановил?       Он поднял палец, покрытый фиолетовым свечением и испачканный зелёным энергоном, и лениво постучал им по подбородку.       — Чем ты занимался все эти тысячелетия, Оптимус?       — Я способен остановить тебя, Мегатрон, — прорычал Оптимус, всё ещё стоя на коленях. Он наклонился вперёд, закрывая безжизненное шасси Рэтчета своим корпусом. — Но я не намерен опускаться до твоего уровня.       — Ах да, и к чему привело тебя это благородство? — Мегатрон выпрямился и начал загибать пальцы. — Проигранное дело, разрушенный мир, множество мёртвых друзей — включая твоего драгоценного медика, — он ухмыльнулся. — Да, уверен, твоя совесть чиста, как Кристал-Сити. Ну, настолько чиста, каким Кристал-Сити был прежде.       Не обращая внимания на напряжение в честплейте, Оптимус яростно смотрел на бывшего друга и старейшего врага.       — Какова бы ни была моя роль в этой войне, Мегатрон, я остановлю тебя собственным серво, если придётс…       ШЛУНК!       Оптимус судорожно втянул воздух, когда ослепительно-белая боль пронзила проводку в его груди. Искра сбилась с ритма, конечности задрожали. Он медленно опустил шлем, пока мерцающая оптика не встретилась с фэйсплейтом, смотрящим прямо на него.       — «Собственным серво»? — прорычал труп Рэтчета; потухшая оптика сузилась, а перепачканные энергоном губные пластины искривились. — Да ни фрага у тебя не выйдет.       Медик механически сел, и хирургический клинок, прочно засевший в центре честплейта Оптимуса, дёрнулся вместе с ним. Слабо хватая воздух и неуклюже цепляясь за руку Рэтчета, Оптимус не мог сопротивляться, когда медик поднялся на ноги.       — Это ты тогда поклялся победить десептиконов, — Рэтчет наклонился вперёд, и его мёртвый взгляд выжег распадающиеся логические деревья в процессоре Оптимуса. — Это ты втянул нас всех в бесконечную войну, обещая, что всё будет не зря. Ты повёл стольких наших друзей на смерть. Дион, Роллер, Элита, Хаффер, Клиффджампер — все они мертвы. И ради чего?       — Р-Рэтчет… — выдавил Оптимус; он сорвался на слабый кашель, когда почувствовал, как что-то начинает, влажно булькая, подниматься по воздуховоду.       — Ради лучшего будущего? — медик издевательски улыбнулся, дёргано наклонив шлем. — Ты всегда умел красиво говорить, Оптимус, но от меня правду не скроешь. Я знаю, что ты увяз по самый шлем и слишком упрям, чтобы это признать.       — Это правда, — прошипел Мегатрон прямо над аудиалом Оптимуса, подкрадываясь к нему сзади, словно голодный турболис. — Почти всё восстание ты прятался за моей спиной, а в тот единственный раз, когда у тебя хватило наглости заговорить самому, ты совершил самую большую ошибку в своей жизни.       Оптимус издал ещё один сдавленный крик, когда когти варлорда вонзились ему в спину.       — Ты утверждаешь, что следуешь идеалам Праймов, что ведёшь себя как достойный бот, — Рэтчет хохотнул; этот смех был чудовищной, скрежещущей пародией на знакомый Оптимусу звук. — Что ж, позволил бы достойный бот войне уничтожить целую планету? Позволил бы достойный бот десептиконам истреблять сотни видов ради собственного удобства? Продолжал бы достойный бот щадить безумного меха, который его предал, который сотнями убивал мирных жителей, который схватил едва повзрослевшего разведчика за горло и раздавил ему вокодер только потому, что тот осмелился ему перечить?!       Ярость исказила фэйсплейт Рэтчета, и он провернул клинок, ещё сильнее разрывая Оптимусу честплейт. Из воздухозаборника Прайма вырвался придушенный крик, а зрение затуманилось.       — Если бы ты действительно хотел защитить нас, ты бы убил его ещё звёздные циклы назад, — прорычал Рэтчет. — Ты не Прайм. Не лидер.       — Ты просто жалкий, беспомощно барахтающийся трус, — добавил Мегатрон, глубже вонзая когти в его протоформу.       Ледяные вспышки боли пронеслись по внутренним системам Оптимуса, и в его процессор начали просачиваться демонические шёпоты.       «Без высшей силы ты — ничто».       «Последователь Праймаса, недостойный даже его самого ничтожного благословения».       «Слишком много энергона на руках одного меха…»       «И это будет твой последний провал, да, ОП?»       Шлем Оптимуса дёрнулся вверх. Над плечом Рэтчета нависала красная тень с рогами и светящимися фиолетовыми глазами. Разглядеть что-то ещё он не мог, но Оптимусу показалось, будто она ухмыляется.       — Полагаю, мне стоит радоваться, что наконец-то я деактивировался, — протянул Рэтчет. — По крайней мере, теперь мне не придётся постоянно переживать о том, кого ты и твоё «милосердие» угробите следующим.       Оптимус хотел что-то сказать — хоть что-нибудь, — но внезапно его воздухозаборник наполнился не словами, а жидкостью.       — Ну-ну, доктор, не стоит быть таким суровым… — с неожиданной мягкостью укорил Мегатрон.       Захлёбываясь, Оптимус опустил шлем и тяжело сплюнул. Его оптика расширилась, когда он увидел — зелёно-фиолетовую жидкость, растёкшуюся по холодному камню, без единой капли голубого.       — Кажется, наш дорогой Оптимус наконец начинает понимать, что он — всего лишь жалкий самозванец…       — Возможно. Но всё равно стоит покончить с этим побыстрее — не хочется колебаться, как это вечно делает он.       Оптимус, всё ещё уставившийся в землю, лишь смутно осознал звук рвущегося металла, когда призраки его старых друзей наконец разорвали его торс надвое.

__________________

      Корпус резко дёрнулся, и Оптимус едва не свалился с платформы. Один серво метнулся к честплейту, другой зажал воздухозаборник, останавливая крик, разрывающий вокодер. Его оптика распахнулась — голубые линзы расширились от наполовину реальной боли и совершенно реального ужаса.       Несколько долгих минут он так и оставался лежать — свернувшись на боку, со свисающими с платформы ногами, с надсадно работающими системами и взглядом, устремлённым в пустоту. Медленно процессор Оптимуса стабилизировался достаточно, чтобы он понял, где находится. Ещё через несколько минут до него окончательно дошло, что произошло.       «Ещё один кошмар, — подумал он, наконец убирая ладонь с воздухозаборника и позволяя дрожащему серво безвольно опуститься перед фэйсплейтом. — Это должен был быть кошмар, ничего из этого не произошло. Мы успели к Рэтчету вовремя, к тому моменту Мегатрон уже исчез, и Рэтчет бы никогда… он бы никогда такого не сделал. Всего этого не случилось. Всё в порядке».       Несмотря на то что он мысленно повторял эти слова снова и снова, корпус Оптимуса не переставал дрожать, пока он осторожно садился. Искра и процессор колотились с одинаковой силой, а пальцы судорожно подрагивали на краю платформы. Даже воздуховод сжался, будто вспоминая, как его собственный пролитый энергон заполнял его до тех пор, пока…       Оптимус так резко тряхнул шлемом, что ему показалось, будто оптика стукнула о бронепластины.       «Размышления о невозможных сценариях не помогут, — строго сказал он себе. — Ты не можешь позволить себе потеряться в собственном процессоре. Будь здесь и сейчас. Держи себя в руках».       Сидя в темноте на платформе, сгорбившись и дрожа как испуганный спарклинг после дурного сна, Оптимус меньше всего был способен держать себя в руках.       Нахмурившись, он взглянул на хронометр. Был едва час ночи — слишком рано, чтобы вставать. Но одна мысль о том, чтобы снова лечь, снова сделать себя уязвимым перед новыми кошмарными видениями, которые потом будут преследовать его процессор днями, заставила честплейт болезненно сжаться, а бак — забурлить.       «У меня ещё осталось несколько отчётов, — размышлял он. — И тогда позже у меня будет больше времени на планирование и распределение патрулей».       Приняв решение, Оптимус поднялся (дав коленям пару секунд перестать дрожать) и направился к двери. Он замер, сделав полшага в коридор, и оглянулся на прикроватный столик, где неприметно лежал старый датапад.       «Позже», — решил он. Сейчас он не хотел слишком глубоко об этом задумываться.       Идя по коридору так тихо, как только мог, Оптимус направился в главный зал базы, уже мысленно составляя текст отчётов. Его серво всё ещё дрожали, а оптика была тяжёлой, словно валуны, но это не имело значения. Ему доводилось работать и в куда более тяжёлых условиях.       Из-за позднего часа основное освещение базы было отключено. Оптимус проходил по этому коридору столько раз, что темнота ему не мешала — он, вероятно, смог бы дойти до цели даже с закрытой оптикой.       И всё же тени делали окружающее пространство немного другим. Немного странным. Немного… удушающим…       Он продирался сквозь тьму, грозившую утопить его. Он не видел, но слышал — слышал предсмертный крик Рэтчета, слышал, как рвётся протоформа, когда в неё вонзается клинок, слышал злобные шёпоты тёмного энергона, слышал, как Мегатрон подкрадывается сзади, чтобы ударить его в спину…       Не раздумывая, Оптимус сорвался на бег; педы с грохотом били по укреплённому бетону, пока он нёсся по коридору. Ему уже чудилось, как когти, покрытые тёмным энергоном, впиваются в его протоформу, отравляя системы и заражая разум. Нельзя было позволить этому случиться; а если он падёт во тьму, если станет таким же безумным, как Мегатрон, если попытается убить своих товарищей, если…       В расплывающемся поле зрения внезапно вспыхнул резкий зелёный свет. Вздрогнув, Оптимус резко затормозил. Через мгновение он узнал основной монитор базы, который всегда оставляли включённым на случай чрезвычайных ситуаций. Тяжело дыша и стоя посреди зала, Оптимус обернулся — и ничего не увидел. Совершенно ничего, от чего стоило бы убегать, при этом поднимая столько шума, что можно было разбудить половину базы.       «Потому что, разумеется, Мегатрона здесь нет, — раздражённо подумал Оптимус, впиваясь дрожащими пальцами в бока шлема. — Это был сон, а это — реальность. Почему мой процессор не может отличить одно от другого?! Я ведь знаю, как должно быть, и бесчисленное количество раз доказывал это раньше, так почему теперь совершаю столько ошибок — колеблюсь, принимаю неверные решения, теряю контроль над собой?! Я не могу позволить себе вести себя так, я Прай…»       Процессор Оптимуса остановился так резко, будто влетел в стену. Руки безвольно опустились вдоль корпуса. Несколько долгих мгновений он стоял совершенно неподвижно, красная броня купалась в ярком зелёном свете монитора.       Медленно, дрожа, он поднял ладонь и прижал её к честплейту — поверх сбившейся Искры, сжатой вентиляции… и Матрицы Лидерства, пустой и потухшей.       «Всё это началось после того, как я потерял Матрицу. И как бы сильно я ни пытался справиться с этим после, становится только хуже.       Во имя Всеискры… Рэтчет был прав. Потеря Матрицы действительно что-то во мне сломала».       Оптимус смутно осознавал, как болезненно напрягается честплейт, как сбиваются с ритма вентиляционные системы, а дыхание становится всё быстрее, почти переходя в удушливые вдохи, но единственное, на чём он мог сосредоточиться, — это тёмный водоворот мыслей, захватывающий его процессор.       «Вот почему мне так тяжело действовать правильно; всё это время я полагался на силу и мудрость Матрицы, чтобы принимать верные решения и обеспечивать нашу безопасность. Но без неё…       Я продолжаю совершать ошибки. Я не смог отделить фантазию от реальности. Я не смог нормально возглавить свою команду на простейшем задании. Я не смог удержать себя от срыва из-за плохого воспоминания. Я даже не смог контролировать собственные проклятые системы!       Если так продолжится, это лишь вопрос времени. Кто-то из них пострадает, кто-то погибнет, и это будет моя вина.       Но… но ведь и раньше я терпел неудачи. Иакон, жилой комплекс в Протихексе, Роллер, Бамблби, Кибертрон, Клиффджампер, Рафаэль — я не защитил их, не спас, хотя это единственное, что я должен делать. Я не хотел, но…       «То, чего ты хотел, не меняет того, чему ты стал причиной».       А что, если Матрица ошиблась? Что, если я никогда не был достоин? Что, если…       «Ты не Прайм. Не лидер».       О, Прима… что, если я не справлюсь? Что, если Рэтчет прав, и я не смогу остановить Мегатрона, не смогу закончить эту войну? Что, если я обрёк всю свою расу, потому что не смог понять, что ошибался? Что, если…»       — Ладно, кто здесь?       Оптимус резко повернул шлем к коридору, откуда доносились шаги.       Знакомые шаги. Рэтчет.       «Я не могу позволить ему увидеть меня таким. Если он увидит, то поймёт, что я ослабел и не способен никого защитить, и тогда он…»       Призрачная агония пронзила честплейт Оптимуса; казалось, будто лава потекла по энергоновым магистралям, а в Искру вонзился клинок.       Так тихо, как только мог, Оптимус метнулся к платформе, на которой располагалась «человеческая зона». Обогнув её так, чтобы она оказалась между ним и входом в коридор, он почти рухнул на пол, прижался спиной к бетонному основанию и подтянул колени к груди. Он закрыл воздухозаборник ладонью, пытаясь приглушить учащённое дыхание, и усилил аудиосенсоры.       — Эй? — голос Рэтчета звучал немного сонно и весьма раздражённо. — Клянусь, если кто-то из вас опять тайком смылся на уличные гонки, я приварю вас к платформам и устрою глубокое сканирование процессоров на предмет глюк-мышей! …Эй?       Оптимус остался на месте, смутно удивляясь, как медик не слышит панического биения его Искры.       Прошла ещё минута тишины, прежде чем он услышал, как Рэтчет громко фыркнул, развернулся и затопал обратно по коридору, всю дорогу бормоча неразборчивые проклятия.       Подождав ещё минуту, чтобы убедиться, что он ушёл, Оптимус выдохнул и позволил ногам вытянуться, а рукам — безвольно опуститься по бокам. Откинув шлем назад, пока тот с тихим стуком не коснулся платформы, он пустым взглядом уставился в потолок. Попытка сохранять тишину заставила его немного успокоиться, и теперь он снова понимал, насколько глупо себя вёл.       «Почему я это сделал? Я хотя бы мог попытаться всё объяснить. И Рэтчет… Рэтчет никогда бы не причинил мне вреда — никому бы не причинил — без причины. У меня нет причин его бояться».       Он знал это.       Но дрожь в Искре и сдавленность в воздуховоде никуда не исчезли.       Снова тяжело вздохнув, Оптимус опустил шлем так, что подбородок упёрся в честплейт. Он положил ладони на колени, сцепив их вместе; пальцы дрожали и тихо постукивали друг о друга. Усталость тяжёлым грузом давила на плечи и за оптикой, но образы светящихся зелёных луж, яростной фиолетовой оптики и безжизненного корпуса Рэтчета, распростёртого на земле, словно силой раздвигали его оптические заслонки и скручивали бак.       «Я никогда не должен допустить, чтобы с Рэтчетом или кем-то ещё произошло нечто подобное.       С Матрицей или без неё, я поклялся защищать и вести своих автоботов так хорошо, как только смогу. Давать им надежду и показывать путь. Если они узнают, что я борюсь подобным образом, если поймут, что тот бот, на которого они всегда должны были иметь возможность положиться, начинает ломаться…»       Оптимус содрогнулся. Его ладони сжались сильнее.       «Они не должны знать. Никто из них не должен знать. Я втянул их всех — и автоботов, и детей — в эту войну, и они всё равно решили довериться мне; ради них я обязан быть сильным».       — Я вас не подведу, — тихо произнёс Оптимус вслух. — Что бы мне ни пришлось сделать, какими бы ни были риски и последствия для меня самого, я не подведу никого из вас. Обещаю.       Не так давно эти слова наполнили бы его решимостью и целенаправленностью.       Но сейчас, дрожа и прячась на собственной базе от теней и своего старейшего друга, Оптимус боялся, что его клятва очень похожа на него самого — красноречивая, искренняя… и обречённая на провал.