Not a Prime Situation

      Оптимус смотрел в потолок. Он занимался этим уже несколько часов, и оптика пульсировала от усталости. Несмотря на кромешную тьму, он готов был поклясться, что различает тени, скользящие по высокому гладкому потолку. Чёрные силуэты, которые извивались, ползли и шипели какие-то слова, разобрать которые он не мог, как бы ни напрягал аудиосенсоры.       Он невольно задавался вопросом, не начинает ли наконец сказываться отсутствие подзарядки. Логика подсказывала ему, что нет никаких причин для того, чтобы тени двигались подобным образом, и уж тем более никаких причин для того, чтобы он что-то слышал.       — Это не может происходить на самом деле, — тихо произнёс вслух Оптимус.       Но это не мешало его честплейту напрягаться каждый раз, когда одна из теней приходила в движение или очередной голос начинал что-то шептать.       — Я веду себя нелепо, — пробормотал он, на этот раз громче.       Меха сел на своей койке и прищурил потускневшую оптику, глядя в потолок. Тени замерли; возможно, чтобы смотреть на него в ответ.       — Вы не настоящие, — продолжил он, сжимая дрожащие кулаки. — Вас здесь нет, вы существуете только в моём процессоре. Вы не более чем дурные воспоминания и плоды моего воображения, и я больше не позволю вам управлять мной или моими поступками.       — Неужели, ОП?       Голос зашипел прямо у него над аудиалом, разрядом пронзив системы. Оптимус увидел, как одна из теней на потолке пошла рябью и начала сгущаться, превращаясь в тёмную массу. Жидкая тень собралась в огромную каплю, которая мгновение дрожала, свисая с потолка, а затем шлёпнулась на пол, словно пролитые чернила.       Оптимус застыл, не отрывая оптики от пространства перед своими педами. Из-за края койки медленно поднималась фигура. Из тёмной массы показался шлем, а по бокам проявились две руки. Тьма, покрывавшая силуэт, стала отступать, стекая и капая с него, открывая побитую красную броню и искорёженный знак автоботов на плече. Его оптика раскрылась и вспыхнула болезненно-фиолетовым светом, когда он злобно уставился на Оптимуса.       — Ты и правда думаешь, что сможешь уйти от нас? — спросил Клиффджампер, наклонив шлем набок так сильно, будто его шейные стойки были сломаны. — Что можно просто произнести несколько красивых слов, и всё само собой наладится? Казалось бы, к этому времени ты уже должен был понять, что это полный шлак.       Неупокоенный подался вперёд и внезапно ударил ладонью по койке, разбрызгивая энергон. Оптимус вздрогнул и инстинктивно отдёрнул педы от растекающейся лужи.       — Ты знаешь, что натворил, к чему привели твои действия, и всё ещё думаешь, что сможешь загладить это словами? — усмехнулся мертвец. — Даже не пытайся. Ты должен понимать, что они всё знают.       — Ч-что? — запинаясь, выдавил Оптимус. Он едва слышал собственный голос за грохотом своей Искры.       — Они всё знают, ОП, — повторил Клиффджампер. Из уголка его воздухозаборника потёк энергон, пока он усмехался. — Они знают, что ты подвёл их. Знают, что ты не сделал ничего, кроме как разрушил их дом и позволил погибнуть тем, кого они любили. Не пойми меня неправильно, ты очень долго поддерживал эту иллюзию. Честно говоря, это даже впечатляет, — он хихикнул. — Но рано или поздно всему приходит конец…       — Нет, — сказал Оптимус, заставляя себя выпрямиться. — Я не создавал никакой иллюзии, Клиффджампер. Я… я сделал всё, что мог. Я приложил все силы, чтобы спасти как можно больше жизней. Но… но я не мог спасти всех…       — Ты говоришь это с удивительной уверенностью, — заметил Клиффджампер. Он медленно убрал серво с края койки. Его ухмылка становилась всё шире и шире, грозя разорвать фэйсплейт, пока один из пальцев не вытянулся, указывая вверх, на потолок. — Так почему бы тебе не сказать это им?       Оптимус поднял взгляд и почувствовал, как его Искра камнем рухнула на самое дно топливного бака.       Там, на потолке, опутанные тенями, густыми и тёмными, словно грязь, были тела. Переплетённые конечности, разорванные шасси и фэйсплейты, искажённые агонией и яростью, покрывали его поверхность, создавая жуткое полотно смерти.       Из массы теней вперёд рванулась фигура. Её конечности всё ещё оставались скованными, но Оптимус различил тускло-розовую броню и знакомый фэйсплейт. Мёртвая серая оптика впилась в него взглядом.       — Станикс, Оптимус! — закричала сверху Элита-1. — Ты отправил туда меня и мою эскадрилью, потому что решил, что мы справимся с силами десептиконов! Ты ошибался. Они ждали нас. Всех нас, всех до единого, убили и бросили ржаветь в Кислотных Пустошах. Я доверяла тебе, а ты подписал мне смертный приговор!       — Нет… — Оптимус вжался в стену, не в силах отвести оптику от рычащего корпуса. — Элита, я… я не знал. Клянусь, я никогда не отправил бы вас туда, если бы знал, что это ловушка!       — Но ты должен был знать…       Другой голос — более тихий, полный уныния. Воздуховод Оптимуса сжался, когда к нему потянулась бледно-серая рука с потрёпанным колесом в локте. Фэйсплейт Роллера едва можно было различить: половина его была разорвана на обгоревшие фрагменты.       — Ты всегда должен знать, что произойдёт, — сказал он печально и растерянно. — Ты должен знать, что делать. Поэтому ты — наш лидер, наш Прайм. Но… но я доверился тебе, когда мы преследовали Свиндла. Я думал, ты знаешь, как поступить, поэтому выполнял твои приказы, а потом… потом я погиб. И это было больно, Оптимус! Оквинтеть как больно! Почему ты не остановил его? Почему не спас меня?       — Я… я не знал, что он… Я думал, это сработает, Роллер. Это был лучший вариант для выполнения нашей миссии…       — Твоей миссии.       Корпус Оптимуса дёрнулся, когда ещё один голос загрохотал в его аудиосенсорах. Из тёмной массы показался тускло-серый с зелёным обтекатель и потёртый кокпит, а сверху на него смотрели две красные оптики. Над ним завис смятый корпус сикера, застрявшего в неполной трансформации.       — Ты утверждаешь, что дорожишь своими автоботами и своими принципами, — прорычал Скайквейк; слова его звучали глухо из изломанного корпуса. — Но в конечном счёте тебе важна только твоя миссия. Победить десептиконов. Уничтожить Мегатрона. Исправить весь ущерб, который вы оба причинили. Ты говорил, что хотел бы видеть меня на своей стороне, но ни ты, ни твой разведчик не колебались, уничтожая меня. Ты когда-нибудь задумывался, что, возможно, Мегатрон — не единственный убийца?       Потолок забурлил и пошёл волнами; переплетённая масса теней и корпусов металась в агонии. Голоса Элиты, Роллера и Скайквейка слились с бесчисленными другими, превратившись в оглушительную какофонию воплей. Серво и сгустки тьмы тянулись вниз, отчаянно пытаясь дотянуться до меха, съёжившегося на койке.       Оптимуса трясло, конечности не отвечали на команды, хотя процессор буквально вопил, требуя двигаться. Мрачный смешок отвлёк его внимание от ужасающей сцены над головой; он опустил взгляд и увидел наклонившегося к нему Клиффджампера.       — Теперь понимаешь, ОП? — ухмыльнулся неупокоенный. — Мы все знаем, кто ты на самом деле, и не позволим тебе забыть об этом. Неважно, прячешься ты, бежишь или сражаешься. «Правда всегда становится явной». Разве не это ты всегда нам говорил? Пожалуй, пришло время немного помочь ей проявиться…       Фиолетовое сияние, сочившееся из оптики Клиффджампера, стало ярче. Потолок над ними пульсировал и визжал. Капля тени размером с кулак меха отделилась от общей массы, упала на койку и приземлилась всего в нескольких дюймах от его педа. Он посмотрел на извивающийся сгусток. Из него на Оптимуса уставилась мёртвая серая оптика.       С испуганным вскриком Оптимус наконец метнулся прочь с койки. Потолок взорвался яростным воем — мёртвые автоботы и десептиконы рвались вниз, пытаясь дотянуться до него и схватить. Клиффджампер оскалился и тяжело шагнул вперёд, протягивая серво, залитые энергоном.       Оптимус метнулся мимо павшего товарища, пригнул шлем, уклоняясь от рук мертвецов, бегом пересёк комнату, распахнул дверь…       И влетел прямиком в ад.       Весь коридор был охвачен огнём. Ярко-оранжевые языки пламени лизали корпус Оптимуса, осыпая его искрами, которые залетали в зазоры брони и опаляли внутренние схемы. Густой чёрный дым резал оптику и забивал воздухозаборник. Он инстинктивно закашлялся, пытаясь очистить вентиляционные системы от ядовитых испарений. Даже активация боевой маски почти ничем не помогла, и ему пришлось сузить оптику до узких щёлок, чтобы хоть что-то разглядеть.       Аудиосенсорам потребовалась пара секунд, чтобы приспособиться к глухому рёву и резкому треску, окружавшим его со всех сторон, но вскоре он начал различать более глубокие раскаты, доносившиеся сбоку и снизу. Земля дрожала, по бетонному полу базы расползались трещины.       Были и другие звуки, где-то впереди. Более высокие, почти пронзительные.       Голоса его товарищей, их крики.       — Нет… — прошептал Оптимус между приступами кашля. Он рванулся вперёд, не обращая внимания на обжигающий жар, сжимавший его со всех сторон. — Я иду!       Казалось, коридор растянулся до бесконечности, забитый копотью и пламенем. Оптимус брёл вперёд неровными шагами, спотыкаясь и едва не падая. Дым был таким густым, что болезненно царапал внутренности воздуховода. К тому моменту, когда он наконец прорвался сквозь огонь, каждый цикл вентиляции давался ему с хрипом и судорожным вдохом.       Он ворвался в центральный зал базы — или, по крайней мере, в то, что от него осталось. Бо́льшая часть потолка, западная стена и почти вся северная стена исчезли, превратившись в груды обломков. Сквозь небо, затянутое плотным пологом пыли и дыма, не пробивалось ни единого луча света. Консоль была раздавлена обломком вертолётной площадки; на виду остались лишь несколько осколков стекла и куски металла. Маленькие очаги огня мерцали среди развалин, освещая мрачные останки их дома.       — Рэтчет! — окликнул Оптимус, лихорадочно осматриваясь в поисках своих товарищей. — Где вы? Бамблби! Арси! Балк…       Его вокалайзер замер, когда он заметил знакомую зелёную конечность, видневшуюся из-под бетонной плиты. Рука Балкхеда была неподвижна и покрыта пылью; один из пальцев оказался отломан. С каждым неуверенным шагом вперёд дрожь в корпусе Оптимуса становилась всё сильнее.       Подойдя ближе, он увидел под плитой ещё две фигуры поменьше. Два педа — синих, с заострёнными кончиками. Арси.       А когда он подошёл ещё ближе, то увидел светящуюся голубую жидкость, просачивающуюся из-под завала на растрескавшийся бетон.       — Нет… пожалуйста, нет, — выдохнул Оптимус. Он потянулся к ним, но дрожащие серво замерли прежде, чем пальцы коснулись плиты.       «Ты должен поднять её. Ты должен проверить, можешь ли что-нибудь сделать.       Слишком много энергона.       Подними её, глупец!       Ты и так знаешь, что найдёшь под ней».       Оптимус закрыл оптику и плотно сжал губные пластины, заставляя себя отдёрнуть руку.       Откуда-то сзади донёсся звук — жалкая смесь всхлипа и статических помех. Резко повернув шлем, Оптимус всмотрелся в клубы дыма. Слева от того места, где раньше стояла консоль, находилась фигура. Она стояла спиной к нему, а дверные крылья безвольно свисали вниз.       — Бамблби?! — крикнул Оптимус, и среди скорби вспыхнуло облегчение.       Он поспешил к разведчику, едва не споткнувшись о кусок арматуры. Бамблби не ответил.       — Бамблби? — повторил Оптимус. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча молодого меха. — Ты видел… Ты ранен?       Из груди разведчика снова вырвался тихий высокий звук, похожий на жалобный писк. Под ладонью Оптимуса его плечо дрожало, а дверные крылья слабо подёргивались. Он так и не поднял на него взгляд.       — Что случилось? — спросил Оптимус, с трудом удерживаясь от желания развернуть разведчика к себе силой. — Прошу тебя, малыш, ответь мне!       Медленно Бамблби начал поворачиваться. Один его серво был поднят, пальцы согнуты к ладони. Не поворачивая фэйсплейта в сторону Оптимуса, разведчик постепенно разжал пальцы и протянул руку к старшему меха.       Предмет, который держал Бамблби, был настолько маленьким, что Оптимус не сразу понял, что это такое: кусочек тускло-красного пластика с металлическими вставками и крохотным осколком треснувшего стекла, прикреплённым к одному из краёв.       «Выглядит знакомо… это какой-то инструмент? Если инструмент, то он явно сломан… Подожди, нет, это половина очков. Таких же, какие носит… Рафаэль…       …О, Праймас».       — Бамблби, где дети?!       Оптимус резко повернул шлем к тому, что осталось от зоны отдыха людей. Пространство было завалено обломками камня; под грудой мусора едва различались разодранная обивка дивана и раздавленный телевизор. Больше он никого ничего не видел.       — Погибли, — прошептал скаут.       — Они… возможно, ещё не… Бамблби, мы должны…       — Они погибли, Оптимус. М-мы все… в-все погибли.       Оптимус снова посмотрел на разведчика и обнаружил, что тот наконец повернулся к нему лицом. От увиденного он едва не отшатнулся.       Горловые магистрали Бамблби был уничтожены. Из рваной раны сочился энергон, потоком стекая по честплейту. Его оптика тускло мерцала, то вспыхивая, то угасая, пока он нетвёрдыми шагами приближался к Оптимусу.       — Т-ты обещал… что защит-т-тишь нас… — голос Бамблби дрогнул и рассыпался, почти растворившись в статике. — Г-где… т-ты был…?       Колени разведчика подогнулись, и он повалился вперёд. Оптимус успел подхватить; его собственные колени с грохотом ударились о бетон, а руки смягчили падение молодого меха. Как можно осторожнее он уложил Бамблби на спину. Жёлтая броня была исцарапана и залита ярко-синим энергоном.       Его оптика всё ещё была открыта, но уже потухла и смотрела в никуда.       — Нет… — прошептал Оптимус, беспомощно прижимая к себе обмякшее тело разведчика. — Нет… Бамблби…       — Что ты наделал?       Шлем Оптимуса резко дёрнулся вверх. Перед ним стоял Рэтчет, его руки безвольно висели по бокам. Белая броня почти посерела от копоти, а оптика тускло мерцала. Он даже не попытался осмотреть Бамблби.       — Я… я не… — слова давались Оптимусу с трудом; он только крепче прижал скаута к своему честплейту. — Я не знаю, что произошло. Бамблби уже был ранен, Арси и Балкхед уже… Я… меня… меня здесь не было…       — Именно. Тебя здесь не было, — пробормотал Рэтчет; его фэйсплейт оставался неподвижным, но в оптике медленно собиралась смазка. — Мы нуждались в тебе, а тебя даже не было рядом. Бамблби мёртв, Арси и Балкхед мертвы, всё уничтожено и… во имя Всеискры, Оптимус, где ты был?!       — Р-Рэтчет, я… — голос Оптимуса дрожал и срывался.       Он не мог пошевелиться; ноги онемели, руки дрожали, продолжая сжимать тело Бамблби. Чтобы видеть лицо медика, ему приходилось запрокидывать шлем назад. И тогда же он заметил нависающий прямо над Рэтчетом обломок разрушенной крыши. Пока он смотрел, по камню пробежала трещина, вниз посыпалась пыль, и кусок перекрытия накренился.       — Рэтчет, берегись! — закричал Оптимус, вскакивая.       Корпус Бамблби выскользнул из его рук и упал. Воздух прорезал треск, от которого содрогнулись стойки — основание обломка надломилось. Оптимус рванулся вперёд, протягивая серво к другу.       Быстрее, чем он успел моргнуть, кусок потолка рухнул прямо на шлем медика.       Оптимус резко остановился и уставился на груду обломков, всё ещё протягивая вперёд руку. Рэтчета под завалом не было видно. Казалось, будто медика просто стёрли с лица планеты.       — Рэтчет…? — тихо позвал Оптимус, и голос его дрогнул.       Ответом была лишь тишина.       — Рэтчет? — повторил Оптимус громче. Он опустился на колено и схватил один из камней, пытаясь сдвинуть его с завала. Он должен был вытащить его оттуда. — Старый друг, ты меня слышишь?! Рэтч…       Груда обломков взорвалась, отбросив Оптимуса назад. Он врезался в платформу, затылок его шлема с глухим треском ударился о бетон. Перед оптикой вспыхнули чёрные пятна, а в аудиосенсорах глухо зазвенело.       Застонав, Оптимус дёрнулся на месте падения. Он упёрся рукой в платформу, пытаясь подняться.       Сквозь полное помех зрение он едва различил тонкий предмет, летящий прямо в него. Боль прокатилась по его системам, когда предмет вонзился в сочленение между плечом и шасси, пробив протоформу и уйдя глубоко в бетон у него под спиной.       Задыхаясь, Оптимус схватился за раненое плечо. Его пальцы сомкнулись на куске арматуры — одной из тех балок, что были встроены во внутренний каркас базы. Стиснув дентапластины, Оптимус потянул за прут, пытаясь освободиться; тот оставался намертво зажат в платформе. Он был обездвижен.       — На этот раз тебе не уйти, Оптимус.       Он поднял взгляд, и вентиляция застряла в горловых магистралях.       Они все были здесь. Рэтчет — с почти проломленным шлемом. Бамблби — с разорванной шеей. Балкхед — с опорной балкой, пробившей то место, где должна была находиться его Искра. Арси — с бронёй, смятой почти в плоский лист. Они стояли перед ним; оптика была тёмной, а корпуса окутывали непроглядные чёрные тени.       — Это ты во всём виноват, — прорычал Рэтчет. — Во всех разрушениях, во всей боли, во всех смертях. Всё. Это. Из-за. Тебя.       — Нет, — выдохнул Оптимус, отчаянно дёргая арматуру, несмотря на боль, сотрясавшую корпус. — Нет, я не… Я никогда…       — Ты не остановил десептиконов, пока не стало слишком поздно, — сказал Бамблби.       — Ты вёл нас в битвы, которые мы не могли выиграть, — прорычал Балкхед.       — Ты позволил нашим друзьям умереть ради «высшего блага», которого больше не существует, — прошипела Арси.       — Я… я никогда этого не хотел, — сказал Оптимус. — Клянусь, я никогда не хотел, чтобы кто-то пострадал. Я сделал всё, что мог…       — ЭТОГО БЫЛО НЕДОСТАТОЧНО! — закричали они все разом. Их силуэты исказились, конечности вытягивались и ломались под невозможными углами. — Ты не смог нас защитить, не смог спасти. Тебе не следовало становиться Праймом, не следовало помогать Мегатронусу, не следовало вообще вылезать из Колодца Всеискры!       Они двинулись вперёд, и тени исказили их образы почти до неузнаваемости. Оптимус перестал сопротивляться и, парализованный ужасом, мог лишь смотреть на своих павших товарищей.       — Мы знаем, Оптимус, — тихо произнесло то, что когда-то было Рэтчетом. — Ты нас подвёл. И ты знаешь, что именно этого ты и заслуживаешь.       Когда они бросились на него, Оптимус даже не попытался защититься.

__________________

      Когда Оптимус распахнул орбиты, его оптика едва не выскочила из шлема. Корпус свело судорогой, конечности дёргались, а Искра колотилась как безумная. Мысли пролетали через процессор слишком быстро, чтобы он мог их осознать.       Он снова лежал на своей койке, глядя на потолок и покрывающие его тени. Обнажив бластер, Оптимус направил его вверх. Он ждал, что тени зашевелятся, упадут и разорвут его на части. Честплейт вздымался так, что при каждом цикле вентиляции спина почти отрывалась от койки, а рука неукротимо дрожала, несмотря на все попытки удержать оружие ровно.       Тени оставались неподвижны. Они не шевелились, не шептали, не превращались в тёмные и искорёженные подобия его автоботов.       И он не должен был лежать на койке. Он всё ещё должен был быть пригвождён к платформе обломком арматуры.       «Это был кошмар».       Оптимус трансформировал бластер обратно в серво. Дрожащая конечность ещё несколько секунд оставалась зависшей в воздухе.       «Это был ещё один. Шлак его. Кошмар».       Перевернувшись на живот, Оптимус уткнулся фэйсплейтом в койку, обхватил шлем руками и закричал. Звук вышел хриплым и низким; он не покинул бы комнату даже без приглушения, но всё равно казалось, будто он вырывает его прямо из своей Искры.       Каждый раз, когда ему начинало казаться, что ниже падать уже некуда, всё становилось ещё хуже. Начало сна настолько идеально слилось с реальностью, что он не успел понять, что происходит, пока не оказался пойман в ловушку собственных искажённых видений. Теперь даже просто лежать на койке было небезопасно.       «Я больше не могу так. Я не могу бесконечно обходиться без подзарядки, но…»       Фиолетовое сияние в оптике Клиффджампера.       Фигуры из теней, бросающиеся на него.       Его команда, умирающая прямо у него на глазах, пока он не в силах ничего сделать, а затем поднимающаяся вновь, чтобы утащить его за собой.       «…Я не хочу снова переживать это. Я… я не могу».       Процессор болезненно пульсировал в шлеме. Оптика казалась тяжёлой, словно валуны. Колено снова начало ныть. Топливный бак булькал; жалкие остатки энергона внутри бурлили и плескались о его стенки.       (Вчера у него не было сил даже заправиться. От одной мысли об этом казалось, будто бак вот-вот вывернется наизнанку.)       Корпус ломило, и он чувствовал лишь полнейшее изнеможение, но было очевидно, что подзарядка уже не поможет.       Оптимус медленно сел. Несколько секунд ему пришлось сидеть на краю койки, пока процессор крутился в шлеме словно волчок. В конце концов зрение прояснилось, и он поднялся на ноги, направляясь к двери. Плечи были опущены, боль в колене заставляла его хромать, но он не обращал на это внимания.       У него была работа; работа, которую он, возможно, сможет выполнить, не совершив очередной страшной ошибки.       Нажав нужную кнопку на панели, Оптимус подавил зевок, пока дверь скользила в сторону.       — И что, по-твоему, ты делаешь?       Оптимус едва не подпрыгнул. Руки дёрнулись вверх, принимая неуклюжую оборонительную стойку, а Искра подскочила в самый воздуховод. Его оптика расширилась, когда он наконец осознал, что видит.       В тёмном коридоре, сурово нахмурившись и скрестив руки на честплейте, стоял его медик.       — Р-Рэтчет? Я… — он тряхнул шлемом и заставил руки опуститься по бокам. — Прошу прощения, старый друг, я не сразу понял, что это ты. Тебе что-то нужно?       — Да, мне «нужно» — получить ответы, — фыркнул Рэтчет. Он вошёл в комнату и ткнул пальцем в честплейт Оптимуса. — Что ты делаешь? В такое время ты должен отдыхать.       — Как и ты, — ответил Оптимус, отступая назад. Он стиснул дентапластины, когда вес пришёлся на больное колено. — Тебе не следует проводить свободное время, стоя в коридорах, когда ты мог бы находиться в своих покоях.       — А тебе не следовало тайком уходить среди ночи и работать у мониторов в твоё свободное время, — сказал Рэтчет, закрывая за собой дверь. Его оптика сузилась. — Особенно учитывая, что вчера ты, похоже, тоже рано вставал.       Нагрудник Оптимуса напрягся, словно невидимый серво пережал его вентиляционные системы.       — Да, но это не имеет отношения к делу, — сказал он, заставив себя выдержать внимательный взгляд медика. — Просто мне не хочется подзаряжаться, и я хотел бы заняться работой. А теперь, — Оптимус попытался обойти его, — если позволишь…       — Нет.       Оптимус замер.       — Что?       — Я сказал — нет, — хмурый фэйсплейт Рэтчета каким-то образом стал ещё мрачнее. — Прости, Оптимус, но я не могу позволить этому продолжаться.       — Позволить чему продолжаться? — спросил Оптимус, стараясь сохранить ровный тон.       — В этом-то и вопрос, не так ли? — проворчал Рэтчет, упирая руки в бока. — Очевидно, что с тобой что-то не так, но ты даже не позволил мне провести предварительную диагностику.       «Не дай ему увидеть, — завопил процессор Оптимуса. — Не дай ему понять».       — Прошу прощения, если заставил тебя беспокоиться, старый друг, но на самом деле ничего не случилось…       — Правда? И мы просто проигнорируем твою вчерашнюю выходку?       Оптимус поморщился.       — Мне действительно нужно было проверить контейнеры с энергоном…       — Да брось! Я не об этом. Я говорю о том, что ты, судя по всему, принял декоративный материал Мико за угрозу и выхватил оружие прямо посреди базы!       Содержимое бака Оптимуса болезненно дёрнулось.       — Ты знаешь об этом?       — Я медик этой команды и, по сути, заместитель командира. Разумеется, я об этом знаю!       — Как… кто тебе рассказал?       — Это не имеет значения. Значение имеет то, что, похоже, за последние несколько недель подобное случалось уже не раз.       — Рэтчет, я не знаю, что именно ты имеешь в виду, но…       — Ты вышел из себя и едва не превратил Мегатрона в груду металлолома, — Рэтчет начал загибать пальцы. — Ты застыл перед той десептиконской шахтой, потому что увидел что-то, чего больше никто не видел. Ты отказался позволить мне осмотреть тебя после боя с тем вехиконом-танком. Ты не переносишь весь вес на правую ногу — не думай, что я этого не заметил. Выглядишь так, будто за последние дни подзаряжался всего час. По словам остальных, ты вслух выругался при Бамблби и детях — я уже даже не помню, когда ты в последний раз ругался. И что это за дрожь в твоих серво?       Корпус Оптимуса напрягся, пока слова медика отдавались в аудиосенсорах. Он сжал серво так сильно, что металл жалобно заскрипел от давления, но всё равно слышал, как пальцы постукивают друг о друга. Он знал, что Рэтчет тоже это слышит.       — Ох, Праймас… они и правда дрожат, — пробормотал медик.       — Нет! — выпалил Оптимус. Честплейт болезненно сжался, а Искра гулко и быстро билась о напряжённую проводку. — Ничего не случилось, Рэтчет. Признаю, в последнее время я был напряжён, но это никак не повлияет на мои способности, уверяю тебя.       — Знаешь, мне бы очень хотелось тебе верить, но не могу, — оптика Рэтчета настороженно скользила по массивному шасси Прайма. — Очевидно, что-то не так. Ты сам, похоже, это понимаешь. И при этом не обращаешься ко мне, несмотря на все мои попытки помочь. Поэтому я вынужден предположить, что дело в чём-то более серьёзном, чем просто «напряжение», как бы ты это ни называл. Так что скажи мне прямо — ты ранен или болен?       — Ни то, ни другое, — ответил Оптимус, игнорируя боль в колене и усиливающееся бурление в баке. — Со мной всё в порядке. Я просто хочу заняться работой.       — Ну, конечно, — скептически проворчал медик. Он протянул руку и схватил Оптимуса за запястье. — Это связано с сенсорной сетью? Балкхед говорил, что Саундвейв ударил тебя электрическим разрядом…       — Я сказал, что со мной всё в порядке! — резко перебил его Оптимус, вырывая руку из хватки Рэтчета. Воздуховод едва не сдавил его слова, а место, которого коснулся медик, словно обожгло. — Правда, старый друг, это мне не помогает. Я сказал тебе, что всё в порядке.       — Серьёзно, Оптимус?! —Рэтчет фыркнул, отступая назад и сверля его взглядом. — Я понимаю, что ты ценишь своё личное пространство, но неужели ты думаешь, что можешь мне лгать?!       — Я…       Вокодер Оптимуса заблокировался. Он смотрел на сердитое выражение лица медика и видел перед собой мёртвую серую оптику и белую броню, запятнанную зелёным и синим.       «— …Ты всегда умел красиво говорить, Оптимус, но от меня правду не скроешь. Я знаю, что ты увяз по самый шлем и слишком упрям, чтобы это признать».       — Нет… — это слово прозвучало едва громче шёпота.       — Тогда зачем ты вообще пытаешься?! — Рэтчет начал расхаживать перед ним, сжимая пальцами перемычку обонятельных сенсоров. — Почему вдруг ты начал что-то скрывать от нас? Что могло быть настолько ужасным, что ты решил не говорить об этом ни мне, ни кому-либо ещё?       Оптимус часто заморгал. Перед его взглядом то появлялись, то исчезали тёмная, мёртвая оптика и лужи пролитого энергона. Всё его шасси было напряжено до предела — словно каждый провод внутри медленно натягивали всё туже и туже, одновременно придавливая его корпус чем-то невидимым, огромным и нестерпимо-тяжёлым.       «Он близко, он вот-вот догадается. Не позволь, не дай ему понять. Пожалуйста, Праймас, не дай ему догадаться…»       — Рэтчет, прошу тебя, тебе не стоит беспокоиться об этом, — сказал он. Чтобы голос не дрожал, потребовались все остатки его выдержки. — Со мной всё в порядке.       — Нет, не в порядке! — рявкнул Рэтчет. — Совершенно очевидно, что не в порядке, и уже довольно давно! Если ты продолжишь в том же духе, случится что-то плохое.       Вентиляционные системы Оптимуса сминались под этим невидимым давлением.       — Ничего не… не случится. Обещаю, — едва слышно прошептал он.       Рэтчет его не услышал.       — Либо пострадаешь ты, либо пострадает кто-то из остальных, либо десептиконы выиграют бой, после которого мы уже не оправимся. Мы одни на этой планете, Оптимус, и против нас всё высшее командование десептиконов во главе с Мегатроном! Мы не можем позволить себе делать вид, что всё в порядке, когда это не так, и потерпеть из-за этого поражение!       «Поражение».       Вентиляцию Оптимуса заклинило.       «Неудача».       Горловые магистрали сдавило, воздух едва проходил внутрь.       «…всего лишь жалкий самозванец».       Импульс Искры грохотал в аудиосенсорах; слишком быстро, слишком громко.       «Сломленный неудачник, вслепую ведущий тех, кто ему дорог, к гибели».       Топливный бак пульсировал и горел так, будто жидкость внутри кипела.       Он смутно слышал собственную тяжёлую, судорожную вентиляцию. Где-то на краю восприятия оставался голос Рэтчета — непонимающий, встревоженный и громкий — слишком громкий. Но отчётливо он слышал только мысли, воющие в его шлеме.       «Он знает; он знает, кто ты такой, знает, что ты сделал. Должен был вести их, защищать, спасать, но ты их подвёл. Подвёл своих автоботов. Подвёл свою планету. Все эти смерти. Все эти разрушения. Все эти сломанные судьбы, все жизни, которые ты поставил под удар. Всё это — ТВОЯ ВИНА».       В комнате и без того было темно, но перед глазами всё плыло и чернело. Он едва мог видеть. Проводка в груди болезненно ныла при каждом судорожном вдохе. Он вцепился в честплейт, отчаянно пытаясь хоть как-то ослабить сдавившее его напряжение. Что-то коснулось его руки. Он отшатнулся, бросившись назад, и с грохотом приложился спиной о стену.       «Нет, не позволяй ему трогать тебя, хватать тебя, причинять тебе боль; он всё знает, он знает и он зол; он причинит тебе боль, ударит тебя, убьёт тебя; но почему, зачем тебе его останавливать… ты заслужил это, заслужил боль, смерть, которые ты навлёк на них; всё, что ты натворил, ты не хотел этого, но ЭТО ТЫ ВО ВСЁМ ВИНОВАТ».       Топливный бак скрутило. Жжение нарастало и расползалось по системам. Сдавленная вентиляция уже не справлялась. Процессор и внутренние механизмы словно плавились от жара, а серво при этом дрожали так, будто их сковало льдом.       «…Не Прайм, не лидер… просто жалкий, беспомощный трус; думал, что сможешь стать великим, а не способен даже быть хорошим… лжец убийца глупец НЕУДАЧНИК; и он знает, они тоже узнают, они отвернутся от тебя, разорвут тебя на части, заставят страдать так же, как страдали они; как страдали те, кого ты погубил кого подвёл кого всегда подводил всегда всегда подводил…»       Чьи-то руки, которые он едва мог различить сквозь пелену тумана, сомкнулись на его предплечьях. Он сдавленно вскрикнул, дёрнулся и, оттолкнувшись от стены, качнулся вперёд. Попытался глубоко вдохнуть, попытался найти хоть какое-то облегчение, но вентиляционные системы были сжаты до предела, а нутро жгло так, словно его залило кислотой.       И вдруг что-то поднялось по горловым магистралям и хлынуло в воздухозаборник. Оптимус поперхнулся и вскинул руку к губным пластинам. Жидкость выплеснулась на ладонь и просочилась между пальцами. Он попытался сглотнуть её, но следом поднялась новая волна, и часть жидкости залилась в вентиляцию.       Закашлявшись, Оптимус рухнул вниз. Колено взорвалось болью, когда он приземлился на него, а его невольный стон вытолкнул из воздухозаборника ещё больше жидкости. Он упёрся руками в пол, чтобы не удариться фэйсплейтом о бетон, пока его выворачивало, и всё шасси содрогалось от силы спазмов.       Зрение прояснилось настолько, что он смог разглядеть бетон под собой. Он почти ожидал увидеть на полу зловещий фиолетовый цвет тёмного энергона, болезненную зелень синт-эна или даже ту жидкую тень из своего кошмара. Но вместо этого на полу растекалась почти прозрачная внутренняя смазка, смешанная с ярко-синим энергоном. Он тихо застонал и тут же захлопнул воздухозаборник, когда новая волна тошноты поднялась по системам.       Слева послышался тихий шорох. Оптимус вздрогнул, рывком повернул шлем на звук. Страх прошил проводку.       Рэтчет стоял на коленях в двух шагах от него. Выражение фэйсплейта было напряжённым, а оптика широко раскрыта. Не говоря ни слова, он протянул вперёд ведро, которое Оптимус держал в комнате вместе с инструментами для самостоятельного обслуживания.       Новая волна жидкости поднялась по горловым магистралям. Судорожно дёргающимися пальцами он выхватил ведро и подтянул к себе как раз вовремя, чтобы снова согнуться над ним. Брюшные пластины болезненно втянулись внутрь, пока он кашлял и задыхался, крепко зажмурив оптику от напряжения.       Сквозь собственный кашель он снова услышал шорох слева. Чужие пальцы осторожно тронули его бок. Он дёрнулся прочь от прикосновения, и между губными пластинами вырвался тихий, жалобный звук.       На пару мгновений воцарилась тишина. Затем рука коснулась его снова — теперь уже спины. Прежде чем Оптимус успел отпрянуть, пальцы начали медленно двигаться по броне. Ладонь скользила вверх и вниз между дымовыми трубами, мягко поглаживая напряжённый металл.       Прежде чем он успел задуматься об этом, его снова скрутила тошнота. Он чувствовал это успокаивающее прикосновение даже тогда, когда продолжал опустошать содержимое своего бака в ведро. Он давился, его выворачивало, всё шасси дрожало от спазмов, но рука не отстранялась ни на миг.       Лишь спустя несколько минут он наконец смог оторвать фэйсплейт от ведра. Заторможенно покосившись в сторону, он увидел, что Рэтчет теперь стоит на коленях совсем рядом. Медик продолжал гладить его по спине и одновременно попытался ободряюще улыбнуться.       — Кажется, я не видел, чтобы тебя так выворачивало со времён той ночи в «У Маккадама», — тихо сказал он. — Помнишь? Когда я впервые познакомил тебя с Айронхайдом и его друзьями из Элитной Гвардии, а они настояли на соревновании по выпивке?       Оптимус неопределённо хмыкнул и отвёл взгляд. Его процессор был слишком перегружен, чтобы пытаться отыскать в памяти это конкретное воспоминание.       — Ты продержался гораздо дольше, чем я ожидал. Я был уверен, что после той стопки «Nightmare Fuel» тебя сразу вырубит.       Он замолчал, и движения его руки стали медленнее.       — Праймас… как давно это было, — задумчиво произнёс он. — …И даже тогда тебя выворачивало от силы минуту. Значит, сейчас действительно что-то серьёзное.       Оптимус вздрогнул. Слабая вентиляция сбилась, а плечевые стойки напряглись. Он закрыл оптику и приготовился к худшему.       Серво Рэтчета на мгновение замер, а затем поднялся выше вдоль хребта. Пальцы остались в центре спины, между плечами, медленно и мягко выводя круги по металлу.       — Я всё ещё не знаю, что происходит, — прошептал медик. — И солгал бы, если бы сказал, что не хочу узнать… но прости, что я надавил слишком сильно. Я должен был заметить, что тебя перегружает. Если ты пообещаешь отдохнуть, мы можем больше не говорить об этом сегодня. Хорошо?       Оптимус резко открыл оптику и потрясённо уставился на медика.       Он лгал Рэтчету — снова и снова отрицал всё, что тот замечал. Он пытался оттолкнуть его, и в переносном смысле, и буквально. И вот теперь он, тот самый мех, на которого все должны были безоговорочно полагаться, полностью сломался прямо у него на глазах.       Но Рэтчет не был ни обвиняющим, ни мстительным, как в его кошмарах. Он не злился, не был расстроен и даже не выглядел подозрительным. Он оставался мягким и понимающим — в нём не осталось и следа прежнего раздражения. Он даже давал Оптимусу шанс уйти от разговора, продолжить хранить свои секреты, сделать вид, что всё в порядке, хотя бы ещё немного.       Может, это было остаточное жгучее ощущение в его баке и горловых магистралях. Может — полное изнеможение шасси, которое слишком долго находилось в постоянном напряжении. А может, просто то, что Рэтчет не требовал объяснений, хотя имел на это полное право — и, казалось, делал это ради самого Оптимуса.       Какова бы ни была причина, в нём наконец что-то надломилось.       Плечи опустились, шлем поник, и весь груз усталости обрушился на его шасси тяжёлой наковальней. Он посмотрел на своего старого друга — оптика в темноте была тусклой и выцветшей.       — Рэтчет… я… я не в порядке.