Not a Prime Situation

      Оптимус не понимал, сколько времени они провели в таком положении: оба стояли на коленях на полу, он кашлял и сплёвывал в ведро, а Рэтчет размеренно растирал броню на его спине. Вероятно, прошло не больше двадцати минут, но ему казалось, будто тянулись часы, пока его внутренние системы приходили в себя, а колено пульсировало болью.       В конце концов тошнота полностью отступила. Его бак всё ещё ныл, а горловые магистрали казались жёсткими и проржавевшими, но больше не было ощущения, будто что-то пытается подняться к воздухозаборнику. Тихо застонав, он осторожно откинулся назад и отодвинул от себя ведро.       — Как думаешь, сможешь встать? — спросил Рэтчет, мягко положив серво ему на плечо.       Оптимус не был уверен, но всё равно кивнул. Он медленно подтянул одну ногу под себя, упёрся в пол и с трудом поднялся, а Рэтчет встал вместе с ним. Почти сразу же колено начало дрожать под его весом. Стиснув дентапластины, он проигнорировал это и сделал шаг вперёд. Сустав издал скрежещущий скрип, завершившийся глухим щелчком.       Колено подломилось, и Оптимус с болезненным вздохом дёрнулся вперёд. Он успел провалиться всего на несколько дюймов, прежде чем Рэтчет оказался рядом, упершись рукой ему в плечо и честплейт, чтобы поддержать. Оптимус ожидал услышать что-нибудь вроде: «Я так и знал», — но друг молчал, пока закидывал его руку себе на плечи.       Они медленно доковыляли до койки, и с каждым шагом Оптимус всё сильнее опирался на Рэтчета. Медик помог ему сесть, и он практически рухнул на гладкую поверхность. Усталость тяжёлым грузом навалилась на его корпус, конечности обмякли, а шлем поник, словно увядающий цветок на стебле.       Он смутно осознавал, как Рэтчет поднимает его ноги на койку (резкий всплеск боли в колене и приглушённое извинение на мгновение прорвались сквозь туман в его процессоре) и устраивает его так, чтобы он опирался спиной о стену. Ему удалось поднять взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, как медик пересекает комнату и возвращается за ведром.       — На всякий случай, — сказал Рэтчет, ставя ёмкость на пол рядом с койкой. — Я скоро вернусь, хорошо? Постарайся не двигаться.       Он дождался, пока Оптимус кивнёт, затем стремительно пересёк комнату, выскользнул за дверь и закрыл её за собой.       Оставшись один, Оптимус снова ссутулился, пока подбородок не коснулся нагрудника. Его руки медленно обхватили шасси. Он замер, заметив на своём серво бледно-голубую смесь энергона и смазки. И безучастно уставился на эту грязь, пока перепачканные пальцы продолжали дрожать.       Честплейт по-прежнему неприятно сдавливало, пока он устало вентилировал, хотя по крайней мере больше не казалось, что его системы вот-вот раздавит.       «Почему я вообще всё это чувствую? — вяло подумал он. — Всё началось после того, как я высвободил Матрицу… Неужели я получил повреждение и не заметил этого? Матрица изменила мои внутренние системы? Или Юникрон каким-то образом отравил меня тёмным энергоном? …Нет, ничего из этого не имеет смысла. Рэтчет просканировал нас всех после битвы в ядре, он бы ещё тогда обнаружил любые повреждения или заражение. Значит, это должно было случиться позже, но я не могу представить никаких возможных вариантов…       …Праймас, что со мной не так?»       Звук открывающейся и закрывающейся двери прорвался сквозь затуманенное сознание Оптимуса. Подняв голову, он увидел Рэтчета, перемещающегося по отсеку. В одном серво медик держал аптечку, а на предплечье у него висело несколько тряпок. Под локтем другой руки он также нёс какой-то круглый предмет, но в темноте Оптимус не смог разглядеть, что именно это было.       Он наблюдал, как Рэтчет подошёл к месту, где они прежде сидели, и поставил неизвестный предмет на пол. Что это было, Оптимус понял лишь тогда, когда медик нажал кнопку сверху, и устройство тихо загудело.       — И они утверждали, что уборочный дрон нам не понадобится, — заметил Рэтчет, и в его приглушённом голосе прозвучала нотка самодовольства. — Теперь осталось только избавиться от наклейки «Румба», которую на него прилепили Балкхед и Мико…       Оставив устройство оттирать беспорядок, Рэтчет вернулся к Оптимусу. Он поставил аптечку на тумбочку рядом с койкой и протянул одну из тряпок.       Оптимус молча взял старый кусок ткани и начал оттирать серво; почти засохшая голубая жидкость отходила с трудом. Он едва успел очистить пятно, когда что-то заслонило нижнюю часть его обзора. От неожиданности он дёрнулся назад.       — Извини, — сказал Рэтчет, подняв руки вместе с тряпкой, которую держал. — Просто ты… ну, у тебя это осталось на фэйсплейте.       Оптимус моргнул.       — Что? — его голос звучал хриплым карканьем, и было даже странно, что звуки сложились в настоящее слово.       — Когда тебя вывернуло, ты попытался прикрыть воздухозаборник, — Рэтчет неловко указал на его фэйсплейт. — Позволь мне помочь?       Оптимус снова моргнул, чувствуя, как смущение захлёстывает его процессор. Он опустил взгляд на только что очищенные серво и понадеялся, что ко всему прочему ещё и не краснеет.       Рэтчет воспринял это как согласие и вновь наклонился к нему. Подняв тряпку, он осторожно начал стирать засохшие следы энергона и смазки с подбородка и губных компонентов Оптимуса, словно перед ним был спарклинг, который облил себя топливом.       Оптимус понимал, что должен бы испытывать унижение, но чувствовал лишь усталость — глубокую, невероятную усталость. Изнеможение давило на его шасси, будто тяжёлые цепи. Процессор был истощён, мысли текли медленно и путано. Оптика постепенно закрывалась, пока почти не сомкнулась; мир сузился до тонкой, размытой полоски света и едва ощутимых прикосновений Рэтчета, бережно очищающего его фэйсплейт.       После недель напряжения, от которого трещали стойки, и ужаса, сжимавшего Искру, внезапное отсутствие ощущений казалось одновременно странным и успокаивающим.       — Вот и всё, готово, — пробормотал Рэтчет, и его слова просочились в процессор Оптимуса, словно далёкий шум дождя.       Оптимус открыл оптику, когда медик отстранился и наклонился, чтобы положить тряпку на край ведра. Внезапно осознав, насколько сильно сутулится, он попытался как можно незаметнее выпрямить задние стойки. Движение потревожило колено, и он болезненно поморщился, со свистом втянув воздух сквозь дентапластины. Рэтчет тут же вскинул взгляд.       — Осторожнее… — прошептал он, взяв Оптимуса за локти и мягко заставляя снова опереться на стену. — Я пока не знаю, что именно ты сделал со своим коленом, так что не хочу, чтобы ты хоть как-то его нагружал, понимаешь?       Оптимус кивнул. Он слишком устал, чтобы спорить, да и не был уверен, что вообще хочет это делать.       Рэтчет отпустил его руки и отступил на шаг, всё ещё глядя на него с тревогой. Через мгновение он резко развернулся и обошёл койку Оптимуса. Меха наблюдал, как тот берёт аккуратно задвинутый под стол стул. Принеся его обратно (по пути едва не наступив на уборочного дрона), Рэтчет поставил стул рядом с койкой и сразу сел.       — Итак… — медик подался вперёд, опершись локтями на колени и сцепив пальцы. Выражение его фэйсплейта оставалось задумчивым. — Ты хочешь поговорить?       Оптимус вздрогнул; плечи напряглись, а руки снова обхватили шасси. Он отвёл взгляд от медика, рассеянно сосредоточив оптику на прикроватной тумбочке. Старый повреждённый датапад неприметно покоился на месте.       — Как я уже говорил, ничего страшного, если ты не хочешь делать это сегодня, — тихо сказал Рэтчет.       Оптимус не посмотрел на него. Его дрожащие пальцы крепче сжали локти.       — Я не стану тебя за это винить, — продолжил медик. Он опустил взгляд на пол и мягко, с горечью, улыбнулся. — Если честно, часть меня вообще считает, что лучше подождать. Ты действительно выглядишь так, будто тебе не помешала бы подзарядка…       — Я не могу.       Слова вырвались из вокодера Оптимуса прежде, чем он успел их остановить. Страх пронзил его проводку ледяной молнией.       Рэтчет удивлённо вскинул взгляд. Он откинулся на спинку стула, положил серво на бедренные пластины брони и слегка наклонил шлем набок.       — В каком смысле, не можешь? — спросил он с оттенком недоверия в голосе. — Тебе нужен отдых, Оптимус, это совершенно очевидно!       — Я… я имею в виду… просто не могу, — ответил Оптимус, болезненно морщась. Он не запинался так сильно со времён своих первых дней в Зале Записей.       Рэтчет приоткрыл воздухозаборник, но тут же снова закрыл его. Задумчиво нахмурившись, он легко постучал пальцами по бедру. Когда он заговорил снова, речь его была медленной и явно тщательно обдуманной:       — Хорошо, ты не можешь уйти в подзарядку. Можешь хотя бы сказать мне, почему?       Оптимус открыл воздухозаборник, закрыл его и тяжело сглотнул. Его оптика упорно отказывалась фокусироваться на Рэтчете, словно он пытался смотреть прямо на солнце. Искра гулко билась в шасси, а напряжение снова в полную силу сжало системы, грозя задушить его изнутри.       «Не дай ему узнать, не дай ему узнать, он поймёт, что ты слаб, поймёт, что ты потерпел неудачу, и не примет этого, Праймы не должны быть слабыми или напуганными, не должны быть неудачниками, но ты именно такой, таков ты и есть…»       Он даже не заметил, как вентиляция вновь стала частой и рваной, пока не почувствовал серво, сжавший его предплечье. Вздрогнув, он поднял взгляд и увидел, что Рэтчет смотрит на него без тени гнева — лишь с тревогой, которую невозможно было скрыть.       — Легче… — прошептал Рэтчет. — Спокойнее. Просто глубоко вентилируй и… и поговори со мной. Я хочу помочь тебе, Оптимус, правда хочу, но не смогу, если ты не скажешь, что случилось. Пожалуйста, просто поговори со мной.       Оптимус пытался. Правда пытался. Но слова застревали в вокодере, а честплейт дёргался каждый раз, когда он пытался их произнести. Единственным, что вырывалось из воздухозаборника, были тяжёлые, надрывные вдохи. Ему удалось лишь покачать шлемом, крепко зажмурив оптику от стыда.       — Хорошо… хорошо, всё в порядке, — тихо произнёс Рэтчет. Его большой палец медленно выводил круги на запястье Оптимуса. — Спокойнее. Я не собираюсь заставлять тебя делать что-либо против воли, просто вентилируй. Тебе не нужно говорить, пока ты не будешь готов.       Нет, Оптимус не был готов говорить.       …Но, возможно, этого и не требовалось.       Открыв оптику, Оптимус посмотрел на прикроватную тумбочку. Он медленно высвободил руку, которой обнимал корпус, и Рэтчет тут же отпустил её. Пальцы всё ещё дрожали, когда он осторожно взял датапад. Не останавливаясь, не давая себе ни секунды на раздумья, он протянул устройство медику.       Явно озадаченный, Рэтчет принял его. Нахмурившись, он посмотрел на тёмный экран, затем поднял взгляд на Оптимуса. Бо́льший меха заставил себя кивнуть. Моргнув и слегка пожав плечами, медик активировал датапад.       На этом моменте Оптимус отвернул шлем, но продолжал наблюдать за другом краем оптики. Наблюдал, как Рэтчет открывает единственный файл на устройстве. Наблюдал, как его палец медленно скользит вниз по странице. Наблюдал, как его оптика становится всё шире и шире, а воздухозаборник постепенно приоткрывается.       Снова обхватив шасси руками, Оптимус молча ждал, пока его товарищ дочитает. Он старался глубоко вентилировать, хотя с каждой секундой честплейт сдавливало всё сильнее.       Наконец Рэтчет опустил датапад; устройство с тихим звоном ударилось о его колени. Несколько долгих мгновений он смотрел на Прайма, прежде чем заговорить, и Оптимус уже много лет не слышал, чтобы его голос так дрожал.       — Во имя Всеискры, Оптимус, это… это… ты всё это время… неужели ты действительно думаешь…?       Медик осёкся на полуслове, уронил датапад на колени и сжал ладони вместе, приложив их к воздухозаборнику. Закрыв оптику, он сделал несколько глубоких, размеренных вентиляций. Оптимус наблюдал за ним и старался не дрожать.       — Я… я не злюсь на тебя, Оптимус, просто… — он опустил руки и открыл оптику; его взгляд скользнул по корпусу Оптимуса так, словно он видел его впервые. — Хорошо, давай… давай начнём с первой части… этого, — он указал на датапад. — Эти кошмары мучают тебя уже… сколько?       Оптимусу пришлось несколько раз прочистить вокодер, прежде чем он смог ответить.       — Несколько недель, — хрипло прошептал он.       — Хорошо, несколько недель, — повторил Рэтчет, задумчиво поджав микропластинки губ. — И они становились всё хуже?       — В основном да.       — Ладно, это объясняет, почему в последнее время ты выглядел как наполовину функционирующий фрэйм… И у тебя также случаются, как ты это назвал, «непроизвольные воспроизведения воспоминаний», верно?       — Да, обычно их вызывают какие-то отдалённо связанные стимулы, — Оптимус уставился на скрещённые руки, сосредоточившись на том, чтобы хотя бы связно произносить слова.       — Поэтому ты так отреагировал, когда Мико рассыпала повсюду эти свои «блёстки», — задумчиво произнёс Рэтчет. — Они напомнили тебе тёмный энергон.       — Да, хотя единственным сходством между ними был цвет, — проворчал Оптимус, и в его процессоре на мгновение вспыхнуло раздражение.       В ответ Рэтчет лишь негромко хмыкнул, задумчиво сузив оптику. Раздражение в ядре Оптимуса быстро сменилось тревогой.       — Я… я пытался держать всё это под контролем, Рэтчет, — запинаясь, произнёс он. — Я думал, что справлюсь сам, клянусь. И я всё ещё могу попытаться, тебе не обязательно беспокоиться обо мне…       — Да-да! Я же сказал, что не злюсь. Почему ты продолжаешь думать, что это не так?       Тишина рухнула между ними, тяжёлая и плотная. Оптимус крепче обхватил себя руками. Рэтчет быстро заморгал и опустил взгляд на датапад, лежащий у него на коленях. Его воздухозаборник приоткрылся во внезапном, полном ужаса понимании. В своих записях Оптимус не вдавался в подробности содержания кошмаров, особенно самых жутких из них. Но он упомянул достаточно. Рэтчет вздохнул, и когда снова посмотрел на Оптимуса, его взгляд был мягким.       — Клянусь, Оптимус, я не злюсь на тебя за то, что ты так себя чувствуешь, — сказал он. — Немного расстроен тем, что ты не рассказал мне раньше, но… — он коротко фыркнул. — Что ж, теперь это уже не изменить.       Оптимус снова опустил взгляд, прикусив компоненты губ. Честплейт по-прежнему неприятно стягивало.       — Итак, — сказал Рэтчет, встряхнувшись и выпрямив задние стойки. — Ты написал, что пытался «справляться со всем этим». Это значит, что были и другие симптомы?       — Думаю, ты и так знаешь ответ на этот вопрос… — пробормотал Оптимус, взглянув на уборочного дрона, который закончил свою первоначальную задачу и теперь тихо заезжал под стол, собирая скопившуюся там пыль.       — Расскажи обо всём по порядку, — сказал Рэтчет.       Оптимус снова посмотрел на старого друга. Тот внимательно наблюдал за ним, и в его оптике почти читалась мольба.       — Всё… всё началось с честплейта, — произнёс он. Его серво отпустил локоть и поднялся вверх, прижавшись ладонью к тёплому металлу над Искрой. — Он напрягался, будто что-то пыталось сдавить мои вентиляционные системы, обычно после кошмара или другой стрессовой ситуации. Это… это доходило до того, что даже вентилировать становилось почти больно.       — Хорошо, — ровным голосом сказал Рэтчет. Лишь тихий скрип его серво, когда он сцепил их вместе, выдавал, что медик далеко не так спокоен, как старается казаться. — Что-нибудь ещё?       — У меня начали дрожать серво, — Оптимус опустил взгляд, наблюдая, как его пальцы трепещут, словно листья на ветру. — Сначала я ещё мог остановить дрожь, если достаточно сильно сосредотачивался. Теперь это не помогает. Мне приходится быть осторожным, чтобы ничего не уронить, — он поморщился, вспомнив коробку, опасно балансировавшую на верхней полке. — И даже тогда я иногда не способен это контролировать.       Рэтчет кивнул — встревоженный, но ободряющий.       — Мой пульс Искры иногда становился нерегулярным, — продолжил Оптимус. Слова, прежде застревавшие в вокодере, давались легче по мере того, как он говорил. — У меня начались процессорные боли. Я принимал безобидные предметы за угрозу. Мне стало труднее скрывать свои эмоции. Мой бак начинал… — он неловко поёрзал и снова бросил взгляд на недавно очищенный бетонный пол, — …расстраиваться. А иногда…       — …Иногда?       — Это трудно описать, — он машинально потёр броню на плече и отвёл взгляд от медика. — Когда мы разговаривали раньше, прямо перед тем, как мне… стало плохо, ты видел, как я себя вёл?       — Такое трудно не заметить, — пробормотал Рэтчет. — Это был не первый раз?       — Было ещё несколько случаев. Это… словно мой процессор начинает работать на пределе, и я не могу его остановить. Я не способен мыслить достаточно ясно, чтобы попытаться взять это под контроль. Я ничего не могу с этим сделать, даже если моя Искра пульсирует сильнее, и я не могу нормально вентилировать. И прежде чем ты спросишь, я… я бы предпочёл не обсуждать, о чём именно думаю в такие моменты, — он сжал броню на руке так сильно, что едва не оставил на металле вмятины. — По крайней мере, пока.       — Это нормально, — ответил Рэтчет. Он коротко вздохнул и сжал двумя пальцами перемычку обонятельных сенсоров. — Ох, Праймас… ещё и панические атаки вдобавок ко всему остальному…       — Что? —спросил Оптимус, удивлённо вскинув взгляд.       Рэтчет опустил руку и снова вздохнул — на этот раз куда печальнее:       — Да, Оптимус, это была паническая атака. Я видел их достаточно, чтобы распознать.       — Но это… — Оптимус быстро заморгал, и его руки бессильно опустились вдоль корпуса. — Это не имеет смысла.       — Не имеет?       — Нет, — Оптимус поднял дрожащий серво и провёл им по фэйсплейту, пытаясь подавить нарастающее разочарование в Искре. — Ничто из этого не имеет смысла. Я не… Почему это происходит?       Некоторое время Рэтчет молчал, слегка нахмурившись и постукивая пальцем по колену.       — Ты помнишь падение Кристал-Сити? — наконец тихо спросил он.       Оптимус поморщился, когда воспоминания вспыхнули перед его взором: прекрасные здания, рассыпающиеся на части, мирные жители, бегущие в отчаянной попытке спастись и падающие под градом пуль и других снарядов.       — Да, я помню.       — А помнишь… как я вёл себя после этого? — с осторожностью продолжил Рэтчет, неловко поёрзав на стуле.       Оптимус моргнул, когда процессор захлестнули другие, не менее неприятные, воспоминания.       — Ты был… не в лучшем состоянии, если память мне не изменяет, — сказал он. — Ты был крайне подавлен и с трудом справлялся со своими обязанностями. Джаз, Фёрст Эйд и я решили отправить тебя в краткосрочный отпуск по медицинским показаниям.       — «Не в лучшем состоянии»? — повторил Рэтчет с мрачным смешком. — Ты ещё мягко выразился, Оптимус. Я был разбит в шлак.       Оптимус невольно поморщился. Он помнил, как в то время заходил в отсек медика и видел его, свернувшегося на своей койке, молчаливого и отвернувшегося к стене; как пытался заговорить с ним, а тот лишь рычал и огрызался, отказываясь что-либо обсуждать; как уже собирался уйти, когда Рэтчет вдруг вскочил с места, обхватил его шасси руками, уткнулся фэйсплейтом ему в грудь и начал умолять не уходить, не подвергать себя опасности и не погибать; как он сам обнял медика в ответ и ещё очень долго не отпускал.       — У меня были друзья в Кристал-Сити, — тихо сказал Рэтчет. Даже сейчас в его голосе сквозила старая боль. — Во время вторжения я держался, но потом… потом не мог перестать думать об этом. О том, что мог бы спасти их, если бы каким-то образом предупредил заранее. О ранениях, которые видел у своих пациентов после тех сражений. О всех ужасных вещах, которые могли случиться с теми, кого мы… так и не нашли, — он резко вдохнул и покачал шлемом. — И ты видел, что это со мной сделало. Я почти перестал нормально заправляться и уходить в подзарядку, страдал от резких перепадов настроения, и можешь не сомневаться — кошмары преследовали меня постоянно. Сколько мне понадобилось времени, чтобы вернуться к службе? Два месяца?       — Примерно столько, да.       — Так вот, я пытаюсь сказать, что испытывал симптомы, очень похожие на те, которые описал ты. И не только я. Многие из нас через это проходили. Я не психиатр, поэтому не смогу объяснить всё в деталях, но когда видишь то, что видели мы за время этой войны, с твоим разумом что-то происходит.       Он начал загибать пальцы.       — Воспоминания могут зациклиться в процессоре. Протоколы самосохранения начинают включаться автоматически всякий раз, когда ты сталкиваешься с чем-то стрессовым, даже если это всего лишь воспоминание или вообще не представляет реальной угрозы. Гидравлика напрягается, готовясь к движению, команды постоянно отправляются в шасси в ожидании невидимой опасности — всё это со временем вызывает напряжение и усталость деталей. Ну и, разумеется, тот бардак, в который превращается процессор, тоже нисколько не помогает делу…       Оптимус смотрел на него, полностью осознавая потрясённый ужас, расползающийся по его фэйсплейту, и не в силах это скрыть.       — Как я уже сказал, — медик одарил его печальной улыбкой, — я через это проходил. И другие тоже.       — Я… я понимаю это, Рэтчет, — тихо произнёс Оптимус, стараясь не задумываться слишком глубоко о том, через что пришлось пройти его другу. — Но…       — Но что? — мягко спросил Рэтчет.       — …Почему сейчас? — голос Оптимуса дрогнул; вопрос, который неотступно преследовал его неделями, наконец прозвучал вслух. — Почему всё это происходит именно сейчас? У тебя это началось сразу после Кристал-Сити, а я вспоминаю события, произошедшие месяцы и даже годы назад. Если я действительно столкнулся с тем, что ты описал, тогда почему симптомы не появились раньше? Это не имеет смысла.       Рэтчет нахмурился и снова начал постукивать пальцами по броне. Оптимус наблюдал за ним, потирая честплейт в попытке хоть немного ослабить напряжение. Рэтчет заметил это движение и задумчиво наклонил шлем.       — Ладно… — осторожно начал он. — Я знаю, что уже спрашивал об этом несколько раз, а ты просил больше не поднимать эту тему, но если всё началось несколько недель назад…       — Рэтчет…       — Может ли Матрица иметь к этому какое-то отношение?       Оптимус застонал и потёр виски. Ещё один вопрос, который уже несколько дней без конца нагружал его процессор.       — Я рассматривал такую возможность, — сказал он. Страх всё ещё оставался внутри, тлея в проводке, но усталость притупила его настолько, что он мог говорить. — Что Матрица была единственным, что позволяло мне всё это время руководить должным образом, вести себя так, как подобает. Но если это действительно так, тогда сейчас…       — Стой, погоди. Я бы сформулировал это совсем не так, — перебил его Рэтчет.       Оптимус моргнул.       — Что ты имеешь в виду?       Рэтчет откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, задумчиво нахмурившись. Целую минуту он молчал.       — Оптимус, что происходит с ботом после того, как он принимает Матрицу? — наконец спросил он.       Оптимус недоумённо уставился на медика.       — Рэтчет, ты знаешь это не хуже меня.       — Просто ответь на вопрос.       Тихо фыркнув, Оптимус повторил слова, давно и навсегда запечатлённые в его процессоре:       — Матрица Лидерства наделяет своего носителя силой Прайма и мудростью его предшественников. Она позволяет выдерживать физические испытания, которые мало кто другой смог бы перенести, и обращаться к знаниям предыдущих Праймов перед лицом любых трудностей. Она предоставляет своему носителю инструменты, необходимые для того, чтобы вести Кибертрон как во времена войны, так и в эпоху мира.       — Хорошо, — кивнул Рэтчет. — Иными словами, Матрица увеличивает физическую силу носителя и даёт ему доступ к знаниям других Праймов, верно?       — Верно.       — А что, если она делает что-то ещё?       Оптимус приподнял надлинзовый щиток.       — Боюсь, я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, старый друг.       — Незадолго до начала войны я немного изучал историю Матрицы и её носителей, — Рэтчет запрокинул шлем и закрыл оптику. — Всё, что смог найти, во всяком случае. Клянусь, половина найденных мной «документов» оказалась народными сказками или, хлам их, любовными балладами…       — Ты изучал Матрицу? — удивился Оптимус.       Рэтчет резко опустил голову и одарил его выразительным взглядом.       — Ты собирался впихнуть себе в шасси древний артефакт неизвестного состава и неизвестной мощности только потому, что кучка до смерти перепуганных членов Совета велела тебе это сделать. Конечно же, я перекопал тонны этих ржавых документов, пытаясь понять, что, шлак побери, эта штуковина с тобой сделает.       — …Ох, — Оптимус моргнул, слегка ошеломлённый.       — Так вот, — продолжил Рэтчет, — во время своих поисков я наткнулся на биографическую рукопись о Праймах, которые правили Кибертроном незадолго до Золотого Века. Большая часть текста состояла из привычных рассказов о благородных деяниях и возвышенных речах, но примерно после третьего описанного Прайма я начал замечать одну закономерность… Каждый раз, когда автор переходил к следующему Прайму, он начинал с небольшого абзаца о том, как тот получил Матрицу. И там неизменно повторялась одна и та же фраза: «Да дарует им этот дар предков знания и проницательность, чтобы править мудро, и силу — как физическую, так и душевную, — чтобы править долго».       Рэтчет откинулся назад и кивнул.       — Я всё ещё не совсем понимаю, что ты пытаешься сказать, Рэтчет, — произнёс Оптимус.       — «Силу — как физическую, так и душевную»? — повторил Рэтчет. — Не кажется ли тебе это слишком уж конкретной формулировкой?       — Возможно. Но какое отношение это имеет к моему состоянию?       — Пока это лишь теория, — сказал Рэтчет, — но мне кажется, что душевная сила — это нечто, позволяющее Прайму справляться со всеми обязанностями так, чтобы эмоции не затуманивали его суждения.       — Да, это звучит логично, — медленно согласился Оптимус. — Такая способность была бы полезной.       — Хорошо. Но как именно Матрица это делает?       — Разве это имеет значение?       Рэтчет нахмурился; в его оптике смешались раздражение и печаль.       — Оптимус, как ты справлялся со всем тем, что происходило во время войны?       Застигнутый врасплох, Оптимус нахмурился, пытаясь вспомнить последствия всех тех битв и миссий. Это было непросто: они сливались в одно размытое воспоминание.       — Я… я не знаю, как, Рэтчет. Просто справлялся.       — Вот именно. Насколько я помню, тебе никогда не требовалось останавливаться и разбираться с чем-то подобным, — медик задумчиво поджал губные компоненты. — Ты всегда оставался спокойным, собранным, никогда не выходил из себя, даже в самые тёмные моменты. Тебе никогда не требовалось выговориться кому-то или взять передышку. Даже когда ты всё-таки расстраивался, ты держал это под контролем.       — Потому что я должен был это делать, — ответил Оптимус. — Я должен был быть сильным ради всех остальных.       — Хм-м, — судя по выражению фэйсплейта, Рэтчет очень хотел что-то на это возразить. — В любом случае, дело в том, что ты словно не испытывал страха, гнева или печали, даже тогда, когда это было бы совершенно естественно. И я начинаю задаваться вопросом, не связано ли это с той самой «душевной силой» Матрицы.       Оптимус нахмурился, уловив саркастическую нотку в голосе медика.       — Почему ты говоришь об этом таким тоном, старый друг?       Рэтчет вздохнул и посмотрел ему прямо в оптику.       — Потому, Оптимус, что за всю войну ты почти никогда не проявлял признаков душевного потрясения во время или после ужасных событий. Но теперь — после того как тебе пришлось высвободить Матрицу — у тебя практически сразу начались кошмары и болезненные воспоминания об этих событиях, а вместе с ними дрожь, панические атаки и Праймас знает что ещё. И, как по мне, это совсем не похоже на то, будто Матрица всё это время давала тебе силы справляться со страхом, гневом или печалью. Скорее это выглядит так, будто она подавляла их. И настолько тщательно, что ты даже не осознавал их существования — до сегодняшнего дня.       Оптимус уставился на медика, медленно моргая. Он слышал пульсацию собственной Искры в аудиосенсорах — низкую, гулкую. В процессоре нарастал глухой шум, пока смысл слов Рэтчета постепенно доходил до него.       — Значит… ты считаешь, что теперь, когда Матрицы больше нет, я сталкиваюсь со всеми этими накопившимися эмоциями… без ограничителя, на который всё это время бессознательно полагался?       — Пока это только теория, но да, — ответил Рэтчет. — По крайней мере, это хорошо объясняет, почему всё началось именно сейчас.       — Но тогда получается… если у меня больше нет доступа к Матрице, а именно она позволяла мне держать себя в руках…       «Это не то, что можно просто игнорировать или преодолеть силой воли.       Без Матрицы я обречён оставаться таким — преследуемым воспоминаниями и собственным процессором. Я и сейчас едва функционирую, а если станет ещё хуже…       Я не смогу вести их за собой. Не смогу защитить их. Я буду продолжать совершать ошибки. Из-за этих ошибок они пострадают. И я не сумею это остановить.       Я не справлюсь. Никогда не справлялся. Без Матрицы я не способен контролировать даже самого себя. Я не Прайм. Не лидер. Я привёл их к разрушению, к смерти. Я подвёл их. Подвёл их всех…»       — Оптимус? — сквозь вихрь мыслей он уловил голос Рэтчета. — Оптимус, послушай меня. Всё в порядке. Ты в безопасности. Просто вентилируй.       Честплейт тяжело вздымался и зрение расплывалось, но он смог различить серво Рэтчета, потянувшиеся вперёд и взявшие его за предплечье и кисть.       — Вентилируй глубоко, — мягко сказал медик. — Вентилируй глубоко, Оптимус. Вдох на три секунды, задержка на три, выдох на три.       Он осторожно отвёл одну из рук Оптимуса от торса и прижал её ладонь к собственному честплейту.       — Давай со мной, хорошо? Внутрь… задержать… наружу. Внутрь… задержать… наружу…       Честплейт Рэтчета размеренно поднимался и опускался под ладонью Оптимуса. Эта спокойная ритмичность резко контрастировала с безумным грохотом его собственной Искры. Процессор вцепился в неё, словно в якорь посреди бушующего шторма мыслей, кричащих в его разуме.       Постепенно его собственный нагрудник стал замедляться, а прерывистая вентиляция подстраивалась под ритм Рэтчета. Системы дрожали от напряжения, но тихие указания медика помогали преодолеть этот дискомфорт. Он закрыл оптику и опустил шлем, чувствуя, как корпус вздрагивает и постепенно расслабляется.       — Вот так… вот так… — шептал Рэтчет. — Всё хорошо. Ты справляешься. Молодец. У тебя получается…       Оптимус открыл оптику и, слегка покачав шлемом, взглянул на друга.       — Не знаю, смогу ли я… — едва слышно выговорил он.       — Ты сможешь, — ответил Рэтчет, крепче сжимая его пальцы. — И тебе не придётся справляться с этим в одиночку, хорошо? Я помогу тебе. Мы все поможем, Оптимус. Всё будет хорошо.       Оптимус вздрогнул. Перед его взором на мгновение возник образ товарищей — растерзанных, искажённых тенями, кричащих на него.       — Я… я не знаю, стоит ли рассказывать остальным, — признался он. — Это… это было бы неправильно.       — На болт это «правильно», — фыркнул Рэтчет. — Если ты думаешь, что остальные станут хуже к тебе относиться из-за того, через что ты проходишь, готов поспорить на что угодно, что ты ошибаешься. Нас всех эта война провела через Ямы и обратно. У всех бывали тяжёлые дни — и ты видел некоторых из нас в такие моменты. Они поймут, Оптимус, и они захотят помочь. Но только если ты позволишь им это сделать.       Оптимус смотрел на старого друга. Он по-прежнему чувствовал себя ужасно — бак болел, честплейт сдавливало, процессор гудел от напряжения. И он всё ещё боялся. Боялся того, что всё это значит. Боялся того, что произойдёт, если правда покинет пределы этой комнаты.       Но он боялся и тогда, когда увидел Рэтчета в коридоре перед своей дверью. Был в ужасе, когда потерял над собой контроль у него на глазах. И Рэтчет не разозлился, не накричал на него, ни в чём не обвинил. Он поднял его с пола, помог привести себя в порядок и выслушал с искренним сочувствием.       Ему было всё равно, что сейчас Оптимус являл собой полную противоположность силе, мудрости и образу Прайма. Он просто хотел помочь. И был уверен, что именно этого захотят и остальные.       Оптимус пока ещё не мог полностью ему поверить.       Но это не означало, что Рэтчет ошибался.       — …Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, я попробую.       Рэтчет облегчённо вздохнул и улыбнулся.       — Спасибо, — сказал он. — Обещаю, мы найдём способ тебе помочь.       Оптимус смог лишь кивнуть, горловые магистрали опять сдавило. Откинувшись назад, Рэтчет снова фыркнул и посмотрел на его колено.       — Что ж, для начала мне стоит заняться этим. Я почти уверен, что ты его вывихнул, так что придётся вправить его на место. После этого несколько дней проведёшь на койке…       Потянувшись за аптечкой, Рэтчет продолжал говорить и осторожно вернул датапад на прикроватную тумбочку, явно избегая снова смотреть на него. Оптимус слушал его, опираясь спиной о стену. Конечности дрожали от усталости, когда он наконец позволил им расслабиться. Надлинзовые щитки опустились так низко, что перед оптикой осталась одна лишь темнота.       Это должно было бы напугать его, если судить по тому, какими были последние несколько дней. Но Рэтчет был рядом; тихо говорил и внимательно осматривал его травму, одним своим присутствием отгоняя мрачные мысли и ужасные видения.       Оптимус всё ещё не мог сказать, что с ним всё в порядке. До этого было очень далеко.       Но сейчас, впервые за долгое время, существовала вероятность, что ему и не обязательно это говорить.