Not a Prime Situation

      — Можешь согнуть голеностопный шарнир? — спросил Рэтчет, не отрывая взгляда от экрана сканера, которым водил вдоль колена Оптимуса.       Бо́льший меха выполнил просьбу, осторожно описав педом полный круг.       — Повреждений стопы или соединения с процессором нет… — задумчиво произнёс Рэтчет. — Колено болит?       — Нет, — ответил Оптимус, осторожно перенося часть веса с серво, которыми он опирался о койку. — Есть лёгкое покалывание, но ничего особенно болезненного.       — Хорошо, — пробормотал Рэтчет, по-прежнему не отрывая взгляда от сканера. — Проводка восстановилась, поршень выглядит стабильным… Похоже, твоя система саморемонта почти завершила работу. Через день-два ты уже сможешь снова встать на ноги.       Оптимус кивнул, не в силах ответить — его воздуховод внезапно сдавило.       «Всего день или два, а потом тебе придётся встретиться с ними всеми».       Несмотря на то что вчерашний визит детей оказался неожиданно приятным, одна только эта мысль всё ещё заставляла его вентиляционные системы болезненно сжиматься, а бак — тревожно урчать.       Рэтчет откинулся назад, положив сканер на прикроватный столик рядом со снятым ортезом. Он опустил серво на бедренную броню и встретился взглядом с Оптимусом.       — На этом физический осмотр закончен, — объявил медик.       — Благодарю тебя, старый друг, — сказал Оптимус, расслабленно прислоняясь к стене. Заметив, что Рэтчет не спешит уходить, он добавил: — Тебе нужно что-то ещё?       — Что ж… я надеялся, что теперь, когда ты немного отдохнул, ты захочешь ещё немного поговорить… обо всём, — голос Рэтчета звучал тихо, на его фэйсплейте ясно читалось беспокойство и неловкость.       Корпус Оптимуса мгновенно напрягся.       — Разве ты не должен следить за мониторами? — ему отчаянно хотелось, чтобы не было так очевидно, что он просто тянет время. — А если у кого-то возникнут проблемы во время патрулирования?       — Дети уже закончили занятия, так что сейчас за связью присматривает Рафаэль, — ответил Рэтчет, многозначительно приподняв надлинзовый щиток. — Если не случится ничего непредвиденного, ближайшие пару часов я совершенно свободен.       Подавив вздох, Оптимус скрестил руки на груди и обхватил себя за локти, отводя взгляд от медика.       — Я не стану тебя заставлять, если ты не хочешь, — успокоил его Рэтчет, примирительно подняв серво. — И мы можем остановиться, если тебе покажется, что это не помогает. Но я бы всё же предложил хотя бы попробовать. Возможно, это пойдёт тебе на пользу.       Оптимус нахмурился, пытаясь глубоко вентилировать сквозь знакомое ощущение сдавленности вентиляционных систем. Его серво снова задрожали.       — Никакого давления, — мягко добавил Рэтчет.       Искренняя забота в его оптике легко миновала тревогу Оптимуса и тёплой волной окутала его Искру.       — Хорошо, — Оптимус вздохнул и наконец посмотрел прямо на медика. — Что именно ты предлагаешь?       — У меня есть пара идей, — сказал Рэтчет, явно довольный тем, что друг согласился. — Но этот разговор нужен прежде всего тебе, так что решать, о чём мы будем говорить, станешь ты.       Оптимус моргнул. Он прекрасно понимал, что есть немало тем, которые ему, вероятно, стоило бы обсудить с Рэтчетом, но его процессор словно опустел. Обычно именно он поддерживал своих автоботов — выслушивал их тревоги, давал советы и, если речь шла о самых близких друзьях, подставлял плечо, на которое можно было опереться. Теперь же просить помощи самому казалось чем-то странным, почти чуждым.       — Не обязательно сразу начинать с чего-то серьёзного, — предложил Рэтчет. — Это может быть даже просто первое, что придёт тебе в процессор.       По крайней мере, с этим было справиться легче.       — Ты обдумывал свою теорию о Матрице и её… воздействии? — спросил Оптимус; на последнем слове его голос едва заметно дрогнул.       Рэтчет удивлённо моргнул, но возражать против этой темы не стал и задумчиво поджал губные пластины.       — Немного, — ответил он. — Что именно тебя интересует?       — Пожалуй… — Оптимус нахмурился, пытаясь распутать плотную паутину мыслей, дрожавших в его процессоре. — Ты говорил об этом… эмоциональном подавлении. Как именно оно работает?       По сравнению с остальными его тревогами это была мелочь, но Рэтчет сам сказал, что можно начать с малого.       — Что ты имеешь в виду? — недоумённо спросил Рэтчет, слегка наклонив шлем набок.       — Ты упоминал повторяющуюся фразу об «эмоциональной стойкости» в рукописи, — сказал Оптимус. — Это единственное место, где она встречается? Если есть что-то ещё, это может подсказать, как именно действует эта способность.       — Не уверен, Оптимус. Это было очень давно, и тогда я не обращал на такие вещи внимания.       — Пожалуйста, попытайся вспомнить, — попросил Оптимус; по его проводке разливалось странное нетерпение.       Ему понадобилось мгновение, чтобы осознать: это жгучее любопытство принадлежало ему самому. Та самая жажда знаний и ответов, которая когда-то подпитывала бесчисленные часы, проведённые за исследованиями ещё во времена, когда он был архивистом. Она никуда не исчезла, но прошло уже очень много времени с тех пор, как ощущалась настолько сильно.       — Ну… — Рэтчет откинулся на спинку и прищурил оптику, сосредоточившись. — Кажется, там было что-то в последней главе, посвящённой Максимусу Прайму. Думаю, ты его помнишь?       — Разве есть те, кто его не помнит? — ответил Оптимус, и уголки его губных пластин едва заметно приподнялись.       Максимус Прайм был, пожалуй, самым знаменитым и любимым Праймом в истории Кибертрона, если не считать некоторых представителей Тринадцати. Он почти в одиночку положил конец древним Войнам Раскола и начал первый Золотой век. Его доблесть в бою и мудрые решения в последовавшие мирные времена навсегда сделали его легендой.       (Оптимус мог бы рассказать о легендарном Прайме больше, чем кто бы то ни было, ведь он прочитал практически все тексты о нём, хранившиеся в Зале Архивов. Но сейчас это было несущественно.)       — Да… По-моему, автор был им просто одержим, — фыркнул Рэтчет. — В общем, в рукописи была целая тонна шлака обо всех его битвах, о том, каким он был храбрым, сильным, непоколебимым и так далее.       Он неопределённо махнул рукой.       — На всё это были отведены целые главы. Но как раз в том месте, где рассказывалось о начале первого Золотого века, снова появился абзац, пересказывавший всё, что произошло до этого. Я запомнил его только потому, что меня это раздражало: автор, похоже, повторялся лишь затем, чтобы ещё немного повосхищаться Праймом. Но сейчас, когда я об этом думаю, формулировка там была немного другой.       — В каком смысле?       — В рукописи говорилось, что Максимус Прайм оставался «непоколебимым и твёрдым, пока Кибертрон содрогался и рушился; лишь когда планета вновь обрела стабильность и мир, он позволил себе отказаться от своей бесконечной стойкости». …Или что-то вроде того.       — Ты недооцениваешь свою память, старый друг, — с лёгкой улыбкой сказал Оптимус. — Это действительно похоже на важную зацепку.       — Да… — медленно произнёс Рэтчет, и его оптика вспыхнула тем особым блеском, который появлялся всякий раз, когда он был на пороге открытия. — Похоже, во время Войн Раскола он использовал способность Матрицы подавлять эмоции… и всё же…       — И всё же автор даёт понять, что после войны, когда мир был восстановлен, он перестал ею пользоваться, — закончил мысль Оптимус.       — Вероятно, она вообще предназначалась только для кратковременного использования, — задумчиво произнёс Рэтчет, потирая подбородок. — Что-то вроде аварийного режима, в который носители Матрицы могли входить во времена кризиса, подавляя самые сильные эмоции до тех пор, пока опасность не минует и у них не появится возможность спокойно всё пережить.       — Но всё время, что я был Праймом, прошло в условиях кризиса, — нахмурился Оптимус. — Ещё до того, как я принял Матрицу, я знал, что моей обязанностью будет остановить десептиконов. Должно быть, я вошёл в это состояние сразу же, даже не осознав, что именно происходит.       — И оставался в нём до тех пор, пока не потерял Матрицу, потому что война так и не закончилась, — закончил за него Рэтчет, сжав пальцами перемычку обонятельных сенсоров.       — Да, — сказал Оптимус, ощущая странную смесь удовлетворения от разгадки тайны и досады из-за того, какой именно оказалась эта разгадка. — …Праймас, вот бы узнать об этом несколько столетий назад.       Рэтчет тихо фыркнул, звук был похож на короткий смешок. Он быстро стих, и медик, нахмурившись, посмотрел на бо́льшего меха.       — Не то чтобы я с тобой не согласен, но почему ты так говоришь?       Честплейт Оптимуса сжался, и невидимый кулак вновь болезненно стиснул его вентиляционные системы. Он опустил взгляд на свои серво, пока пальцы едва слышно постукивали друг о друга.       — Это… это не так уж важно, — тихо сказал он.       — Оптимус… — Рэтчет подозрительно приподнял надлинзовый щиток.       Что-то неприятно шевельнулось в баках Оптимуса.       — По крайней мере, это не настолько срочно, как остальные мои проблемы, — поспешно добавил он.       — Это ещё не значит, что это не важно, — возразил Рэтчет.       Оптимус вздрогнул, и его серво на мгновение замерли. Он растерянно уставился на медика. Его процессор не сразу понял, что делать с таким утверждением.       «Хотя ты сам наверняка говорил что-то подобное Бамблби или кому-нибудь ещё», — тихо заметил голос где-то на задворках его сознания.       — Так что? — мягко подтолкнул его Рэтчет.       — Я… — Оптимус нахмурился и поднял руку, массируя висок. — Честно говоря, Рэтчет, я и сам не уверен, что именно имел в виду. Это просто… само сорвалось.       — Нужно немного подумать над этим?       Оптимус молча кивнул.       — Хорошо, — Рэтчет снова откинулся на спинку. — Тогда, может быть, пока поговорим о чём-нибудь другом?       — Например?       Рэтчет поджал губные пластины, и выражение его фэйсплейта стало напряжённым.       — Например, о том, что ты написал на том датападе.       Оптимус вздрогнул.       «Он знает. Ты дал ему понять, дал ему понять, ГЛУПЕЦ, ты дал ему понять…»       — Да? — выдохнул Оптимус; слово едва удалось протолкнуть сквозь сдавивший шасси честплейт.       Если Рэтчет и заметил эту вспышку паники, то никак её не прокомментировал.       — Для начала, можешь сказать, почему ты вообще начал всё это записывать? Ты просто хотел отслеживать свои симптомы или…?       — В основном, да, — кивнул Оптимус. — Поначалу я надеялся, что информация, которую удастся из этого извлечь, поможет найти решение, но… этого так и не произошло.       — Но ты продолжил делать записи?       — Да. К тому моменту это уже вошло в привычку.       — Он всё ещё у тебя?       Оптимус нахмурился и потянулся к прикроватному столику. Открыв верхний ящик, он просунул внутрь дрожащий серво, достал треснувший датапад и положил его на край койки.       — Ты всё ещё что-нибудь в него записываешь? — спросил Рэтчет, слегка наклонив шлем.       — Нет, — ответил Оптимус, крепко скрестив руки на честплейте. — Я перестал после той ночи, когда ты обо всём узнал. С тех пор мой процессор был слишком занят, и у меня не оставалось сил что-либо записывать.       — Как думаешь, тебе помогло бы, если бы ты продолжил? Или занялся чем-то похожим? — предложил Рэтчет. — Некоторые боты ведут личный журнал или ежедневный лог, чтобы разобраться в своих мыслях и чувствах. Возможно, это помогло бы и тебе.       — Не знаю… — тихо произнёс Оптимус, поджав губные пластины. Глядя на устройство, он испытывал странное беспокойство. — Это стало бы ещё одной задачей, которую пришлось бы выполнять каждый день. Когда я вернусь к исполнению своих обязанностей, такая привычка может оказаться слишком обременительной.       — Понимаю, — согласился Рэтчет. — Это подходит не всем. К тому же никто не говорит, что записи обязательно делать каждый день, если тебе этого не хочется, — он указал на разбитый датапад. — В любом случае, есть ли там что-нибудь конкретное, о чём ты хотел бы поговорить?       Оптимус прищурился, глядя на тёмный экран. Перед его мысленным взором замелькали образы: искалеченные тела, разлитый энергон, пылающие пейзажи. Боль, страх и смерть, рождённые как извращённым воображением, так и страшной реальностью. Их было так много, что всё давно слилось в одно неразличимое пятно.       «Это ты во всём виноват».       — Оптимус? — голос Рэтчета, неожиданно мягкий, проник в его аудиосенсоры.       Бо́льший меха покачал шлемом.       — Прошу прощения, старый друг. Нет, ничего конкретного я припомнить не могу.       Рэтчет нахмурился, и в его оптике мелькнула тревога:       — Что ж… Есть одна вещь в этом файле, о которой, как мне кажется, нам всё-таки стоит поговорить.       Оптимус слегка поёрзал на месте.       — Хорошо. Что именно ты хотел обсудить — один из снов или воспоминание?       — Ни то, ни другое.       Оптимус недоумённо моргнул. Рэтчет опустил взгляд и сцепил серво вместе, явно чувствуя себя неловко.       — Я говорил о последнем пункте в том списке.       «О чём это он…       Ох. О, нет».       — Мне хотелось сказать об этом сразу, как только я это увидел, — продолжил Рэтчет, нервно постукивая большими пальцами друг о друга. — Но в ту ночь ты и без того был слишком взвинчен…       — Пожалуйста, Рэтчет, нам не нужно это обсуждать, — Оптимус крепче обхватил себя руками, чувствуя, как Искра тяжело бьётся в шасси. — Я написал это в минуту, когда не соображал как следует. Не стоит считать всё это правдой.       — Неужели? — тихо спросил Рэтчет. — Потому что мне показалось, что ты записал именно то, о чём думал в тот момент; то, во что тогда действительно верил. И то, что я прочитал, меня, мягко говоря, встревожило.       Оптика Оптимуса заметалась по сторонам в поисках пути к отступлению. Но он слишком хорошо знал это упрямое выражение на фэйсплейте Рэтчета — медик не собирался оставлять эту тему.       «И, скорее всего, накачает меня седативными, если я попытаюсь покинуть койку раньше, чем он официально разрешит мне вернуться к службе».       — …Что именно тебя встревожило? — наконец спросил Оптимус.       — А что меня не встревожило…? — Рэтчет осёкся. — Ладно, начнём с самого очевидного. Почему ты так боишься подвести нас?       По корпусу Оптимуса словно прошёл электрический разряд. Искра подпрыгнула к самому вокодеру. Невидимые пальцы вновь угрожающе стиснули его вентиляцию.       — Я не могу, — с трудом выдавил он; голос дрожал, когда слова сорвались с воздухозаборника. — Я не могу позволить себе потерпеть неудачу. Слишком многое поставлено на карту.       — Я понимаю, — мягко сказал Рэтчет. — Поверь, я прекрасно знаю, сколько мы уже потеряли и сколько ещё можем потерять. Но… у меня сложилось впечатление, что ты почти убеждён: ты уже нас подвёл или, за неимением лучшего слова, был обречён это сделать, — черты его смягчились: — Почему? Что вообще заставило тебя так думать?       Оптимус закрыл оптику, отчаянно пытаясь подобрать слова, которые имели бы хоть какой-то смысл.       — Когда… когда я принял титул Прайма, я взял на себя ответственность за Кибертрон и всех, кто называл его своим домом. И всё же я позволил войне и ненависти разорвать наш мир на части. Я не могу допустить, чтобы то же самое случилось с теми, кто выжил.       — «Позволил» войне?! — выпалил Рэтчет, резко выпрямившись и уставившись на бо́льшего меха. — Оптимус, ты сражался как одержимый, лишь бы не дать Кибертрону пасть. Это десептиконы довели нашу планету до полного разрушения. Ты сделал всё, что было в твоих силах.       — Этого было недостаточно, — возразил Оптимус, ещё крепче сжимая дрожащими пальцами собственные локти. — Я должен был заставить Мегатрона отступить или убедить десептиконов остановиться, пока не стало слишком поздно. А если уж на то пошло, я должен был быть готов сделать больше, чтобы победить их.       — Например, что? — спросил Рэтчет, скрестив руки на груди. — Что ещё ты, по-твоему, мог сделать, чтобы остановить их?       — Я… — Оптимус нахмурился; Искру болезненно сдавило. — Не знаю. И в этом вся проблема. Я должен был что-нибудь придумать.       — А ты никогда не думал о том, что буквально ничего не мог сделать…? Разве что самому стать таким же, как они?       Оптимус открыл и снова закрыл воздухозаборник, но не смог выдавить ни звука.       — Знаешь, именно этим я всегда восхищался в тебе, — признался Рэтчет с тихим, невесёлым смешком. — Ты никогда не опускался до их уровня. Даже когда Мегатрон совершал самые страшные злодеяния, какие только видел Кибертрон, тебе ни разу не пришло в голову отплатить ему или десептиконам той же монетой. Ты отказался слушать членов Совета, когда они предлагали вернуть некоторые методы времён кастовой системы; не поддержал ни одного проекта по созданию оружия массового поражения или средств химической войны; ты никогда не переставал пытаться спасти как можно больше жизней — независимо от того, кому они принадлежали.       Рэтчет наклонился вперёд, опёрся локтями о колени и потёр серво друг о друга.       — Честно говоря, не уверен, что смог бы поступить так же, окажись я на твоём месте. Да и многие из нас тоже. Ты ведь видел, насколько… раздражительным я бываю. Но тебе всегда удавалось оставаться выше этого.       — Но откуда ты знаешь, что это был именно я, а не Матрица? — перебил его Оптимус. — Всё это время я полагался на Матрицу, чтобы она регулировала мои эмоции. Откуда мне знать, что без неё я не стал бы таким же опасным, как Мегатрон?       Рэтчет несколько секунд потрясённо смотрел на него, медленно покачивая шлемом.       — Оптимус, — наконец произнёс он; его голос дрожал от эмоции, которую Прайм не смог распознать. — Ты совсем не похож на Мегатрона. И никогда не был похож на него — даже до войны. Ты всегда первым искал мирное решение проблемы, всегда пытался сначала говорить, а не пускать в ход кулаки. Если уж на то пошло, ты — половина причины, по которой Мегатрон не сорвался гораздо раньше. И всё это было не заслугой Матрицы. Это был ты.       Оптимус быстро заморгал, глядя на медика. В его процессоре бушевал настоящий вихрь чувств.       — Возможно… возможно, ты прав, старый друг, — сказал он. — Но… это не меняет того факта, что война уничтожила наш дом и распространилась по всей галактике. Я не смог этого предотвратить, и каждая следующая неудача лишь приближает нас к окончательной гибели.       — Оптимус, ты что, целая армия?       — Я… что?       — Ты что, целая армия? — повторил Рэтчет, глядя на него снизу вверх. — Потому что, насколько я помню, для того, чтобы победить другую армию, которой командует безумец, нужна целая армия, а не один-единственный меха.       — Нет, Рэтчет, я не целая армия, — ответил Оптимус. — Но я лидер автоботов, и каждое неверное решение, которое я принимаю, может привести к тому, что кто-то пострадает, — он едва заметно содрогнулся. — Каждая смерть автобота — на моих серво.       — Постой, тебе не кажется, что это уже чересчур…?       — Нет, не кажется, — перебил Оптимус, сжимая кулаки. Воспоминания болезненными вспышками пронеслись перед его оптикой. — Роллер погиб, потому что я не смог правильно предугадать действия Свиндла. Элита погибла, потому что я не распознал, что операция десептиконов в Станиксе была ловушкой. Клиффджампер… — он на мгновение крепко стиснул челюсти; слишком свежая трагедия вновь полоснула по Искре. — Клиффджампер погиб, потому что я так и не исправил его излишнюю беспечность. Возможно, он остался бы жив, если бы вызвал подкрепление, а не решил, что справится со всем сам.       — Оптимус, ты никак не мог знать, что всё это произойдёт! — воскликнул Рэтчет. — Ты сделал всё, что было в твоих силах, чтобы защитить Роллера и одновременно выполнить задание. Тебе пришлось отправить ботов выяснить, что происходит в Станиксе, учитывая то, что мы услышали от немногих, кому удалось оттуда выбраться. А Клиффджампер… — медик тяжело вздохнул, и фэйсплейт его омрачила скорбь. — Он всегда бросался в любую передрягу сломя шлем, даже не задумываясь, сможет ли потом выбраться. Ты не смог бы изменить это в нём так же, как не смог бы изменить температуру солнца. Ты просто сделал всё, что мог.       Он печально моргнул.       — Ты всего лишь один меха, Оптимус. Ты не можешь нести ответственность за каждое событие, происходящее во время гражданской войны, независимо от того, Прайм ты или нет. Поверь, я прекрасно знаю, как тяжело осознавать, что невозможно исправить всё неправильное в этом мире, как бы отчаянно ты ни старался. Но это невозможно. И потому будет справедливо не взваливать всю вину только на свои плечи, верно?       — Ты не понимаешь, Рэтчет, — сказал Оптимус; его голос стал жёстче, хотя корпус продолжал дрожать. — Даже если я не был непосредственно причастен ко всему, что произошло во время войны, я всё равно несу ответственность за саму войну, а значит — и за всё, что последовало после неё.       — Оптимус, прошу, будь благоразумен, — Рэтчет снова выпрямился, покачав шлемом. Его оптика настороженно впилась в бо́льшего меха. — Если бы я сейчас подошёл к тебе и начал говорить так же, обвиняя себя во всей войне, ты бы со мной согласился?       — Что? Нет! — Оптимус выпрямился, поражённо уставившись на медика.       — А если бы это сказал Бамблби? Или Балкхед, Арси? Джаз? Айронхайд?       — Нет! — Оптимус покачал шлемом. — Рэтчет, никто из вас не виноват…       — Тогда почему виноват ты?! — потребовал ответа Рэтчет. — Ты сражался за окончание этой войны упорнее всех нас. Ты защищал нас так, как только мог. Фраг, ты бессчётное количество раз рисковал собственной жизнью, спасая людей, которые никогда даже не узнают о нашем существовании. Так почему же ты должен быть виноват больше, чем любой из нас?!       — Я… просто это так, Рэтчет, — выдавил Оптимус, пытаясь вдохнуть; честплейт напрягся так, словно его шасси зажали в тиски.       — Почему? Только потому, что тебя избрали Праймом?       — Я… нет, дело не в этом, — ответил Оптимус. Воздуховод стиснула невидимая рука, и слова вырывались натянуто и коротко.       — Тогда в чём? — оптика Рэтчета не отрывалась от него. — Почему ты считаешь себя ответственным за всё это, если мы оба знаем, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти как можно больше жизней?       «Не говори, не говори, только не говори. Если он узнает, то расскажет остальным, он говорит, что они поймут, но они не ПРИМУТ этого, когда узнают правду, когда поймут, что именно ты натворил, что именно ты СДЕЛАЛ».       Оптимус крепко стиснул челюсти и промолчал. Биение Искры глухо отдавалось в аудиосенсорах, словно далёкие раскаты грома. Вопросы медика эхом отдавались в процессоре — он подбирался всё ближе и ближе к истине.       — Почему, Оптимус? — спросил Рэтчет, сжимая серво в кулаки; в его лице читались отчаянная тревога и поиск ответа. — Почему ты считаешь, что виноват? Почему думаешь, что подвёл нас? Во имя Всеискры, с какой стати ты вообще решил, что именно ты, из всех ботов, заслуживаешь страдать или умереть?!       — Потому что, если бы не я, этой войны вообще никогда бы не было!       Слова вырвались из его воздухозаборника, словно пушечный выстрел. Перед оптикой всё поплыло, а пальцы до боли впились в броню собственных локтей.       Он чувствовал себя беззащитным; извивающимся червезоидом, которого вытащили на беспощадный свет истины, веками похороненной в самых дальних архивах его процессора.       Рэтчет потрясённо смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Несколько долгих мгновений он сидел неподвижно, и его оптика потускнела. Шлем медленно качнулся из стороны в сторону — это едва заметное движение было различимо лишь потому, что весь остальной его корпус застыл.       — Нет… — наконец прошептал он. — Нет, Оптимус, это неправда…       — Это правда, — процедил Оптимус. Он заставил себя посмотреть Рэтчету прямо в оптику, хотя Искра бешено колотилась, а топливный бак тревожно бурлил. — Если бы я тогда, много мегациклов назад, поступил иначе, всех этих смертей и разрушений можно было бы избежать.       — Но ведь не ты… не ты объявил войну! Это сделал Мегатрон!       — Да, Мегатрон, — ответил Оптимус, и в его голосе прозвучала горечь. — Гладиатор, которого я сам разыскал и предложил поддержать всем, чем смогу, даже после того, как увидел, что он готов делать со своими товарищами по арене. Революционер, для которого я писал речи и помогал налаживать связи. Меха, за которым я пошёл и которого безоговорочно поддерживал, вместо того чтобы распознать все тревожные знаки, которые он подавал с самой нашей первой встречи.       Он крепко зажмурился.       — Тот, кого я называл братом… и кого не сумел остановить словами тогда, когда это было нужнее всего.       — Мегатрон сам делал свой выбор, — перебил Рэтчет. — Он с самого начала дал понять, что никому не позволит собой управлять — даже тем, кого называл друзьями. Как только он решил пойти этим путём, ты уже не смог бы его остановить, как бы ни пытался. А ты пытался, Оптимус. Гораздо больше, чем кто-либо вообще мог ожидать.       Оптимус резко распахнул оптику.       — Возможно, решения он принимал сам, но их последствия никогда не стали бы столь разрушительными, если бы не я! — он с силой ударил ладонями по поверхности койки. — Самое худшее, на что он был бы способен без моего участия, — поднять восстание в Каоне и соседних провинциях. Именно я помог ему расширить круг сторонников, подсказал, как донести свои идеи до народа, включая некоторых членов Совета.       — Но ты также дал ему немало идей о том, как добиваться перемен мирным путём, — возразил Рэтчет. — Как я уже сказал, если бы тебя не было рядом и ты не убеждал его поступать иначе, он вполне мог свернуть на этот путь ещё раньше. И у тебя нет никаких оснований считать, что он не нашёл бы другой способ распространить свои идеи. Или же ты явно недооцениваешь Саундвейва…       — Но это был я, — прорычал Оптимус, сжимая судорожно подрагивающие пальцы в кулаки. — В конечном счёте именно я помог ему. Именно я дал ему почувствовать вкус власти, который со временем превратился в неутолимую жажду.       — Хорошо, допустим… но… — Рэтчет поёрзал на месте, быстро моргая. — Но когда Мегатрон действительно зашёл слишком далеко, ты выступил против него. Ты стал Праймом и взял на себя руководство Кибертроном в тот момент, когда он нуждался в этом больше всего.       — Именно титул Прайма был тем, чего жаждал Мегатрон, — сказал Оптимус, мрачно глядя в сторону. — То, что Совет отдал его мне, — моё так называемое предательство — и подтолкнуло его к краю. Именно тогда он решил, что война — единственный путь.       Перед его оптикой снова всё поплыло. Весь корпус дрожал, внутренние системы словно сдавила сила, которой он не мог подобрать названия и определения.       — Я помог Мегатрону прийти к власти, — с трудом выдохнул он. — Я не заметил, во что он превращается, пока не стало слишком поздно. Я занял положение, которое привело его в такую ярость, что он позволил своей жажде мести поглотить всю нашу планету. Если бы не я, войны бы не было — может, Мегатрон и поджёг фитиль, но именно я помог заложить взрывчатку, уничтожившую наш дом.       Последние слова давались ему огромным трудом, он буквально захлёбывался ими. Вентиляционные системы работали короткими, мучительными рывками, пока невидимый серво неумолимо сжимался всё сильнее. Жидкость в баках яростно билась, грозя прорваться сквозь броню.       «Вся эта смерть, все разрушения, боль. Всё из-за тебя. Из-за тебя из-за тебя, это твоя вина ТВОЯ ВИНА. Они знают, они знают, что ты лицемер убийца лжец НЕУДАЧНИК. Они были правы было бы лучше если бы ты вообще никогда не вылезал из Колодца…»       Сквозь шум в аудиосенсорах прорвался настойчивый голос. Чужие серво крепко обхватили его дрожащие запястья. Зрение прояснилось ровно настолько, чтобы он увидел совсем рядом фэйсплейт Рэтчета — оптика медика была широко распахнута от тревоги.       Одно его запястье отпустили, и что-то плотно прижали к его тяжело вздымавшемуся нагруднику. Другой серво осторожно подняли и положили на тёплый металл. Этот металл под его ладонью медленно поднимался и опускался — ровное, размеренное движение, за которое его охваченный хаосом процессор отчаянно ухватился.       Это был честплейт Рэтчета.       Рэтчет сидел рядом с ним на койке и пытался показать ему, как вентилировать.       Ему нужно было вентилировать.       Он втянул воздуху — глубоко и резко. Почти сразу же судорожно выдохнул обратно, но этого оказалось достаточно, чтобы слабый звон в аудиосенсорах начал стихать.       — …окая вентиляция, Оптимус. Вентилируй глубоко. Вот так, как мы делали раньше. Всё хорошо, ты в безопасности, просто вентилируй. Это всё что тебе нужно, только вентилируй…       Рэтчет продолжал говорить тихо и мягко, но Оптимус сфокусировался на ровном движении честплейта медика. Постепенно его собственная вентиляция начала выравниваться, подстраиваясь под темп Рэтчета. Опустив шлем, он тяжело, слабо дышал, чувствуя, как по проводке разливается жгучий стыд.       — Всё хорошо… — тихо произнёс Рэтчет, и в его голосе слышалась дрожь. — Всё хорошо, Оптимус. Ты в порядке, ты в безопасности, ты… тебе не нужно… Праймас, Оптимус… — броня медика едва заметно задрожала под его пальцами. — Это… это что-то новое? Или… или ты думал так и раньше?       Оптимус невидящим взглядом уставился на свои колени, свободный серво мелко дрожал, лежа на бедренной броне. Ему отчаянно хотелось стать невидимым. Или исчезнуть совсем.       — Оптимус, пожалуйста, ответь мне. Как давно ты считаешь, что война произошла по твоей вине?       Вздрогнув, Оптимус крепко зажмурился. Когда он заговорил, голос прозвучал тихо и хрипло:       — Я… я стараюсь об этом не думать, — пробормотал он. — Должно быть, Матрица помогала подавлять чувства, связанные с этим… но… но я понял, что это моя вина, в тот самый момент, когда война началась.       Его Искра дрожала в камере, а проводка натянулась до предела.       — Я… мне так жаль, Рэтчет. Всё, чего ты когда-либо хотел — это помогать другим и сделать Кибертрон лучше. Но из-за моих поступков столькие погибли, а всё, что ты любил, было уничтожено. Я обещал тебе, что сотрудничество с Мегатронусом сработает, и… я ошибся. Я ошибся, но расплачиваться за мои ошибки пришлось тебе и всем остальным. Война и ярость Мегатрона начались с меня. Они должны были закончиться вместе со мной ещё давным-давно…       Он осёкся, когда вокруг шасси внезапно сомкнулись чужие руки. Вскинув шлем, Оптимус открыл оптику. Рэтчет крепко прижимал его к себе, прижавшись лбом к его плечу и отчаянно вцепившись в броню на спине.       — Нет, — глухо произнёс Рэтчет ему в плечо. — Нет, Оптимус, тебе не за что извиняться. Ты ведь тоже хотел только этого — сделать нашу планету лучше. С того самого дня, как стал Праймом, ты каждый день сражался, чтобы защитить как можно больше жизней. Не ты виноват в том, что Мегатрон решил сжечь всё дотла.       Оптимус дрожал. Его руки бессильно повисли вдоль корпуса; он был слишком растерян и слишком измучен, чтобы попытаться оттолкнуть медика.       — Но я всё равно ему помог, — слабо возразил он. — Если бы не я…       — Это Мегатрон предал тебя, а не наоборот, — возразил Рэтчет. Оптимус мог ощущать, как Искра медика тяжело бьётся о честплейт. — Ты ведь даже не хотел становиться Праймом. А когда титул всё-таки достался тебе, ты решил использовать эту власть, чтобы окончательно покончить с кастовой системой. Ты сказал Мегатрону, что хочешь работать вместе с ним. Это он решил тебя не слушать. Всё, чего ты хотел, — помочь ему и другим представителям низших каст.       — То, чего я хотел, не меняет того, чему я стал причиной, — прошептал Оптимус. Он дрожал так сильно, что его дентапластины едва не стучали друг о друга. — Если бы я поступил иначе, войны бы не было. Перемены могли пройти мирно. Десептиконы не превратились бы в жестоких экстремистов. Ты по-прежнему лечил бы пациентов в Иаконе, у Бамблби всё ещё был бы вокодер, Клиффджампер был бы жив…       Он умолк, крепко зажмурившись и плотно сомкнув воздухозаборник.       Рэтчет долго ничего не говорил. Его объятия не ослабевали, хотя его собственный корпус тоже дрожал. Серво медика оставались такими же уверенными, как всегда, медленно поглаживая кругами спину Оптимуса.       «Почему он это делает? — думал Оптимус, с трудом удерживая шлем прямо. — Я сказал ему правду. Он ЗНАЕТ, что я натворил. Он должен быть в ярости. Почему он всё ещё здесь?»       — Оптимус, — наконец произнёс Рэтчет. — Я знаю тебя. Я знаю, что, будь у тебя возможность вернуться назад и предотвратить войну, ты сделал бы это без малейших колебаний, какой бы ценой это ни далось лично тебе. Я знаю, что ты всегда сражаешься рядом со своими солдатами, а не прячешься за их спинами. Я знаю, что ты помогал Бамблби и учил его ещё тогда, когда он был всего лишь мехлингом из безымянного поселения. И, можешь мне поверить, я прекрасно знаю, что ты спас мою жизнь и жизни многих других столько раз, что я давно сбился со счёта.       Он слегка отстранился — ровно настолько, чтобы поднять шлем и встретиться взглядом с Оптимусом. Его голубая оптика была влажной и потускневшей от скорби. От столь непривычного проявления чувств со стороны медика Оптимус невольно замер.       — И я знаю, что эта война причинила тебе не меньше боли, чем кому-либо другому, — прошептал Рэтчет. — Чего я не знал, так это насколько сильно ты страдал и почему. Мне так жаль, если я заставил тебя почувствовать, что ты не можешь поговорить об этом ни со мной, ни с кем-либо ещё. Будто ты обязан быть безупречным Праймом, чтобы искупить поступки других. Это не так. Ты не заслуживаешь того, чтобы взваливать на себя вину за всю войну. Ты заслуживаешь права чувствовать всё, что чувствуешь; заслуживаешь права ошибаться, не будучи за это обречённым на Ямы. Заслуживаешь права просто быть обычным ботом.       — Но… — пробормотал Оптимус. — Но как Прайм я…       — Мне всё равно, — жёстко отозвался Рэтчет. — Ты не бог, Оптимус, и было бы несправедливо требовать от тебя им быть. Ты имеешь право нуждаться в помощи и полагаться на других так же, как любой из нас, что бы там ни говорили Матрица, Совет или кто угодно ещё.       Оптимус смотрел на него сверху вниз. Его оптика притухла от усталости и давнего, въевшегося страха.       — Я… не знаю, могу ли в это поверить, старый друг, — тихо признался он. — Хотелось бы… но…       — Всё в порядке, — сказал Рэтчет, наклоняясь вперёд и снова прижимаясь фэйсплейтом к плечу Оптимуса. — Наверное, твоему процессору понадобится время, чтобы это принять. Я буду повторять тебе столько раз, сколько потребуется, пока это наконец не дойдёт до тебя. А до тех пор я буду верить в это за нас обоих.       Оптимус попытался тихо усмехнуться, но так устал, что издал лишь едва слышный звук. Не задумываясь, он подался навстречу объятиям Рэтчета и обхватил дрожащими руками его шасси. Шлем медленно опустился, пока фэйсплейт не уткнулся в тёплый металл плеча медика. Его вентиляция всё ещё оставалась тяжёлой и прерывистой, но он старался удерживать ровный ритм, подстраиваясь под дыхание друга.       Они надолго замерли, прижавшись друг к другу так тесно, как только могли. Оптимус почти перестал замечать что-либо, кроме размеренного движения своих вентиляционных систем и тепла рук Рэтчета. Страх, скорбь, всепоглощающее чувство вины, так долго терзавшие его мысли и тянувшие Искру ко дну, постепенно отступили куда-то на задний план процессора.       Здесь и сейчас он не чувствовал ни страха, ни напряжения, ни давящего груза ответственности.       Он чувствовал себя… в безопасности. По-настоящему, полностью в безопасности. Впервые за тысячи лет.       Он ничего не сказал, лишь крепче сжал Рэтчета в объятиях.       Рэтчет приподнял шлем и наконец нарушил молчание:       — И когда ты сказал, что война уничтожила всё, что было мне дорого… — тихо (почти смущённо) сказал он, — это неправда. У меня всё ещё есть ты. И Бамблби. И остальные. Даже дети, — он тихо фыркнул. — Хотя они бывают шлаково шумными.       Оптимус тихо усмехнулся. Медленно ослабив объятия, он выпрямился и встретился взглядом с медиком.       — Спасибо тебе, старый друг, — сказал он, жалея, что не существует слов, способных в полной мере выразить его благодарность.       — Не за что, — ответил Рэтчет, потирая оптику, пока осторожно высвобождался из объятий бо́льшего меха. — Если тебе когда-нибудь снова понадобится поговорить, приходи ко мне. Хорошо?       Оптимус кивнул, ещё не вполне доверяя своему голосу настолько, чтобы ответить вслух.       — Что ж, — Рэтчет демонстративно встряхнулся. — Не знаю, как ты, а я считаю, что на сегодня разговоров вполне достаточно. Мне нужно вернуться к мониторам и проверить, как там идут дела у осталь…       Он внезапно замер, глядя себе под ноги.       — Ох, фраг.       — Что случилось? — спросил Оптимус, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть, на что смотрит медик.       — Когда у тебя началась паническая атака, я забрался на койку, чтобы было проще до тебя дотянуться, — проворчал Рэтчет, указывая на пол. — И, похоже, даже не заметил, как столкнул его.       Повреждённый датапад лежал экраном вниз на бетонном полу. Даже отсюда Оптимус видел, что после всех испытаний, выпавших на его долю, устройство наконец не выдержало. Через самый центр проходила огромная трещина, почти расколовшая его надвое. Каждые несколько секунд из неё вырывались маленькие голубые искры. Вокруг были рассыпаны кусочки тёмного стекла.       — Прости, — сказал Рэтчет с лёгким раздражением. — Я уберу всё перед тем, как уйду. Если хочешь, могу попробовать его починить?       Оптимус молча смотрел на разбитый датапад, в котором хранились его мысли, его страхи, его представление о том, кем он втайне себя считал. Мысли, которые, возможно, оказались ошибочными. Страхи, которые, возможно, были беспочвенны. Убеждение, которое его самый старый друг с такой уверенностью назвал ложью. Теперь весь этот список существовал лишь в его собственном процессоре — и только до тех пор, пока он сам позволит ему там оставаться.       — Не стоит беспокойства, старый друг, — сказал он, переводя взгляд с пола на Рэтчета. — Не думаю, что он мне снова понадобится.       Рэтчет моргнул, затем улыбнулся — едва заметно, но с искренней надеждой.       — Да, — тихо согласился он. — Думаю, не понадобится.