Запретный поцелуй

Феликс лежал на кровати, поджав под себя ноги, и перелистывал страницы книги. За окном давно стемнело, занавески колыхались от лёгкого ветра, и в комнате пахло вечерней прохладой и чем-то сладким — может быть, яблоками, которые мама поставила на подоконник. Он пытался читать. Честно пытался. Но строчки плыли перед глазами, а мысли снова и снова возвращались к сегодняшнему дню. К тому, как Хёнджин проходил мимо в коридоре и легонько коснулся его руки. Как они стояли за колонной после уроков, и Хёнджин шептал ему на ухо что-то такое, от чего у Феликса до сих пор горели щёки. Как он снова поцеловал его — медленно, почти лениво, будто у них впереди была вечность. Феликс коснулся пальцами губ и улыбнулся. — Перестань — прошептал он себе, отгоняя наваждение. — Сосредоточься. Книга. Он уставился в текст, заставил себя прочитать абзац. Потом второй. Но на третьем снова поймал себя на том, что смотрит в одну точку и думает о тёмных глазах. Он уже собрался отложить книгу и лечь спать пораньше — в конце концов, сегодня была пятница, можно было выспаться, — как телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Одно короткое «дзынь». Феликс потянулся к телефону разблокируя экран. Он открыл сообщение. Неизвестный номер. Текст был коротким. Всего два слова. Но сердце Феликса пропустило удар — и понеслось вскачь, будто кто-то нажал на педаль газа. Неизвестный: спишь, ангелок? Феликс уставился на экран, не веря своим глазам. «Ангелок». Так его называл только один человек. — Хёнджин — прошептал Феликс, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Откуда… Пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Он перечитал сообщение три раза, прежде чем отправить. Феликс: Откуда у тебя мой номер? Ответ пришёл почти сразу — будто Хёнджин сидел и ждал. Неизвестный: я найду всё, что касается тебя. Феликс замер. Сердце колотилось где-то в горле, а по телу разливалось странное тепло — пугающее и приятное одновременно. Он перечитал сообщение снова. И ещё раз. «Я найду всё, что касается тебя». Это звучало так… собственнически. Так по-хёнджиновски. И от этого у Феликса подкашивались колени, даже лёжа. Он прижал телефон к груди и улыбнулся — широко, по-дурацки, не в силах сдержаться. Внутри всё пело. Хёнджин не забыл. Хёнджин нашёл его номер. Хёнджин думал о нём. Он уже открыл чат, чтобы ответить, как вдруг в дверь постучали. — Ёнбок? Феликс молниеносно отложил телефон на тумбочку экраном вниз и схватил книгу, делая вид, что читает. Сердце билось где-то в ушах. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мама. В мягком свете ночника её лицо казалось усталым, но добрым. — Ты ещё не спишь, сынок? — Нет, мам — Феликс постарался, чтобы голос звучал ровно. — Читаю. Мама вошла в комнату, поправила сползшее одеяло и села на край кровати. Она посмотрела на Феликса — и улыбнулась. — Что-то ты сегодня какой-то… светлый — заметила она. — Хорошее настроение? Феликс почувствовал, как краснеют уши. — Просто… выходные — нашелся он. — Можно выспаться. Мама погладила его по голове, потом наклонилась и поцеловала в лоб — мягко, по-матерински. — Не забывай молиться перед сном — напомнила она. — И не сиди слишком долго. — Хорошо, мам — кивнул Феликс. Она ещё раз улыбнулась ему — тепло, с такой любовью, от которой у Феликса защипало в глазах — и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Феликс выдохнул. Выждал минуту, прислушиваясь к шагам в коридоре. Когда всё стихло, он снова взял телефон. Экран горел — новое сообщение от Хёнджина. Неизвестный: пропал? Феликс улыбнулся, добавил его в контакты и начал печатать. Они переписывались до двух часов ночи. Феликс не помнил, когда в последний раз так долго сидел в телефоне. Обычно он выключал свет в десять, читал молитву и засыпал. Но сегодня всё было иначе. Он лежал на животе, подперев подбородок руками, и смотрел на экран, с которого сыпались сообщения от Хёнджина. Хёнджин: ты всегда такой послушный? Феликс: да. Хёнджин: даже не врешь? Феликс: это грех. "Но ты ведь врёшь родителям" — подумал про себя Феликс. Хёнджин: ты и целоваться со мной считаешь грехом, но это тебя не останавливает Феликс покраснел до кончиков ушей. Феликс: это другое. Хёнджин: чем? Феликс: не знаю. Феликс: ты меня путаешь. Хёнджин: в хорошем смысле? Феликс закусил губу, не зная, что ответить. Феликс: не знаю. Хёнджин: ты сегодня много раз написал «не знаю» Хёнджин: а я знаю. Феликс: что? Хёнджин: что ты мне нравишься. очень. даже слишком. Феликс прижал телефон к груди, чувствуя, как сердце выпрыгивает наружу. Он лежал в темноте, улыбаясь в потолок, и не верил, что это происходит на самом деле. Феликс: правда? Хёнджин: я не говорю то, чего не чувствую. Хёнджин: я вообще не из тех, кто много говорит. Феликс: тогда зачем ты мне это говоришь? Хёнджин: чтобы ты знал. Хёнджин: чтобы ты перестал бояться. Феликс сглотнул. На глаза навернулись слёзы — не от грусти, а от чего-то огромного, что не помещалось в груди. Феликс: я боюсь. Хёнджин: знаю. Хёнджин: но я рядом. Они болтали обо всём и ни о чём. Хёнджин спрашивал, какую музыку он слушает (Феликс стеснялся признаться, что любит тихие баллады). Феликс спросил, почему Хёнджин носит кольцо на мизинце («просто нравится»). Они спорили о том, какое мороженое лучше («шоколадное» — писал Хёнджин; «ванильное» — упрямо отвечал Феликс). В какой-то момент Феликс поймал себя на том, что улыбается уже который час подряд. У него болели пальцы от печатания, слипались глаза, но он не мог остановиться. Не мог уйти в сон, пока Хёнджин был там, в телефоне, такой близкий и такой далёкий одновременно. Хёнджин: ты в воскресенье в церковь? Феликс: да. Хёнджин: будешь молиться обо мне? Феликс замялся. Феликс: не знаю Хёнджин: опять «не знаю» Хёнджин: ангелок, ты меня в гневе не видел. Феликс: прости. Хёнджин: шучу. Хёнджин: просто хочу, чтобы ты знал: я буду думать о тебе. даже в церкви. Феликс закусил губу, чувствуя, как щёки пылают. Феликс: это грех. Хёнджин: я уже говорил, что мне плевать? Феликс: говорил. Хёнджин: ну вот. Они ещё долго переписывались. Хёнджин рассказывал смешные истории про своих друзей, а Феликс слушал и смеялся в подушку, чтобы не разбудить родителей. Он узнал, что Минхо на самом деле очень заботливый, хотя и выглядит холодным. Что Джисон — это вечный двигатель, который может болтать без остановки часами. Что Чанбин громко смеётся, а Бан Чан — главный мамочка их компании. — Они хорошие — тихо сказал Феликс сам себе, читая о том, как вся компания однажды устроила пикник в парке, а Чонин уронил торт. Хёнджин: когда-нибудь я познакомлю тебя с ними. Сердце Феликса пропустило удар. Феликс: правда? Хёнджин: правда. Хёнджин: но не сейчас. ты пока слишком пугливый. они тебя напугают. Феликс: я не пугливый. Хёнджин: пугливый. И это мило. Феликс хотел обидеться, но не смог. Потому что знал — Хёнджин прав. Он боялся. Боялся всего: родителей, церкви, чужих взглядов, самого себя. Но с Хёнджином страх становился меньше. С каждым сообщением он таял, как снег весной. Время перевалило за два часа ночи, когда Феликс почувствовал, что глаза закрываются сами собой. Он боролся со сном — ещё одно сообщение, ещё одно, но веки тяжелели с каждой секундой. Пальцы разжались, телефон выскользнул из руки и упал на подушку рядом с лицом. Ресницы дрогнули и сомкнулись. Феликс уснул — с улыбкой на губах, с телефоном, в котором горел открытый чат, и с именем Хёнджина на языке. --- Хёнджин смотрел на экран. Статус «онлайн» сменился на «был(а) только что». Потом на «был(а) 2 минуты назад». Потом на «был(а) 5 минут назад». Феликс перестал отвечать. Но галочки показывали, что он прочитал последнее сообщение. Хёнджин усмехнулся. Представил, как этот церковный мальчик, который всегда ложится в десять, не смог удержать глаза открытыми. Как телефон выпал из рук, а сам Феликс свернулся калачиком под одеялом, уткнувшись носом в подушку. С золотистыми волосами, разметавшимися по белой наволочке. С вишнёвым блеском на губах, который он, наверное, так и не стёр. — Уснул, ангелок — тихо сказал Хёнджин в пустоту своей комнаты. Он лежал на спине, глядя в потолок, и улыбался. Улыбался как дурак — широко, по-детски, совсем не так, как улыбался обычно. Он не помнил, когда в последний раз так долго с кем-то переписывался. Когда в последний раз ему было так интересно. Когда в последний раз он ловил себя на мысли, что не хочет заканчивать разговор, даже когда за окном уже глубокая ночь. Феликс был другим. Не таким, как все. Он не пытался казаться крутым, не флиртовал, не играл. Он был настоящим — испуганным, неумелым, но таким искренним, что у Хёнджина перехватывало дыхание. Хёнджин набрал последнее сообщение. Хёнджин: спи спокойно, ангелок. сладких снов. увидимся в понедельник. Он хотел добавить что-то ещё. Может быть «ты сводишь меня с ума». Или «я уже скучаю». Но передумал. Не хотел, чтобы Феликс проснулся утром и увидел слишком много. Он и так сегодня сказал больше, чем обычно. Хёнджин отложил телефон, повернулся на бок и закрыл глаза. В голове всё ещё был голос Феликса — тихий, робкий, каким он его запомнил. Воспоминание о том, как тот шептал «Хёнджин» в темноте библиотеки. Как его пальцы вцеплялись в футболку, боясь отпустить. — Ёнбок — прошептал Хёнджин в темноту. Имя прозвучало как молитва. Как обещание. Он уснул с улыбкой на лице. --- Церковь Святого Благословения встречала прихожан высокими сводами и запахом воска. Тяжёлый, сладковатый аромат ладана смешивался с дыханием десятков людей, сидящих на деревянных скамьях. Солнечный свет проникал сквозь витражи, окрашивая каменный пол в красные, синие и золотые пятна. Феликс сидел между мамой и папой, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Белоснежная рубашка, накрахмаленная мамиными руками, приятно холодила кожу. Он старался слушать пастора — высокого мужчину в тяжёлой ризе, который вещал о чистоте помыслов и смирении. — …ибо Господь видит всё, что в сердце вашем. Нет ничего тайного, что не стало бы явным… Слова пастора падали в тишину, как капли воды в глубокий колодец. Феликс кивал, соглашаясь, но мысли его были далеко. Он вспоминал вчерашний вечер. Как лежал в кровати, прижав телефон к груди, и улыбался в потолок. Как Хёнджин писал ему «спи спокойно, ангелок», и от этих слов внутри разливалось тепло, которое не могли заглушить ни молитвы, ни страх. Он вспоминал, как пальцы Хёнджина скользили под край его футболки в тот день — всего на пару сантиметров, но Феликс тогда чуть не задохнулся от этих прикосновений. — …ибо чистое сердце — вот что угодно Господу… Феликс опустил голову, глядя на свои сцепленные пальцы. Прости меня, Господи. И тут он почувствовал это. Взгляд. Тяжёлый. Горячий. Осязаемый, как прикосновение. Феликс медленно повернул голову вбок, туда, где у дальней колонны, в тени, скрестив руки на груди, стоял Хёнджин. Сердце Феликса пропустило удар. А потом забилось с такой силой, что застучало в висках. Хёнджин был в чёрной рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, открывающей ключицы и начало грудь. Волосы падали на глаза — он не удосужился их убрать. На губах застыла его фирменная ухмылка — кривая, самоуверенная, бесячая. Он смотрел на Феликса так, будто раздевал его посреди храма. При всех. Под святую музыку и молитвы. Будто не было ни Бога, ни пастора, ни родителей Феликса в двух метрах. Феликс почувствовал, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Внутри всё сжалось — от страха и от чего-то ещё. От того, как Хёнджин медленно провёл языком по нижней губе, словно вспоминал вкус. Вкус Феликса. Вкус вишни. Он резко отвернулся, уставившись на пастора невидящим взглядом. Руки дрожали. Дыхание сбилось. — Сынок, с тобой всё в порядке? — тихо спросила мама, касаясь его плеча. — Ты такой бледный. — Душно — выдохнул Феликс, и это была чистая правда. Воздуха не было. Совсем. — Мам, можно я выйду подышать? На минутку. Мама обеспокоенно посмотрела на него — на его пылающие щёки, на слишком быстрый пульс, бьющийся на виске и кивнула. — Не долго. Феликс поднялся. Ноги дрожали. Он вышел из ряда, прошёл мимо скамеек, чувствуя, как на затылок давит чужой взгляд. Не обернулся. Не мог. Иначе рухнул бы на колени прямо здесь — не перед Господом, а перед ним. Едва он свернул в пустой коридор, ведущий к заднему выходу, как чья-то рука перехватила его запястье. Пальцы — горячие, сильные, уверенные — сжались на тонкой кости. Феликс дёрнулся, но тут же узнал это прикосновение. — Хёнджин! — выдохнул он, не оборачиваясь. — А ты думал, кто это? Пастор? — Голос Хёнджина звучал хрипло и насмешливо, от него по спине Феликса побежали мурашки. Феликс резко развернулся. Хёнджин стоял в полуметре, такой же спокойный и опасный, как всегда. Но в его глазах плясало что-то — живое, голодное, нетерпеливое. Феликс не думал. Схватил его за рукав чёрной рубашки и потащил вперёд, к табличке «Уборная». Толкнул дверь, втянул Хёнджина за собой и запер замок. Щёлк. Тишина. Они стояли в тесной кабинке, пахнущей хлоркой и дешёвым мылом. Стены были выкрашены в бледно-голубой, кафельный пол холодил сквозь подошвы туфель. Единственное маленькое окошко под потолком пропускало тусклый свет. Феликс прислонился спиной к двери, тяжело дыша, и уставился на Хёнджина расширенными глазами. — Ты с ума сошёл?! — зашипел он, голос срывался на фальцет. — Ты зачем пришёл?! Как ты вообще здесь?! Хёнджин спокойно прислонился бедром к раковине, засунув руки в карманы брюк. Он выглядел так, будто оказался в церкви каждый день, а не в первый раз в жизни. Расслабленный. Довольный. Опасный. — Проезжал мимо — пожал плечами. — Дай угадаю: ты сейчас скажешь «а если родители увидят»? — А если родители увидят?! — взвился Феликс, размахивая руками. — Хёнджин, моя мама там! Мой папа! И пастор! А ты… ты стоишь тут в своей… Он не договорил. Потому что Хёнджин смотрел на него с такой улыбкой, от которой слова застревали в горле. — В своей чёрной рубашке? — подсказал Хёнджин. — Думаешь, она слишком грешная для этих стен? — Перестань! — Феликс прижал ладони к пылающим щекам, пытаясь унять жар. — Ты не должен был приходить. Это… это неправильно. Это святотатство. Хёнджин вдруг шагнул к нему. Один шаг и Феликс снова вжался в дверь, чувствуя, как знакомый запах табака, кожи и чего-то ещё заполняет лёгкие. Он коснулся пальцем воротника рубашки Феликса — белоснежного, накрахмаленного, идеального. Провёл по краю, где ткань касалась шеи. — Красиво — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе не было насмешки. Только голод. — Знаешь, что мне больше всего нравится в церковных мальчиках? — Что? — прошептал Феликс, понимая, что его снова затягивает. Что он снова тонет в этих тёмных глазах, в этом низком голосе, в этом запахе, который преследует его даже во сне. — Они так сладко молятся, когда их целуют. Хёнджин не спрашивал разрешения. Он просто взял. Его губы накрыли губы Феликса — жарко, влажно, требовательно. Феликс не успел ни вздохнуть, ни оттолкнуть. Хёнджин вжал его в дверь всем телом, одной рукой сжимая талию, другой — зарываясь в золотистые волосы на затылке. Пальцы тянули, заставляя Феликса запрокинуть голову, открывая доступ. Это было не так, как раньше. Не нежно. Не медленно. Хёнджин целовал его так, будто они не виделись неделю, а не сутки. Будто переписки по ночам эти два дня до только разожгли голод, а не утолили его. Язык Хёнджина скользнул по нижней губе Феликса, требуя впустить. И Феликс — дрожащий, испуганный, потерявший волю — открылся. — М-м… — вырвалось у него. Руки, которые секунду назад отчаянно жестикулировали, бессильно упёрлись в грудь Хёнджина. Ткань чёрной рубашки была тонкой, и под ней Феликс чувствовал жар чужого тела. Пальцы непроизвольно сжались — и потянули ткань на себя. Хёнджин усмехнулся прямо в поцелуй. Феликс почувствовал эту усмешку — вибрацию на своих губах — и внутри всё перевернулось. Он больше не сопротивлялся. Он перестал бороться ещё три дня назад. В том поцелуе. В тот момент, когда Хёнджин сказал «ещё увидимся, ангелок». Феликс целовал его в ответ. Открыто. Жадно. Задыхаясь. Он не умел — до сих пор не умел — но его губы повторяли движения Хёнджина, его язык робко отвечал на чужие ласки. Это было неумело, сбивчиво, но так искренне, что у Хёнджина перехватывало дыхание. Внутри, в самой глубине его измученной души, Феликс продолжал шептать: «Прости меня, Господи. Я знаю, что это грех. Но если любить — это грех, то пусть я буду грешником. Потому что я не могу. Не могу без него». Хёнджин углубил поцелуй. Его язык исследовал рот Феликса, дразнил нёбо, скользил по зубам. Он целовал так, будто хотел запомнить каждый миллиметр, каждый вкус, каждый звук, который издавал этот церковный мальчик. Феликс стонал ему в губы — тихо, растерянно, не в силах сдержаться. Его пальцы вцепились в плечи Хёнджина, ногти впились в ткань рубашки. Хёнджин оторвался от его губ — только чтобы перевести дыхание. Они стояли, лбы касались, тяжёлое дыхание смешивалось. — Ты даже не представляешь — прошептал Хёнджин, и голос его был хриплым, низким, почти больным — как я хотел тебя поцеловать. Всю эту службу. Смотрел на твой затылок и сходил с ума. — Зачем… зачем ты пришёл? — выдохнул Феликс, не открывая глаз. — Потому что не могу без тебя — просто ответил Хёнджин. — Потому что ты в моей голове каждую секунду. Я хочу целовать тебя, даже в церкви. Феликс открыл глаза. В них стояли слёзы. — Это грех — повторил он. — Мне плевать — сказал Хёнджин и снова поцеловал его. На этот раз Хёнджин не остановился на губах. Его поцелуи скользнули ниже — по скуле Феликса, по острому краю челюсти, по тому месту за ухом, от которого у Феликса подкосились колени. Он впервые целовал его там, и это было ново, это было слишком, это было невыносимо. — Хён… — выдохнул Феликс, запрокидывая голову и ударяясь затылком о деревянную дверь. — Хёнджин… Горячие губы спустились к шее. Хёнджин целовал кожу — медленно, со вкусом, задерживаясь на каждом сантиметре. Феликс чувствовал его дыхание, влажное и жаркое, и мозг плавился от этого ощущения. Хёнджин провёл языком по бьющейся жилке на шее Феликса, и тот издал звук — не то стон, не то всхлип. — Ты такой нежный— прошептал Хёнджин прямо в кожу. — Весь дрожишь. — Потому что… потому что ты… — Феликс не мог закончить. Слова рассыпались. Хёнджин улыбнулся — он чувствовал эту улыбку на шее Феликса — и снова припал губами к коже. На этот раз дольше. Сильнее. Он втянул тонкую кожу в рот, слегка прикусил, и Феликс вскрикнул — тихо, испуганно. — След — прошептал Хёнджин, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть на Феликса из-под полуопущенных век. Глаза его потемнели, зрачки расширились. — Хочу оставить след. Чтобы все знали. Чтобы ты смотрел в зеркало и вспоминал меня. — Не… не надо — с трудом выговорил Феликс, хватая ртом воздух. — Пожалуйста… мама увидит… папа убьёт меня… Они поймут… Хёнджин замер. Его дыхание обжигало влажную кожу на шее Феликса, там, где уже начало зарождаться маленькое розовое пятно. Он почти незаметен и вскоре пройдет. Он медленно поднял голову. Их взгляды встретились — потемневший, голодный взгляд Хёнджина и мокрый, оленьий, умоляющий взгляд Феликса. — Тогда оставь ты на мне — тихо сказал Хёнджин, и уголки его губ дрогнули в полуулыбке. Феликс замер. — Что? — Оставь след на мне — повторил Хёнджин, касаясь губами его уха. От этого прикосновения Феликса пробила дрожь — от макушки до пят. — Хочу, чтобы ты пометил меня. Чтобы я ходил и помнил, чей я. Чтобы никто не сомневался. — Я… я не умею — прошептал Феликс, и это была чистая правда. Он никогда никого не целовал до Хёнджина. Он не знал, как это делается. Как оставляют эти… следы. Грешные метки на теле. Он даже названия их боялся произносить. — Научу — хрипло пообещал Хёнджин. Он чуть отстранился, открывая свою шею. Длинную, бледную, с едва заметной синей жилкой, бьющейся под тонкой кожей. Кадык дёрнулся, когда Хёнджин сглотнул. — Давай — сказал он, и в его голосе вдруг появилась непривычная мягкость. Терпение. — Просто поцелуй. А потом втяни губами. Не сильно. Я скажу, если будет больно. Феликс смотрел на эту шею — доступную, открытую, принадлежащую ему прямо сейчас — и сердце его колотилось где-то в горле. Он боялся. Боялся сделать неправильно. Боялся, что Хёнджин засмеётся. Боялся, что ему понравится. Он медленно наклонился. Губы коснулись горячей кожи Хёнджина — там, где шея переходит в плечо. И Хёнджин выдохнул. Тихий, прерывистый звук, который Феликс запомнил навсегда. — Хорошо — прошептал Хёнджин. — Целуй. Феликс поцеловал. Просто прижался губами, чувствуя, как под ними бьётся пульс — быстрый, сильный. Чужой пульс. Пульс Хёнджина. — А теперь втяни — подсказал Хёнджин. Его пальцы вцепились в плечи Феликса — не больно, просто чтобы удержаться. — Не сильно. Феликс послушался. Он втянул губами маленький участок кожи, неумело, робко, чувствуя, как под его ртом что-то происходит. Как кровь приливает к поверхности. Как Хёнджин напрягается всем телом. — Да… — выдохнул Хёнджин, и голос его сорвался. — Ещё. Феликс задержался дольше. Пальцы Хёнджина больно впились ему в плечи, но тот не жаловался. Он притянул Феликса ближе, словно боялся, что тот остановится. — Достаточно — прошептал Хёнджин через несколько секунд. — Отпусти. Феликс отстранился. И посмотрел. На бледной шее Хёнджина алело маленькое розовое пятно. Нежное. Почти невинное. Но это был след. Его след. То, что он сделал своими губами. Своими руками. Своим желанием. — Получилось? — робко спросил Феликс. Хёнджин поднял руку, коснулся пальцами шеи, нащупал это место. И усмехнулся — но не насмешливо, а как-то… ошарашенно. Удивлённо. — Получилось, ангелок — сказал он хрипло. — Ещё как получилось. Он посмотрел на Феликса — на его покрасневшие губы, на влажные ресницы, на этот испуганный взгляд, в котором читалось: «Я сделал что-то неправильное, да?» И у Хёнджина что-то оборвалось внутри. — Ты даже не представляешь — прошептал он, проводя большим пальцем по нижней губе Феликса — какой ты сейчас красивый. Феликс покраснел до корней волос. — Прекрати… — Не прекращу — Хёнджин наклонился и поцеловал его в лоб. Мягко. — Ты мой. И я хочу, чтобы ты это знал. Время. Феликс вдруг осознал, как долго их нет. Мама начнёт волноваться. Папа выйдет искать. Сердце, которое только что билось в унисон с сердцем Хёнджина, пропустило удар — на этот раз от страха. — Мне… мне пора — выдохнул он, панически оглядываясь. — Меня будут искать. Хёнджин не двигался, всё так же прижимая его к двери. — Отпусти — попросил Феликс. — Пожалуйста. Хёнджин смотрел на него долгих три секунды. Потом медленно убрал руки. Отступил на полшага. Феликс выдохнул с облегчением. Его рука уже легла на дверную ручку. Но он не открыл дверь. Он не знал, что на него нашло. Может быть те переписки, где Хёнджин писал ему такие слова, от которых у Феликса горели щёки даже наутро. Может быть, этот поцелуй, после которого он чувствовал себя плывущим. Может быть, страх, что если он уйдёт сейчас, не сделав этого — пожалеет. Феликс резко развернулся. Встал на цыпочки. И прежде чем Хёнджин успел среагировать, прижался губами к его губам. Это было коротко. Несколько секунд. Робкий, быстрый поцелуй — почти детский, почти невинный. Феликс даже не углубил его, просто прижался и тут же отстранился. А потом дверь хлопнула, и его уже не было. Хёнджин остался стоять один посреди кабинки. До него доносились приглушённые звуки органа и пение хора. Где-то за стеной шла служба. Люди молились, склоняли головы, просили у Бога прощения за свои грехи. А он стоял, прижавшись спиной к двери, которую только что захлопнул перед носом сбежавший ангел. Медленно, словно во сне, Хёнджин поднёс пальцы к своим губам. Провёл по ним. На них всё ещё был вкус вишни. И губы дрогнули — сначала в неуверенной полуулыбке, а потом в широкой, совершенно дурацкой, какой у него не было, кажется, никогда в жизни. — Чёрт — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он закрыл глаза, откинув голову назад, ударяясь затылком о деревянную дверь. На шее горел маленький след — там, где Феликс, робко, неумело, оставил свою метку. — Церковный мальчик — выдохнул Хёнджин, и голос его дрожал — впервые в жизни. — Ты сводишь меня с ума. Он улыбался. Стоя в тесной уборной, пахнущей хлоркой, под звуки церковного хора, с чужой меткой на шее и вишнёвым вкусом на губах. Он пропал. Окончательно и бесповоротно. И ему это нравилось. Феликс влетел обратно в зал, когда пастор уже заканчивал проповедь. Он опустился на скамью рядом с мамой, чувствуя, как дрожат колени, как горит лицо, как губы всё ещё помнят чужие губы. — Ты долго — шепнула мама, но в её голосе не было тревоги. Только лёгкое любопытство. — Воздуха не хватало,— ответил Феликс, не глядя на неё. Он не мог смотреть на маму. Не мог смотреть на папу. Не мог смотреть на алтарь, где горели свечи, и на иконы, с которых на него смотрели святые. Он закрыл глаза и прижал ладони к коленям. Внутри всё пело. На губах был вкус Хёнджина. На языке — его имя. В груди — огромное, тёплое, пугающее чувство, которое не помещалось, которое распирало рёбра, которое хотелось кричать. «Прости меня, Господи» — подумал Феликс. «Я люблю его». Слова пришли сами. Непрошенные. Неожиданные. Но такие правильные, что Феликс не стал их прогонять. «Я люблю его. Я люблю Хван Хёнджина. И это единственное, в чём я не могу раскаяться». Он открыл глаза и посмотрел на алтарь. Свечи горели ровным пламенем. Лик святого на иконе был спокоен и печален. — Прости меня — прошептал Феликс одними губами. — Но я не могу. Не хочу. Прости. Мама взяла его за руку — тёплую, родную — и сжала. — Ты весь горишь — тихо сказала она. — Не заболел? — Нет, мам — Феликс улыбнулся. — Я просто… счастлив. Мама удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала. Только улыбнулась в ответ и снова повернулась к алтарю. А Феликс сидел на деревянной скамье, в белой рубашке, среди пахнущих ладаном людей, и думал о тёмных глазах, о чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и о маленьком розовом следе на бледной шее. — Хёнджин — прошептал он неслышно. И улыбнулся. И в этот раз он её не прятал.