Запретный поцелуй

Понедельник начался с того, что Феликс не спал почти всю ночь. Он лежал в кровати, уставившись в потолок, и перебирал в голове события дня. Церковь. Его взгляд из-за колонны. Тесная уборная, пахнущая хлоркой. Горячие губы на шее. И то, как он сам — сам! — оставил след на коже Хёнджина. Феликс прижимал ладони к пылающим щекам и шептал в темноту: — Что ты делаешь? Но сердце не слушалось. Оно билось быстрее при одном воспоминании о том, как Хёнджин смотрел на него — с усмешкой, с нежностью, с чем-то таким жарким, от чего у Феликса подкашивались колени даже сейчас, в постели. Он заснул под утро — и проснулся от первого звонка будильника, чувствуя себя разбитым, но странно счастливым. В школу он шёл с замиранием сердца. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что он не хотел идти, а потому, что он слишком сильно хотел увидеть Хёнджина. А вдруг его не будет? Вдруг он передумал? Вдруг вчерашнее было ошибкой? Феликс гнал эти мысли, но они возвращались снова и снова. Он вошёл в школу, оглядываясь по сторонам. Коридоры были полны учеников — кто-то спешил на первый урок, кто-то болтал у шкафчиков, кто-то пил кофе из автомата. Хёнджина нигде не было. Феликс выдохнул — с облегчением или разочарованием, он не понял сам — и направился к лестнице, чтобы подняться на второй этаж, где был его класс. Он не дошёл. Чья-то рука схватила его за локоть и затащила в пустой класс, дверь которого была приоткрыта. Феликс не успел вскрикнуть — его прижали к стене, и знакомые губы накрыли его рот. — М-м-м! — вырвалось у него. Но это был не испуг. Это было узнавание. Кожа, запах, прикосновение — всё это было таким родным, таким желанным, что Феликс закрыл глаза и обмяк в чужих руках. Хёнджин целовал его медленно, со вкусом, будто пробовал на ощупь — как Феликс сегодня, не испугался ли, не передумал ли. Его пальцы скользили по щеке Феликса, по шее, зарывались в волосы на затылке. — Доброе утро, ангелок — прошептал Хёнджин, отрываясь от его губ. Феликс открыл глаза. Хёнджин стоял так близко, что можно было рассмотреть каждую ресницу, каждую родинку на его лице. И улыбался — своей фирменной улыбкой. — Ты… ты меня напугал — выдохнул Феликс, чувствуя, как горят щёки. — Ты слишком милый, когда пугаешься — Хёнджин провёл большим пальцем по его нижней губе. — Не могу удержаться. — Хёнджин, а если бы кто-то вошёл… — Не вошёл бы — уверенно сказал Хёнджин. — Я проверил. Феликс хотел возмутиться, но не успел. Хёнджин снова поцеловал его — коротко, быстро, будто ставил печать. — Слушай — сказал он, и в его голосе вдруг появилась новая нотка. Деловая. — Сегодня после уроков ты идёшь со мной. Феликс моргнул. — Куда? — Знакомиться с моими друзьями — как ни в чём не бывало ответил Хёнджин. У Феликса перехватило дыхание. — Ч-что? — выдавил он. — Прямо сегодня? Я… я не готов. Я не знаю их, а они меня, а вдруг я им не понравлюсь, а вдруг они подумают, что я… — Стоп — Хёнджин прижал палец к его губам. — Дыши. Феликс попытался вдохнуть. Получилось плохо. — Они тебе понравятся — сказал Хёнджин. — И ты им. Обещаю. — Но я… я не умею знакомиться. Я стесняюсь. Я краснею. Я… — Ты очаровательный, когда краснеешь — перебил Хёнджин. — Они будут в восторге. Феликс посмотрел на него испуганными глазами. Внутри всё дрожало — от страха, от волнения, от того, что Хёнджин хочет показать его своим друзьям. Это было серьёзно. Это было не просто «поцеловаться в тёмном углу». Это было «я хочу, чтобы мои люди знали о тебе». — А как же… — Феликс запнулся. — Мои родители? Я не могу задерживаться. Мне нужно быть дома в восемь. Если я опоздаю, мама начнёт звонить, папа приедет искать, они узнают, что я… — Тш-ш-ш — Хёнджин обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Я знаю. Феликс замер. — Что? — Я знаю про твой комендантский час — спокойно сказал Хёнджин. — Ангелок, я знаю про тебя всё. Когда ты встаёшь, когда ложишься, что ты ешь на завтрак, какую пасту ты используешь для волос, потому что от неё ты пахнешь клубникой. Думаешь, я не узнал бы, во сколько тебя нужно отпустить домой? У Феликса пересохло во рту. — Ты… следишь за мной? — Забочусь — поправил Хёнджин с ухмылкой. — Не волнуйся. В восемь ты уже будешь нежиться в своей кроватке. Обещаю. Он наклонился и поцеловал Феликса в лоб — мягко, почти по-отечески, если не считать того, что только что они целовались так, что у Феликса подкашивались колени. — А теперь беги на урок — Хёнджин потрепал его по волосам. — А то опоздаешь. Будешь плохим мальчиком. — Я не бываю плохим — тихо сказал Феликс. — Бываешь — Хёнджин посмотрел на него с таким теплом, что у Феликса защипало в глазах. — Со мной бываешь. И мне это нравится. Феликс не нашёлся, что ответить. Он просто стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как щёки горят, как внутри всё поёт. — Я буду ждать тебя после уроков — сказал Хёнджин, открывая дверь класса и выглядывая в коридор. — У лестницы. Той самой. Феликс кивнул. Он не мог говорить — боялся, что голос дрогнет. — Беги — Хёнджин легонько подтолкнул его к выходу. Феликс вылетел в коридор и почти бегом бросился к своему классу. Он влетел в дверь за секунду до звонка, плюхнулся на своё место и уставился в доску невидящим взглядом. — Ёнбок, ты красный как помидор — заметила соседка по парте. — Просто жарко — выдохнул Феликс. Он не слышал, что говорила учительница. Не видел, что написано на доске. Он слышал только голос Хёнджина: «В восемь ты уже будешь нежиться в своей кроватке». И улыбался. Как дурак. Весь первый урок. --- День тянулся бесконечно. Феликс не мог сосредоточиться ни на одном предмете. Он смотрел на учителей, но не слышал их. Он писал в тетради, но не понимал, что пишет. Всё его существо было там — в конце дня, у лестницы, где ждал Хёнджин. На четвёртом уроке он поймал себя на том, что рисует на полях тетради маленькие сердечки. Сердечки! Он, Ли Ёнбок, который никогда не портил учебники, рисовал сердечки на полях. Он зачеркнул их с такой яростью, что порвал бумагу. — Ёнбок, с тобой всё в порядке? — спросила учительница. — Да, извините — пробормотал Феликс, пряча тетрадь. Он чувствовал себя так, будто у него под кожей поселился рой бабочек. Они трепыхались, бились о рёбра, мешали дышать. А вдруг они меня не примут? Вдруг они подумают, что я странный? Вдруг они скажут Хёнджину, что я ему не подхожу? Страх сжимал горло. Феликс пытался успокоиться, но ничего не получалось. Наконец прозвенел последний звонок. Феликс собирал вещи медленно, нарочно задерживаясь, хотя внутри всё кричало: беги, беги к нему! Он не хотел выглядеть слишком нетерпеливым. Не хотел, чтобы Хёнджин подумал, что он отчаянный. Хотя он был отчаянным. Отчаянно хотел увидеть его снова. Он вышел из класса, когда коридоры уже опустели. Ноги сами понесли его к лестнице — той самой, где всё началось. Он шёл и думал. О том, как правильно поздороваться. Что сказать. Куда деть руки. Улыбаться или не улыбаться. Он был так погружён в свои мысли, что забыл смотреть под ноги. Он спускался по лестнице, перебирая в голове варианты приветствий, и не заметил человека, который стоял внизу. Не заметил, пока не уткнулся носом в чью-то широкую грудь. — Ой! — пискнул Феликс, делая шаг назад. Знакомый запах ударил в нос. Табак. Кофе. И что-то ещё, что принадлежало только ему. Феликс поднял глаза. Хёнджин стоял перед ним, засунув руки в карманы, и смотрел на него с той самой ухмылкой — ленивой, самоуверенной, бесконечно родной. — Хёнджин — выдохнул Феликс. — Опять не смотришь под ноги, Ёнбок-и? — Хёнджин щёлкнул его по лбу. Легко, почти не больно, но Феликс всё равно поморщился. — Ты у меня так однажды шею сломаешь. — Я задумался — пробормотал Феликс, потирая лоб. — О чём? — Хёнджин наклонил голову, и в его глазах заплясали искорки. — Обо мне? — Нет — слишком быстро ответил Феликс и тут же покраснел. — Врёшь — Хёнджин усмехнулся. — Ты всегда краснеешь, когда врёшь. — Я не всегда… — Всегда — перебил Хёнджин. — И это безумно мило. Он протянул руку. Феликс посмотрел на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, на мизинце поблёскивало серебряное кольцо. — Идём? — спросил Хёнджин. Феликс колебался секунду. Сердце колотилось где-то в горле. Бабочки под кожей устроили настоящий ураган. — Идём — сказал он и вложил свою ладонь в его. Пальцы Хёнджина сомкнулись — крепко, уверенно, собственнически. Он сжал руку Феликса так, будто боялся, что тот сбежит. — Не бойся — тихо сказал Хёнджин, наклоняясь к его уху. — Они тебя полюбят. Как я. Феликс поднял на него глаза. В них стояли слёзы — от страха, от счастья, от того, как много значили эти простые слова. — Ты меня… любишь? — прошептал он. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Ухмылка исчезла с его лица, уступив место чему-то серьёзному, глубокому, почти пугающему. — Люблю — сказал он просто. — Хотя не планировал. Но люблю. Идиотски. Безнадёжно. Люблю. Феликс не выдержал. Он встал на цыпочки и сам поцеловал Хёнджина. Прямо посреди лестницы. Где кто угодно мог их увидеть. Это длилось всего секунду. Но для Феликса — вечность. Хёнджин смотрел на него так, будто видел впервые. Будто этот робкий церковный мальчик, который только что сам поцеловал его где кто угодно мог их увидеть, был самым удивительным существом на земле. — Ангелок — выдохнул он. — Ты меня угробишь. Он сжал его руку крепче и повёл вниз по лестнице, к выходу из школы. — Идём — сказал он, и в голосе его звучало обещание. — Они заждались. Феликс шёл рядом, чувствуя тепло чужой ладони, и впервые за долгое время не боялся будущего. Оно было рядом. И оно пахло табаком, кофе и его собственной вишней. --- Хёнджин вёл Феликса за руку через двор школы, мимо старого забора, через арку и вглубь маленького сквера, о котором мало кто знал. Деревья здесь росли так густо, что даже в солнечный день царил мягкий полумрак. Весной и летом листва скрывала этот уголок от чужих глаз — идеальное место для тех, кто хотел побыть в стороне от всего мира. Феликс никогда здесь не был. Он вообще редко выходил за пределы привычных маршрутов: дом — школа — библиотека — дом. Но сейчас, чувствуя тёплую ладонь Хёнджина в своей, он не боялся. Даже когда сердце колотилось где-то в горле, даже когда ладони потели от волнения — он не боялся. — Не дрожи — тихо сказал Хёнджин, сжимая его пальцы. — Они не кусаются. — Я не дрожу — соврал Феликс, хотя его трясло как осиновый лист. Хёнджин усмехнулся, но ничего не сказал. Он просто толкнул плечом ветку, закрывавшую проход, и потянул Феликса за собой. Внутри, на старой деревянной скамейке и на расстеленном пледе, сидели они. Все, кого Хёнджин называл своей семьёй. Минхо — спокойный, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом с ним, прижавшись к плечу, Джисон — яркий, с горящими глазами. Чанбин и Бан Чан о чём-то спорили, но беззлобно, как братья. Сынмин читал книгу, поджав под себя ноги. А Чонин — младший, с милым лицом и вечно взъерошенными волосами — жевал что-то и смотрел на вход. — Идут! — объявил Чонин с набитым ртом. Все головы повернулись к ним. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Хёнджин, я… — начал он, но Хёнджин только крепче сжал его руку. — Всё хорошо — шепнул он. — Я здесь. Они вошли внутрь, и в ту же секунду на них обрушился шквал. — О боже! — Джисон подскочил первым, подбежал к Феликсу и замер в двух шагах, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Какой милый! Он похож на ангела! Феликс покраснел. Сильно. Мгновенно. До корней волос, до кончиков ушей, до шеи, скрытой воротником белой рубашки. — Правда — сказал Сынмин, откладывая книгу и с любопытством разглядывая Феликса. — Ты не преувеличил, Хёнджин. Он действительно… не от мира сего. — Боже, ну что за красота — протянул Чанбин, и в его голосе не было насмешки — только искреннее восхищение. — Ты где такого нашёл? — В церкви — усмехнулся Хёнджин. — Хёнджин! — пискнул Феликс, дёргая его за руку. Все засмеялись. Но не зло — тепло, добродушно, так, что Феликс понял: они не смеются над ним. Они просто рады. Феликс не выдержал этого внимания. Щёки горели так, что, казалось, можно было жарить яичницу. Он уткнулся лицом в плечо Хёнджина, прячась от чужих взглядов, и вцепился пальцами в его куртку. — Ой, какой стеснительный — умилился Чонин. — Хёнджин, он такой маленький! — Я не маленький — донёсся приглушённый голос из плеча Хёнджина. — Маленький — сказал Хёнджин, обнимая Феликса одной рукой и притягивая ближе. — И мой. Так что не пугайте ребёнка. Но он старше тебя Чонин. — Мы не пугаем! — возмутился Джисон. — Мы восхищаемся! — Восхищайтесь тихо — Хёнджин шикнул на них, но в его глазах плясали чёртики. — Видите, он весь красный. Ещё лопнет от смущения. — Не лопну — пробормотал Феликс, но из плеча Хёнджина не высунулся. Все снова засмеялись. А Хёнджин погладил его по затылку, запуская пальцы в золотистые волосы, и прошептал: — Они тебя уже любят. Можешь вылезать. Феликс поднял голову. Посмотрел на ребят — на их улыбки, на их тёплые глаза. И понял, что Хёнджин не врал. Они действительно были хорошими. — Привет — сказал Феликс тихо. — Я Ли Ёнбок. Можно Феликс. — Мы знаем — хором ответили несколько голосов. Феликс снова покраснел, но на этот раз улыбнулся. Они расселись. Хёнджин опустился на плед, прислонившись спиной к стволу старого дуба, и потянул Феликса за собой. Феликс оказался у него под боком — так близко, что чувствовал тепло его тела через ткань куртки. Хёнджин обнял его одной рукой, прижимая к себе, и Феликс понял, что это самое безопасное место на свете. — Так — сказал Бан Чан, хлопая в ладоши. — Давайте знакомиться по-человечески. Я Бан Чан. Старший. Если что — ко мне. — Я Чанбин — кивнул его друг. — Если Бан Чан не поможет — ко мне. — Я Сынмин — тихо сказал Сынмин, и в его глазах блеснул лукавый огонёк. — Я самый умный, так что с домашкой — ко мне. — Я Чонин! — Чонин поднял руку. — Я самый младший, так что вы все обязаны меня любить и кормить сладким. — Я Джисон! — Джисон сидел на коленях у Минхо, обхватив его за шею, и сиял как начищенный пятак. — Я самый весёлый. А это — он ткнул пальцем в Минхо — мой истинный. Его зовут Минхо. Он не кусается, если его не трогать. Минхо вздохнул, но не оттолкнул Джисона. Наоборот — он обнял его за талию и положил подбородок ему на плечо. Так они и сидели — сплетённые, тёплые, свои. Феликс смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Он никогда не видел истинных пар так близко. В церкви про них говорили шёпотом — особенно про пары одного пола. Но здесь, в этом зелёном уголке, под шёпот листвы, не было ничего постыдного. Была только любовь. Простая. Настоящая. — А мы уже знаем Феликса — добавил Чонин. — Хёнджин нам всё про тебя рассказал. Феликс напрягся. — Всё? — Всё хорошее — успокоил его Хёнджин и поцеловал в макушку. — Не бойся. Феликс выдохнул. И постепенно — слово за словом, улыбка за улыбкой — начал расслабляться. Они говорили о всякой ерунде. Чанбин жаловался на домашнее задание, Сынмин давал советы, Чонин клянчил у Джисона конфеты, а Бан Чан рассказывал смешную историю про то, как они с Чанбином чуть не подожгли школьную лабораторию. Феликс слушал и улыбался. Иногда даже смеялся — тихо, робко, пряча улыбку в плече Хёнджина. А Хёнджин гладил его по волосам. Время от времени — рассеянно, будто сам не замечал. Проводил пальцами от макушки к затылку, потом обратно, и от этих прикосновений Феликс таял, как мороженое на солнце. — Вы милые — заметил Джисон, глядя на них. — Прям как мы с Минхо. — Мы милее — лениво ответил Хёнджин. — Спорим? — Дети — сказал Минхо, не меняя позы. — Не ссорьтесь. — Он первый начал — надулся Джисон. — Я просто факты говорю — усмехнулся Хёнджин. Феликс поднял голову и посмотрел на Джисона. Тот подмигнул ему, и Феликс смущённо улыбнулся. — Ты ему нравишься — шепнул Хёнджин на ухо. — Они все уже тебя приняли. — Правда? — тихо спросил Феликс. — Правда. Ты же ангел. Кто ж не примет ангела? Феликс уткнулся носом в его плечо, пряча улыбку. Ближе к семи часам, когда солнце начало клониться к закату и тени стали длиннее, Хёнджин вдруг потянулся в карман куртки. Феликс почувствовал движение и поднял голову. Хёнджин достал пачку сигарет и зажигалку. — Ты куришь? — спросил Феликс, и в его голосе прозвучала непривычная нотка. Не осуждение — удивление. — Иногда — ответил Хёнджин, вынимая сигарету. — Ты против? Феликс замялся. В церкви курить считалось грехом — тело храм души, и всё такое. Но сейчас, глядя на Хёнджина, он почему-то не мог сказать «да». Не мог запретить. — Я… я просто никогда не был рядом с курящими — тихо сказал он. Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — не насмешливо, а как-то… нежно. — Тогда я буду курить так, чтобы ты не чувствовал — сказал он. Он прикурил сигарету, глубоко затянулся — и повернул голову в противоположную от Феликса сторону. Выдохнул дым в ветки, подальше от золотистых волос и бледного лица. Феликс смотрел на его профиль — острый, красивый, с сигаретой в зубах — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Хёнджин был таким… запретным. Табачным. Опасным. И при этом он отворачивался, чтобы дым не попал на Феликса. — Хёнджин — тихо позвал Феликс. — М? — Хёнджин повернулся, выпустив последнюю струйку дыма в сторону. — Ты… зачем ты так делаешь? — Что именно? — Отворачиваешься. Чтобы я не дышал дымом. Хёнджин посмотрел на него как на ребёнка, который задаёт слишком очевидные вопросы. — Потому что ты мой ангелок — сказал он. — Я не хочу, чтобы на тебе пахло табаком. Ты должен пахнуть клубникой и вишней. Как всегда. У Феликса защипало в глазах. — Ты… ты серьёзно? — Абсолютно — Хёнджин потушил сигарету о камень и убрал окурок в карман — не оставил на земле, потому что Феликс не любил мусор. — Ты слишком чистый для этого дерьма. Феликс не нашёлся, что ответить. Он просто прижался к Хёнджину сильнее и закрыл глаза. Когда часы показали без пятнадцати восемь, Хёнджин поднялся. — Всё — сказал он, отряхивая штаны. — Нам пора. — Так рано? — расстроился Джисон. — У ангела комендантский час — усмехнулся Хёнджин. — Если он опоздает — родители устроят ад на земле. Феликс виновато улыбнулся. — Простите. Я правда не могу задерживаться. — Ничего — сказал Бан Чан. — В следующий раз посидим дольше. — Ты ещё придёшь? — спросил Чонин, глядя на Феликса своими большими глазами. — Если вы не против… — робко ответил Феликс. — Ещё бы мы были против! — воскликнул Джисон. — Ты теперь наш! Все заулыбались. Феликс чувствовал, как щёки снова горят, но на этот раз от счастья. Хёнджин взял его за руку. — Пока — сказал он ребятам. — До завтра. — Пока, ангелок! — крикнул Джисон вслед. Феликс помахал им свободной рукой и позволил Хёнджину увести себя прочь. Они шли через сквер, держась за руки. Сумерки сгущались, зажигались первые фонари, и мир вокруг казался каким-то нереальным — мягким, тёплым, безопасным. — Ну как? — спросил Хёнджин. — Не так страшно, как ты думал? — Не так — тихо ответил Феликс. — Они… они замечательные. — Я же говорил — Хёнджин сжал его руку. — Ты им понравился. — А ты… — Феликс запнулся. — Ты правда отворачивался, когда курил. Чтобы на мне не оставался запах сигарет? — Правда — Хёнджин остановился, повернулся к Феликсу и взял его лицо в ладони. — Ангелок, я готов на многое, чтобы ты не боялся. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты оставался таким же чистым, как сейчас. Феликс смотрел в его тёмные глаза и чувствовал, как сердце переполняется чем-то огромным, что не помещалось в груди. Хенджин поцеловал Феликса в лоб и потянул дальше. А Феликс шёл рядом, чувствуя, как на его губах снова расцветает улыбка, которую он не мог спрятать. Они шли медленно. Настолько медленно, что даже улитка, наверное, обогнала бы их. Хёнджин не торопился, и Феликс тоже — хотя часы на запястье показывали без пяти восемь. — Ты опоздаешь — заметил Хёнджин, но в его голосе не было тревоги. Скорее — лёгкая насмешка. — Это ты виноват — тихо ответил Феликс, не отпуская его руки. — Я? — притворно удивился Хёнджин. — А что я сделал? — Ты… ты идёшь слишком медленно. — Я иду с той же скоростью, что и всегда. Это ты идёшь медленно, потому что не хочешь прощаться. Феликс покраснел и отвернулся, но руку не отпустил. Хёнджин усмехнулся — по-доброму, без привычной едкости. Он тоже не хотел. Не хотел отпускать этого ангела в его белой рубашке, с золотистыми волосами, которые уже начали завиваться на вечерней влажности. Они свернули в знакомый переулок. В конце улицы виднелся белый дом с синей крышей — дом Феликса. Окна на первом этаже горели жёлтым светом, на втором — пока нет. — Мои родители ещё не спят — тихо сказал Феликс, замедляя шаг. — Мама готовит ужин, папа смотрит телевизор. — Ты знаешь, чем они заняты, даже не видя их? — спросил Хёнджин. — Я знаю их распорядок — Феликс пожал плечами. — Всё всегда по расписанию. — А теперь появился я — Хёнджин остановился. — И расписание начало ломаться. Феликс поднял на него глаза. В них не было страха. Только лёгкая грусть — и что-то тёплое, от чего у Хёнджина перехватывало дыхание. — Ты не ломаешь — тихо сказал Феликс. — Ты… делаешь его интереснее. Хёнджин сжал его руку крепче и потянул в сторону — в маленький закуток между двумя гаражами, где было темно и никто не мог их увидеть из окон. — Зачем мы здесь? — спросил Феликс, хотя уже догадывался. — Не хочу, чтобы твои родители видели, как я тебя обнимаю — ответил Хёнджин. — А то вдруг выбегут с вилами. Феликс тихо рассмеялся — первый раз за весь вечер так свободно, без смущения. — У них нет вил. — Ножи? — Хёнджин! Хёнджин улыбнулся — и притянул Феликса к себе. Они стояли в узком проходе между гаражами, прижавшись друг к другу. Хёнджин обнимал Феликса за талию, уткнувшись носом в его макушку. Феликс чувствовал тепло его тела, слышал ровное биение сердца — и не хотел, чтобы этот момент заканчивался. — Я не хочу домой — прошептал Феликс в его шею. — А я не хочу тебя отпускать — так же тихо ответил Хёнджин. — Но надо. — Почему всё должно быть по правилам? — Потому что, если ты опоздаешь, твои родители запретят тебе выходить из дома. И я не смогу тебя видеть. Феликс замер. Эта мысль не приходила ему в голову — такая простая и такая пугающая. — Ты прав — выдохнул он. — Прости. — Не извиняйся — Хёнджин погладил его по спине. — Просто… дай мне ещё минуту. Феликс кивнул и уткнулся лицом в его шею. Кожа Хёнджина пахла табаком, мятой и чем-то ещё — тем, что Феликс теперь называл «запах дома». Не того дома, где мама готовит ужин, а другого — того, где тепло, безопасно и тебя любят. — Твой пульс — прошептал Хёнджин, касаясь губами его виска. — Бьётся как у кролика. — Потому что ты меня волнуешь — честно ответил Феликс. — Я тебя волную? — в голосе Хёнджина проскользнула улыбка. — Или пугаю? — И то, и другое — Феликс поднял голову. В темноте глаза его блестели — влажные, чистые, как у оленёнка, который только что понял, что его не преследуют, а ждут. — Но волнуешь больше. Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Этот мальчик — такой хрупкий, такой светлый — стоял в его объятиях, доверял ему, любил его. И Хёнджин, который никогда никого не боялся потерять, вдруг осознал: Феликса он боялся потерять больше всего на свете. — Ты ангел — тихо сказал он. — Настоящий. Я не знаю, что ты делаешь в моих руках. — Твои руки — Феликс коснулся пальцами его ладони — самые тёплые, что я знаю. Я не хочу из них уходить. — Тогда оставайся — прошептал Хёнджин. — Навсегда. Это прозвучало как обещание. И Феликс кивнул — серьёзно, без тени улыбки. — Навсегда — повторил он. Хёнджин знал: если он не отпустит Феликса сейчас, то не отпустит вообще. Руки не слушались, сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё кричало: не отпускай, не отпускай, не отпускай. — Тебе пора — сказал Хёнджин, и голос его сел. — Знаю — прошептал Феликс, но не двинулся с места. Хёнджин провёл большим пальцем по его скуле, заправил выбившуюся прядь за ухо. Феликс смотрел на него — такими беззащитными глазами, что у Хёнджина что-то оборвалось внутри. — Я поцелую тебя — сказал Хёнджин. — Легко. Иначе я не смогу остановиться. — Хорошо — выдохнул Феликс. Хёнджин наклонился. Их губы встретились — мягко, почти невесомо. Это был не тот жаркий, голодный поцелуй в библиотеке. И не тот требовательный, собственнический в церковной уборной. Это был поцелуй на прощание. Нежный. Грустный. Полный обещания «до завтра». Феликс закрыл глаза. Его ресницы дрожали. Пальцы вцепились в куртку Хёнджина, не желая отпускать. Он не хотел разрывать этот поцелуй. Никогда. Хотел стоять здесь, в этой тёмной щели между гаражами, целовать Хёнджина и чувствовать, как мир вращается только вокруг них двоих. Но Хёнджин отстранился первым. — Если я не остановлюсь сейчас — прошептал он, касаясь лбом лба Феликса — то не остановлюсь никогда. Феликс открыл глаза. В них стояли слёзы — не от грусти, а от того, как много значил этот человек. — Ты сам теперь тянешься ко мне — усмехнулся Хёнджин, и в этой усмешке не было насмешки. Только тепло. — Помнишь, как боялся в первый раз? А теперь не хочешь отпускать. — Ты меня испортил — выдохнул Феликс. — Надеюсь — Хёнджин поцеловал его в кончик носа. — Беги, ангелок. А то родители начнут искать. Феликс вспыхнул как спичка. Щёки загорелись, уши покраснели, и он вдруг осознал, что Хёнджин прав — ему действительно пора. Сейчас, сию секунду. — До завтра? — спросил он, делая шаг назад. — До завтра — кивнул Хёнджин. — Я найду тебя. Феликс улыбнулся — широко, счастливо, совсем не боясь того, что эта улыбка слишком яркая для тёмного переулка. Развернулся и побежал. Он бежал к калитке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Влетел во двор, оглянулся на секунду — Хёнджин стоял в тени гаражей, прислонившись плечом к стене, и смотрел ему вслед. Феликс махнул рукой — и скрылся за дверью дома. Хёнджин стоял в темноте и смотрел на закрывшуюся дверь Он представил, как Феликс поднимается в свою комнату, как тот снимает белую рубашку, расстёгивает пуговицы — одну за одной — и надевает пижаму. Как садится на кровать, обнимает подушку и улыбается в потолок. — Ангелок — прошептал Хёнджин в пустоту. Он прикоснулся пальцами к своим губам. Они всё ещё хранили вкус Феликса — вишнёвый, сладкий, такой родной. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Он постоял ещё минуту. Потом сунул руки в карманы и пошёл прочь — по тёмной улице, под фонарями, в сторону своего пустого дома. Но сегодня пустота не пугала. Потому что завтра он снова увидит Феликса. Снова возьмёт его за руку. Снова поцелует. И это стоило всего на свете.