Запретный поцелуй

Отец Феликса, Ли Чонсун, стоял у окна в гостиной и смотрел на улицу. Он ждал сына — уже без четверти восемь, а Ёнбока всё не было. Это было странно. Ёнбок никогда не опаздывал. Никогда. Чонсун сдвинул штору и выглянул на улицу. Фонари уже зажглись, двор был пуст. Он уже хотел отойти, когда заметил движение у калитки. Ёнбок. Он стоял у входа, но не заходил. Обернулся. И улыбнулся — в темноту, в сторону гаражей. Такая смущённая, такая светлая улыбка, которую Чонсун никогда раньше не видел на лице сына. Чонсун прищурился. Вгляделся в темноту. Там кто-то был. Силуэт. Парень — высокий, в чёрной куртке. Стоял, прислонившись к стене, и смотрел вслед Ёнбоку. Челюсть Чонсуна сжалась. Скулы заострились. Он не слышал, о чём они говорили, но видел всё. Как его сын стоял и улыбался этому парню. Как этот парень смотрел на Ёнбока — собственнически, голодно. — Что за… — прошептал он, сжимая край шторы. Ёнбок махнул рукой — этому парню! — и забежал в калитку. Чонсун отпустил штору и отошёл от окна. В груди клокотала злость. Холодная. Тяжёлая. Его сын. Его правильный, послушный сын. Тот, кто никогда не задерживался, кто молился перед сном, кто был гордостью семьи. И теперь он стоял у калитки и улыбался какому-то парню. Чонсун прошёл в прихожую, скрестив руки на груди. Он будет ждать. И он узнает правду. --- Феликс влетел в дом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле — от бега, от счастья, от того, что Хёнджин стоял там, в темноте, и смотрел ему вслед. Он скинул кроссовки, повесил куртку на крючок и хотел уже бежать наверх, в свою комнату, но в гостиной горел свет, и мама вышла ему навстречу. — Ёнбок — сказала она, и в её голосе была тревога. — Ты так поздно. Обычно ты уже дома в… — Я знаю, мам, прости — перебил Феликс, улыбаясь. Он не мог спрятать улыбку — она сама расползалась на лице. — Задержался немного. — Задержался? — раздался голос из глубины коридора. Феликс поднял глаза. Из гостиной вышел отец. Лицо его было каменным. Глаза — холодными, как лёд. — А он у нас теперь с парнями гуляет — сказал Чонсун, и каждое слово было как удар. Феликс замер. — Что? — выдохнул он, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Не притворяйся — отец сделал шаг вперёд. — Я видел. У калитки. Ты стоял и улыбался какому-то парню в темноте. У Феликса перехватило дыхание. — Пап, это… — Не ври мне — голос отца стал громче. — Я не слепой. Я видел, как ты на него смотрел. Как он на тебя смотрел. Что это было, Ёнбок? Что вы делали? Феликс не успел ответить. Отец подошёл к нему — быстрым, тяжёлым шагом — и замахнулся. Феликс не ожидал. Он никогда не ожидал от отца такого. Ладонь Чонсуна врезалась в его щеку. Громкий, хлёсткий звук разнёсся по прихожей. Феликс не удержался на ногах — удар был сильным, неожиданным. Он упал на пол, ударившись коленом о кафель, и прижал ладонь к горящей щеке. На глазах выступили слёзы — не от боли, нет. От шока. Отец никогда его не бил. Никогда. — Чонсун! — закричала мама, бросаясь к сыну. — Ты что творишь?! Она упала на колени рядом с Феликсом, обхватила его за плечи, прижала к себе. — Ты с ума сошёл?! — кричала она на отца. — Он же ребёнок! — Ребёнок? — отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ребёнок, который шляется с парнями по темноте? Ребёнок, который смотрит на них такими глазами? — Я ни с кем не шляюсь! — выкрикнул Феликс, голос его дрожал. — Мы просто гуляли! — Гуляли? — отец наклонился к нему, и Феликс вжался в маму, чувствуя запах одеколона и гнева. — С кем? С тем парнем в чёрной куртке? Кто он? Откуда ты его знаешь? — Его зовут Хёнджин — тихо сказал Феликс, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Он мой из моей школы. Мы… мы дружим. — Дружите? — отец рассмеялся — зло, горько. — Я видел, как вы «дружите». Ты смотрел на него как… — он не договорил, но Феликс понял. Внутри него что-то щёлкнуло. Страх. Боль. Обида. Всё это смешалось в один комок, который поднялся из груди и вырвался наружу. — Он мой истинный! — выкрикнул Феликс, и слёзы покатились по щекам. — Мы встретились случайно, и я понял. Он — моя истинная пара. И в религии написано, что истинные могут быть любого пола! Я читал! Это не грех! Тишина. Мама замерла, всё ещё обнимая его. Отец выпрямился, и его лицо стало белым — белее, чем рубашка Феликса. — Что ты сказал? — тихо спросил он. — Правду — выдохнул Феликс, и голос его дрожал, но он не отступил. — Я люблю его. Он мой истинный. И я не стыжусь этого. Отец сжал кулаки. Жилы на его шее вздулись. — Ты… — он не договорил. Повернулся к жене. — Ты слышала? Твой сын — извращенец. Он променял Бога на какого-то парня. — Нет! — Феликс попытался встать, но колено болело, и мама держала его. — Это не извращение! Это дар! Истинные — это дар Господа! — Замолчи! — рявкнул отец, и Феликс вздрогнул. — Ты не смеешь говорить о Господе, когда грешишь прямо перед Его лицом! — Я не грешу! — закричал Феликс, слёзы текли по лицу, по горящей щеке, по губам, которые ещё помнили вкус поцелуя. — Я люблю! Это не может быть грехом! Отец шагнул к нему, и мама инстинктивно прикрыла Феликса собой. — Не смей — сказала она, глядя на мужа. — Не смей больше его бить. — Ты потакаешь ему — прошипел отец. — Ты растила его в вере, а он… — Я растила его в любви — перебила мама, и в её голосе вдруг появилась горечь. — Но это… это я не могу принять. Феликс поднял на неё глаза. Влажные, красные, полные надежды. — Мама — прошептал он. — Хотя бы ты… хотя бы ты пойми. Мама посмотрела на него. Долгим взглядом. В её глазах была боль — такая же, как у него. Но ещё там было что-то другое. Осуждение. Она покачала головой. — Прости, Ёнбок — тихо сказала она. — Я не могу. То, что ты говоришь… этого не может быть. Это неправильно. Это грех. Бог покарает нас за такое. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мама… — только и смог выдохнуть он. — Твой отец прав — сказала она, и в голосе её не было сомнений. — Такое не благословляется. Ты должен молиться. Просить прощения. Избавиться от этого наваждения. Феликс смотрел на неё — на женщину, которая родила его, которая целовала его в лоб перед сном, которая говорила, что любит его больше жизни. И не узнавал её. — Я не буду молиться об этом — сказал он твёрдо, хотя голос дрожал. — Потому что это не грех. Потому что я люблю его. И я не хочу избавляться от этой любви. Отец схватил его за плечо, рывком поднял на ноги. — Тогда сиди в своей комнате — сказал он, и в голосе его не было ничего, кроме холодной злобы. — Завтра в школу не идёшь. Будешь сидеть дома и думать о своём поведении. И чтобы я не слышал больше этого имени. Никогда. — Отец… — Я сказал — молчать! Отец толкнул его к лестнице. Феликс споткнулся, ударился плечом о перила, но удержался. Он посмотрел на маму — она стояла, опустив голову, и не смотрела на него. — Мама...— позвал он ещё раз, тихо, умоляюще. Она не ответила. Феликс развернулся и побежал наверх, сжимая перила дрожащими руками. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Слёзы текли по лицу — он не вытирал их. Через минуту дверь открылась — отец вошёл без стука. — Телефон — сказал он, протягивая руку. Феликс прижал ладонь к карману, где лежал телефон. — Нет — прошептал он. — Я не спрашиваю — голос отца был ледяным. — Дай сюда. — Нет — повторил Феликс, отступая к кровати. — Ты не имеешь права… Отец шагнул к нему. Быстро. Резко. Снова замахнулся — и снова ладонь врезалась в щеку. Та же самая щека. Боль вспыхнула с новой силой. — Не заставляй меня повторять — сказал отец. Феликс заплакал — громко, навзрыд, как маленький ребёнок. Но сопротивляться не стал. Он вынул телефон из кармана и протянул отцу дрожащей рукой. Отец взял его, посмотрел на экран — на уведомления, на имя «Хёнджин», которое горело в списке сообщений — и усмехнулся. — Хёнджин, значит — сказал он. — Посмотрим, как он к тебе потянется, когда ты пропадёшь. Он вышел из комнаты. Феликс услышал, как ключ повернулся в замке снаружи. Щёлк. Он остался один. Феликс сполз по стене на пол. Сжался в комок, обхватив колени руками, и уткнулся лицом в колени. Слёзы текли — горячие, солёные, бесконечные. Щека горела от ударов. Колено болело от падения. Плечо ныло от столкновения с перилами. Но больше всего болело внутри. Там, где жила вера в родителей. В то, что они всегда поймут. Всегда защитят. Всегда будут на его стороне. Они не поняли. Не защитили. Они ударили. — Мама — прошептал Феликс в пустоту. — Как ты могла? Он вспомнил её глаза. Горечь. Осуждение. И то, как она покачала головой — медленно, будто ставила крест на всём, что он сказал. «Отец прав». Феликс зарыдал громче, зажимая рот ладонью, чтобы не было слышно. Он не хотел, чтобы они слышали его слёзы. Не хотел давать им этого удовлетворения. Но слёзы не слушались. Они текли и текли, и Феликс не мог их остановить. — Хёнджин — прошептал он, чувствуя, как имя обжигает губы. — Хёнджин, прости. Я не хотел. Я не знал, что так будет. Он вспомнил, как они стояли в тёмном углу между гаражами. Как Хёнджин обнимал его, не хотел отпускать. Как поцеловал — легко, нежно, боясь, что не сможет остановиться. А теперь Феликс сидел на полу в запертой комнате, с разбитым лицом и пустыми руками, и не мог даже написать ему. «Он будет волноваться. Он придёт завтра в школу, а меня не будет. Он подумает, что я бросил его. Что испугался. Что передумал». Феликс зажмурился, чувствуя, как боль в груди становится невыносимой. — Я люблю тебя — прошептал он в темноту. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. И пусть родители не понимают. Пусть они называют это грехом. Я всё равно люблю тебя. И никогда не перестану. Он свернулся калачиком на холодном полу, прижал ладони к груди, туда, где билось сердце — больное, разбитое, но всё ещё полное любви. И тихо плакал. Долго. Горько. Один. --- Хёнджин не спал всю ночь. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и ждал. Ждал сообщения от Феликса — короткого «спокойной ночи» или смайлика, или хотя бы просто «сплю». Но телефон молчал. Он сам написал первым. В одиннадцать. В двенадцать. В час ночи. Хёнджин: спишь, ангелок? Хёнджин: надеюсь, у тебя все хорошо. Хёнджин: спокойной ночи. сладких снов. Ни одного ответа. Ни одной прочитанной галочки. Хёнджин думал, что Феликс просто уснул — в конце концов, для него и одиннадцать часов было поздно. Но когда он проснулся утром и увидел, что сообщения всё ещё висят непрочитанными, внутри заскребла тревога. Он написал снова. Хёнджин: доброе утро, ангелок. Хёнджин: как спалось? Хёнджин: сегодня увидимся? Ничего.Тишина. --- В школе Хёнджин не находил себе места. Он дежурил у входа, вглядываясь в каждого входящего ученика. Прошёлся по первому этажу, заглянул в столовую, поднялся на второй, проверил третий. Ни золотистой макушки. Ни испуганного взгляда. Ни белой рубашки. Феликса не было. — Ты кого-то ищешь? — спросила какая-то девушка, когда Хёнджин в сотый раз прошёл мимо её класса. — Ли Ёнбок из девятого — резко ответил он. — Он сегодня приходил? — Нет, кажется, он заболел. Классная сказала, что родители сообщили. Хёнджин замер. Заболел? Вчера он был здоров. Стоял в объятиях Хёнджина, улыбался. Как он мог заболеть за одну ночь? — Ты уверена? — спросил он. — Ну, так классная сказала — девушка пожала плечами и ушла. Хёнджин стоял посреди коридора, сжимая телефон в руке. Он снова открыл чат — последнее сообщение так и висело непрочитанным. — Всё нормально — сказал он себе. — Просто заболел. Утром не увидел сообщения. Вечером ответит. Но внутри, глубоко-глубоко, скреблось сомнение. На большой перемене Хёнджин сидел на подоконнике, уставившись в одну точку. Минхо нашёл его там — одного, с телефоном в руке и пустым взглядом. — Хёнджин — позвал он, садясь рядом. — Ты чего? — Его нет — тихо сказал Хёнджин. — Феликса. Он не пришёл. И на сообщения не отвечает. Минхо посмотрел на друга. Тот выглядел потерянным — непривычно, пугающе. Хёнджин всегда был уверенным, дерзким, спокойным. А сейчас он напоминал загнанного зверя. — Может, он заболел? — предположил Минхо. — Может — Хёнджин сжал телефон. — Но он всегда отвечает. Всегда пишет «доброе утро». А сегодня — тишина. — Ты слишком много накручиваешь — мягко сказал Минхо. — Дай ему время. Может, у него сел телефон. Или родители забрали. При этих словах Хёнджин вздрогнул. — Родители — повторил он. — Ты думаешь, они могли… узнать? Минхо замялся. — Не знаю. Но если они такие религиозные, как ты говорил… — Чёрт — Хёнджин спрыгнул с подоконника и заходил по коридору. — Чёрт, чёрт, чёрт. Я должен был убедиться, что он зашёл нормально. А я стоял в той подворотне, как идиот, и… — Хёнджин — Минхо перехватил его за плечо, заставляя остановиться. — Ты не мог знать. Никто не мог. — Но я должен был — Хёнджин вырвался и ударил кулаком в стену. — Он там один. С этими… с родителями, которые ненавидят таких, как мы. А я здесь. И ничего не могу сделать. Минхо молчал. Он знал, что слова сейчас бесполезны. Остаток дня Хёнджин просидел как на иголках. Он не слушал учителей, не видел доски, не слышал звонков. В голове пульсировало одно имя: Феликс. Как только прозвенел последний звонок, Хёнджин вылетел из класса быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. — Хёнджин, стой! — крикнул Минхо, бросаясь за ним. — Куда ты?! — К нему домой! — бросил Хёнджин, не оборачиваясь. — Хёнджин, подожди! Ты не можешь просто так прийти! Что ты скажешь его родителям? — Не знаю! Что-нибудь придумаю! Минхо догнал его уже на выходе из школы, схватил за руку. — Тогда я с тобой. Хёнджин хотел возразить, но увидел глаза друга — спокойные, твёрдые — и кивнул. Они побежали. Они свернули в переулок, который вёл к дому Феликса. Переулок был узким, зажатым между старыми гаражами и заборами частных домов. Солнце уже клонилось к закату, и тени становились длиннее. — Хёнджин — сказал Минхо, оглядываясь. — Мне здесь не нравится. — Не нравится — иди назад — бросил Хёнджин, ускоряя шаг. Он не успел сделать и десяти шагов. Из-за угла вышли трое. Взрослые мужчины — крупные, в тёмных куртках, с тяжёлыми челюстями и холодными глазами. Хёнджин остановился. Минхо замер за его спиной. — Ты Хван Хёнджин? — спросил один из них — самый высокий, с родинкой над губой. — А вам что за дело? — Хёнджин напрягся, чувствуя неладное. — А то — мужчина шагнул вперёд, — что тебе нужно держаться подальше от сына Чонсона. Сердце Хёнджина пропустило удар. Сын Чонсона. Феликс. Ли Ёнбок, сын Ли Чонсуна. — Вы… вы кто? — выдохнул он. — Мы те, кто тебя предупреждает — ответил другой мужчина, лысый, с широкими плечами. — В последний раз. Держись подальше от мальчика. Не позорь его семью. Не тяни его в грех. — Это ему решать — сказал Хёнджин, чувствуя, как внутри закипает злость. — Феликс сам решает, с кем ему быть. И он выбрал меня. — Он выбрал грех — рявкнул третий, и в его голосе была такая ненависть, что Минхо попятился. — А мы этот грех выбьем. Они накинулись на Хёнджина одновременно. Хёнджин был сильным. Он дрался на улице не раз — но это были драки с такими же парнями, школьниками. Не с взрослыми мужиками, которые весили под центнер и умели бить так, что темнело в глазах. Первый удар пришёлся в живот. Хёнджин согнулся, выдыхая воздух. Второй — в лицо, в скулу. Губа треснула, во рту появился вкус крови. — Хёнджин! — закричал Минхо, пытаясь оттащить одного из мужчин. Но его отшвырнули как котёнка. Минхо ударился спиной о стену гаража и сполз на землю, хватая ртом воздух. Хёнджин попытался ударить в ответ — кулак врезался в чью-то грудь, но это было всё равно что бить в стену. Мужчина даже не пошатнулся. — Не трогайте его! — крикнул Хёнджин, понимая, что это бесполезно. — Я сказал, не трогайте! — Мы тебя только трогаем, мальчик — усмехнулся лысый и врезал ему в челюсть. Хёнджин упал на колени. Колено хрустнуло — не сломалось, но отозвалось острой болью. Кровь капала на асфальт из разбитой губы, из рассечённой брови. — Передай отцу Феликса — прохрипел он, поднимая голову, — что я всё равно не отступлюсь. Мужчины переглянулись. — Упрямый — сказал первый. — Как все грешники. Он замахнулся в последний раз — и Хёнджин провалился в темноту. Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Хёнджин! Хёнджин, ты меня слышишь? Минхо. Голос испуганный, дрожащий. Хёнджин открыл глаза — левый не открывался, заплыл. Он попытался встать, но тело не слушалось. Каждое движение отзывалось болью — в животе, в груди, в лице, в колене. — Где они? — прохрипел он. — Ушли — Минхо помог ему сесть, прислонив спиной к стене гаража. — Сказали, что это предупреждение. Сказали, что если ты ещё раз приблизишься к Феликсу — они тебя убьют. Хёнджин усмехнулся — и поморщился от боли в разбитой губе. — Пусть попробуют — прошептал он. — Феликс… Он снова попытался встать. Шатаясь, опираясь о стену, поднялся на ноги. Колено болело, но держало. — Я пойду к нему — сказал он, делая шаг вперёд. — Ты никуда не пойдёшь — Минхо встал перед ним, загораживая дорогу. — Ты еле стоишь. У тебя кровь на пол-лица. Ты не дойдёшь даже до конца переулка. — Мне нужно его увидеть — голос Хёнджина дрожал — не от боли, от отчаяния. — Минхо, он там один. С ними. Они его… они могли… — он не договорил, сглатывая комок в горле. — Ты сделаешь только хуже — твёрдо сказал Минхо. — Если ты сейчас приползёшь к его дому в таком виде, его родители вызовут полицию. Или эти мужики вернутся и добьют тебя. А Феликсу станет только страшнее. Хёнджин сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Я не могу его бросить — прошептал он. — Ты и не бросаешь — Минхо взял его за плечо. — Но сначала нужно обработать раны. Привести себя в порядок. А потом думать, как действовать дальше. Сейчас ты бесполезен. Даже для самого себя. Хёнджин хотел возразить — но понял, что Минхо прав. Он шатался, едва стоял на ногах, кровь капала на куртку, глаза почти не видели. — Пойдём ко мне — сказал Минхо. — Мамы нет до вечера. Приведём тебя в порядок. А завтра… завтра что-нибудь придумаем. Хёнджин посмотрел в сторону дома Феликса. Он был так близко — за углом, через два двора. И так далеко — за стеной из боли, страха и чужих кулаков. — Ангелок — прошептал он одними губами. — Я вернусь. Обещаю. Он позволил Минхо обнять себя за плечи и увести прочь. Каждый шаг давался с трудом. Колено ныло, ребра болели, лицо горело огнём. Но внутри, где-то глубоко, теплилась надежда. Феликс был жив. Феликс был там, в своём доме. И Хёнджин найдёт способ до него добраться. Даже если для этого придётся пройти сквозь ад. --- Квартира Минхо была маленькой и уютной. Джисон, который приходил вчера, оставил после себя след из печенья и хорошего настроения. Сейчас это казалось из другого мира. Минхо усадил Хёнджина на диван, принёс аптечку. Молча обрабатывал ссадины — спиртом, ватой, пластырями. Хёнджин сидел неподвижно, только иногда шипел, когда спирт попадал на открытую рану. — Твоя бровь рассечена — сказал Минхо. — Может, нужны швы. — Не нужны — отрезал Хёнджин. — Заживёт. Минхо вздохнул, но спорить не стал. — Кто они были? — спросил он, накладывая пластырь на скулу. — Люди его отца — Хёнджин поморщился. — Дружки. Соседи. Не знаю. Но они говорили от его имени. — Значит, родители узнали — тихо сказал Минхо. — Узнали — Хёнджин закрыл глаза. — И теперь Феликс там один. Без телефона. Без связи. С родителями, которые считают его любовь грехом. — Ты не знаешь наверняка — попытался успокоить Минхо. — Знаю — Хёнджин открыл глаза, и в них горела такая боль, что Минхо отвёл взгляд. — Я чувствую. Он не отвечает. Его нет в школе. И эти мужики сказали «держись подальше от сына Чонсона». Они знают моё имя. Значит, родители Феликса им всё рассказали. Минхо молчал. Он не мог ничего сказать — потому что Хёнджин был прав. — Что ты будешь делать? — спросил он наконец. Хёнджин посмотрел на свои руки — в ссадинах, в крови, в чужой злобе. — Буду ждать — сказал он. — Но недолго. Я найду способ с ним связаться. Я не отступлюсь, Минхо. Я не могу. Минхо кивнул. — Я помогу — просто сказал он. — Чем смогу. Хёнджин хотел сказать «спасибо», но не смог. Комок в горле мешал говорить. Он просто закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. И в этом сне он снова стоял у калитки белого дома с синей крышей, а Феликс улыбался ему из темноты, и голос его был тихим, как молитва: «Я люблю тебя, Хёнджин. Не уходи».