Запретный поцелуй

Феликс не знал, сколько прошло времени. Солнце за окном поднималось и опускалось, тени ползли по стене, но для него всё слилось в один бесконечный серый поток. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Не спал. Не ел. Не пил. Мама приносила еду утром — поставила тарелку на пол у двери, но Феликс даже не повернул головы. Потом пришёл отец — забрал тарелку, не проронив ни слова. Ещё через несколько часов мама снова принесла обед. Снова поставила. Снова ушла. Феликс не притронулся ни к чему. Еда не имела значения. Вода не имела значения. Всё, что имело значение, было там — за стенами этого дома, за запертой дверью, за километрами тишины и отчаяния. Хёнджин. Феликс думал о нём непрерывно. О том, как Хёнджин искал его сегодня в школе. Как не находил. Как писал сообщения, на которые никто не отвечал. Как, наверное, волновался. Как, наверное, злился. Как, наверное, думал, что Феликс бросил его. Передумал. Испугался. — Нет — прошептал Феликс в подушку, и голос его сорвался. — Нет, Хёнджин, нет. Я не передумал. Я не испугался. Я… Он не договорил. Слёзы снова потекли по щекам, горячие, солёные, бесконечные. Он хотел написать Хёнджину. Сказать ему правду. Объяснить, что он не бросил его, что он здесь, взаперти, что он любит его, что он не отступится. Но телефона не было. Отец забрал его вчера — вырвал из рук, как вырывают сорняк. Феликс прижал ладони к лицу и замер. Кожа на щеке всё ещё болела — там, куда вчера пришёлся удар отца. И второй. Оба на одно место, будто отец хотел выжечь из него грех. «Грех». Феликс горько усмехнулся. Любовь не может быть грехом. Не может. Он читал старые тексты, те, что отец никогда не открывал. Там было написано: истинная пара — дар Господа. Дар. Не наказание. Не проклятие. Дар. — Почему вы не понимаете? — прошептал он в пустоту. — Почему вы не хотите понять? Ответа не было. Только тишина — тяжёлая, гнетущая, давящая на плечи. --- Ближе к вечеру — или, может быть, уже к ночи, Феликс потерял счёт времени — дверь тихо скрипнула. Он не шелохнулся. Лежал на боку, уставившись в стену, и не повернул головы даже когда услышал шаги. Мягкие, осторожные — мамины. Она вошла в комнату, притворила за собой дверь и села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. Феликс почувствовал знакомый запах — цветочный лосьон, которым мама пользовалась годами. Раньше этот запах успокаивал его. Сейчас он вызывал только тошноту. — Ёнбок — тихо позвала мама. — Сынок. Феликс молчал. — Ты не ел весь день — сказала она. — И не пил. Так нельзя. Ты заболеешь. Он не ответил. — Ёнбок, посмотри на меня, пожалуйста. Она почти умоляла. Феликс слышал это в её голосе — знакомую нотку, которая раньше заставляла его бросаться выполнять любую просьбу. Но сейчас он не мог. Не мог смотреть на неё. Потому что если посмотрит — увидит те же глаза, что вчера. Глаза, в которых была горечь и осуждение. — Как ты себя чувствуешь? — спросила мама, хотя ответ был очевиден. Феликс молчал. — Ёнбок, я с тобой разговариваю — в её голосе появилась лёгкая резкость. — Ты меня слышишь? Он слышал. Но не мог ответить. Потому что если откроет рот — из него вырвется только одно имя. И мама не захочет его слышать. — Твой отец очень расстроен — продолжала мама, помолчав. — Он не спал всю ночь. Молился. Просил у Господа прощения за то, что не уберёг тебя. Феликс сжал подушку пальцами так, что побелели костяшки. Не уберёг. От чего? От любви? — Мы оба молились — мама вздохнула. — Мы не знаем, где мы ошиблись. Почему Господь послал тебе такое испытание. Испытание. Феликс закрыл глаза. Слёзы снова потекли — молча, беззвучно. — Ёнбок — мама коснулась его плеча, и он вздрогнул, будто от удара. — Твой отец принял решение. Он замер. — Мы отправляем тебя в монастырь — сказала мама, и голос её был ровным, будто она говорила о погоде или о планах на выходные. — Настоятель Свято-Преображенской обители согласился принять тебя. Ты будешь жить там, молиться, просить у Господа прощения за свои грехи. Пока полностью не очистишься и не покаешься. Феликс медленно повернул голову. Он смотрел на мать — на женщину, которая родила его, которая целовала его раны, которая учила его доброте. И не узнавал её. — Что? — прошептал он. — Монастырь — повторила мама. — Ты поедешь туда. Завтра или послезавтра. Отец уже договорился. — Мама, нет… — голос Феликса дрожал, срывался. Он сел на кровати, схватил её за руку. — Мама, пожалуйста… Не отправляйте меня туда… Я не хочу… — Это не обсуждается — твёрдо сказала мама, но в её глазах промелькнуло что-то — боль, сожаление? Феликс не успел понять. — Ты должен очиститься. Покаяться. Отказаться от этого… этого наваждения. — Это не наваждение! — закричал Феликс, слёзы текли по лицу, по щеке, которая всё ещё болела от отцовских ударов. — Я люблю его! Он мой истинный! Это дар, а не грех! Почему вы не хотите понять?! Мама поджала губы. В её глазах снова появилось то самое выражение — холодное, осуждающее, от которого у Феликса сжималось сердце. — Ты ещё молод — сказала она. — Ты не понимаешь, что говоришь. Это дьявол искушает тебя. Но мы поможем тебе. Молитвами. Постом. Уединением. — Мама, нет… — Феликс сжал её руку так сильно, что она поморщилась. — Пожалуйста, не отправляйте меня. Я не выдержу. Я не смогу без него… — Сможешь — мама высвободила руку и встала. — Господь даёт силы тем, кто искренне кается. — Я не буду каяться! — выкрикнул Феликс, и голос его сорвался на крик. — Я не в чём не каюсь! Я люблю его! Это не грех! Я никогда не попрошу у Бога прощения за любовь! Мама посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то — может быть, жалость. Может быть, страх. — Твой отец уже всё решил — сказала она холодно. — Ты поедешь в монастырь. Будешь там, пока не покаешься. Она развернулась и пошла к двери. — Мама! — закричал Феликс, бросаясь за ней. Но ноги не слушались, он споткнулся о край ковра и упал на колени. — Мама, не уходи! Пожалуйста! Я не хочу в монастырь! Я хочу к нему! Я люблю его! Мама остановилась у двери, но не обернулась. — Это пройдёт — сказала она тихо. — Ты должен молиться, Ёнбок. Только молитва спасёт тебя. Она вышла и закрыла дверь. Феликс услышал, как ключ повернулся в замке — щёлк, щёлк — и понял, что всё кончено. Он рухнул на пол, уткнулся лицом в ковёр и зарыдал. --- Феликс не помнил, как дополз до кровати. Не помнил, как упал на подушку. Он помнил только одно: его отправляют в монастырь. Далеко. Туда, откуда не сбежать. Туда, где нет связи, нет людей, нет Хёнджина. Он представил эти стены — холодные, каменные. Бесконечные молитвы. Пост. Тишину. Одиночество. Годы, может быть, десятилетия — пока он не сломается, пока не скажет то, что хотят услышать родители: «Я согрешил. Я отрекаюсь. Прости меня, Господи». Но он не мог. Не мог отречься от любви. Не мог назвать грехом то, что спасло его от пустоты. — Хёнджин — прошептал Феликс в подушку, и голос его был мокрым от слёз. — Хёнджин, что мне делать? Я не хочу уезжать. Я не хочу тебя терять. Ты — единственное, что у меня есть. Он представил лицо Хёнджина — дерзкое, красивое, с вечной ухмылкой, которая становилась мягкой только когда он смотрел на Феликса. Представил его руки — сильные, тёплые, которые обнимали его в тёмном углу между гаражами. Представил его голос — хриплый, низкий, который шептал: «Спокойной ночи, ангелок». — Я люблю тебя — сказал Феликс в пустоту. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. И пусть они отправляют меня в монастырь. Пусть запирают на ключ. Пусть бьют. Я не перестану тебя любить. Никогда. Он свернулся калачиком, прижал колени к груди и закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли — по щекам, по подушке, по рукам, которые он сжимал в кулаки. — Помоги мне — прошептал он. — Господи, если ты есть, помоги мне. Не забирай его у меня. Не заставляй меня забыть. Это единственное, о чём я прошу. Тишина была ответом. Феликс лежал в темноте, слушая, как бьётся его сердце — больное, разбитое, но всё ещё полное любви. И он знал: что бы ни случилось, он не сдастся. Даже если его отправят на край света. Даже если запрут в каменных стенах. Даже если будут морить голодом и молитвами. Он будет помнить. Он будет ждать. Он будет любить. Потому что Хёнджин — это не грех. Это единственная правда, которую Феликс знал наверняка. --- Феликс не спал. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Глаза опухли от слёз, горло саднило от беззвучных криков, а внутри пульсировала одна-единственная мысль: монастырь. Он отправляет меня в монастырь. Я больше никогда его не увижу. За окном давно стемнело. Луна спряталась за тучами, и в комнате было почти совсем темно. Родители легли спать — Феликс слышал, как скрипнула их дверь, как отец кашлянул в коридоре, как мама тихо сказала «спокойной ночи». Он лежал и слушал тишину. Самую тяжёлую тишину в своей жизни. И вдруг — стук. Тихий. Едва слышный. Но в этой мёртвой тишине он прозвучал как удар сердца. Феликс замер. Подумал, что показалось. Но стук повторился — настойчивее, громче. Он медленно повернул голову к окну. И сердце его остановилось. Там, за стеклом, в свете бледной луны, которая на мгновение выглянула из-за туч, стоял он. Хёнджин. Феликс не поверил своим глазам. Он протёр их ладонями, думая, что это галлюцинация — от голода, от слёз, от отчаяния. Но Хёнджин не исчезал. Он стоял на карнизе — на узком, опасном карнизе второго этажа — держась за раму одной рукой, и смотрел на Феликса. Феликс подорвался с кровати. Ноги не слушались — он споткнулся о край ковра, ударился коленом, но даже не почувствовал боли. Он бросился к окну, дрожащими руками отодвинул щеколду, распахнул створки. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. А вместе с ним — Хёнджин. Он спрыгнул с карниза на пол, неловко, чуть не упав — но Феликс подхватил его, вцепился в его куртку, и они рухнули в объятия друг друга. — Хёнджин — выдохнул Феликс, и голос его был хриплым, чужим, разбитым. — Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин… Он не мог ничего больше сказать. Только повторял его имя, как молитву, как заклинание, как последнюю надежду. Слёзы текли по лицу — горячие, солёные, бесконечные. Он дрожал всем телом, прижимаясь к Хёнджину, боясь, что если отпустит — тот исчезнет. Растает. Окажется сном. Хёнджин обнял его — крепко, до хруста в рёбрах. Одной рукой прижимал к себе, другой гладил по волосам, по затылку, по спине. Он чувствовал, как Феликс дрожит — мелко, отчаянно, как осиновый лист на ветру. — Я здесь — шептал Хёнджин, уткнувшись носом в его золотистые волосы. — Я рядом. Я пришёл. Тише, ангелок, тише. Я здесь. Я не уйду. Феликс плакал у него в груди, вцепившись в куртку так, что побелели пальцы. Он не мог остановиться. Не мог успокоиться. Всё, что накопилось за эти два дня — страх, боль, отчаяние, любовь — вырывалось наружу беззвучными рыданиями. Хёнджин гладил его по голове, прижимал к себе, целовал в макушку, в висок, в мокрые от слёз виски. Он не говорил ничего — слова были лишними. Он просто был здесь. Просто держал. Просто не отпускал. Наконец Феликс чуть отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо Хёнджину. Луна снова выглянула из-за туч, и её бледный свет упал на них обоих. Феликс смотрел в родные глаза — тёмные, усталые, но такие живые, такие настоящие. И не мог надышаться. — Ты пришёл — прошептал он. — Ты правда пришёл. — Правда — Хёнджин провёл большим пальцем по его щеке, стирая слезу. — Я всегда буду приходить. Где бы ты ни был. Феликс хотел улыбнуться — но улыбка застыла на губах. Он увидел. В лунном свете лицо Хёнджина было окутанным следами побоев. Губа — разбита, рассечена, запеклась кровью. Бровь — тоже рассечена, под ней наливался синяк. Скула — в ссадинах. И ещё синяки, которые прятались в тени. — Хёнджин… — голос Феликса сорвался. — Что с тобой? Что случилось? Хёнджин отвёл взгляд. — Ничего. Ерунда. — Не ерунда — Феликс потянулся дрожащими пальцами к его лицу — боясь прикоснуться, боясь сделать больно. — Кто это сделал? Кто посмел? — Я же сказал, ничего страшного — Хёнджин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой — из-за разбитой губы. — Просто… встретил кое-кого. Феликс смотрел на него. И вдруг понял. Не разумом — сердцем. Тем самым, которое билось в унисон с сердцем Хёнджина. Тем самым, которое знало его лучше, чем он сам. — Это отец — прошептал Феликс, и голос его дрогнул. — Это мой отец, да? Он… он послал кого-то? Или… или сам? Хёнджин молчал. Но молчание было ответом. Феликс закрыл глаза. Слёзы снова потекли — но на этот раз другие. Не от боли. От чего-то более страшного. — Из-за меня — прошептал он. — Из-за меня тебя избили. Ты пострадал из-за меня. — Не из-за тебя — Хёнджин взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Из-за них. Из-за тех, кто не понимает. Но не из-за тебя. Никогда не вини себя. Феликс смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, полные такой любви, что у него перехватывало дыхание. И внутри него, где-то глубоко, что-то щёлкнуло. Злость. Он никогда не злился на отца. Никогда. Он боялся его, уважал, слушался — но никогда не злился. А сейчас, глядя на разбитое лицо Хёнджина, он почувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное, горячее, незнакомое. — Никто не смеет причинять боль моей истинной паре — прошептал он, и голос его изменился. Он не узнал свой голос — низкий, твёрдый, почти рычащий. Кулаки сжались сами собой. Внутри всё горело — не любовью, не страхом, а чистой, первобытной яростью. Хёнджин замер. Он смотрел на Феликса и не верил своим глазам. Потому что в лунном свете глаза его ангела… изменились. Золотистые. Не карие — золотистые, светящиеся изнутри, как два маленьких солнца. И в них не было страха. Не было сомнений. Была только ярость — и любовь. Такая сильная, что она, казалось, могла двигать горы. — Феликс? — тихо позвал Хёнджин, не узнавая своего голоса. Феликс моргнул. И глаза снова стали карими — испуганными, влажными, оленьими. Он посмотрел на свои сжатые кулаки, потом на Хёнджина — и на его лице отразилось удивление. — Что… что это было? — прошептал он. — Не знаю — честно ответил Хёнджин. — Но это было… красиво. Феликс покраснел — впервые за этот вечер — и опустил глаза. Злость ушла так же быстро, как пришла, оставив после себя только пустоту и слёзы. — Прости — прошептал он. — Я не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся — Хёнджин погладил его по щеке. — Ты был великолепен. Феликс снова посмотрел на его лицо — на разбитую губу, на рассечённую бровь, на синяки, которые уже начали темнеть. И внутри снова кольнуло — но на этот раз не злостью, а нежностью. Он осторожно потянулся к лицу Хёнджина. Кончиками пальцев — бережно, как к святыне — коснулся рассечённой брови. — Тебе больно? — прошептал он. — С тобой — нет — ответил Хёнджин. Феликс наклонился и поцеловал его бровь. Прямо в рассечение — легонько, едва касаясь губами, будто хотел залечить этим поцелуем. Потом спустился ниже — к скуле, к синяку. Поцеловал и туда. Потом — к разбитой губе. Замер на секунду, боясь сделать больно, но Хёнджин чуть качнул головой, разрешая. Феликс поцеловал его губу — так нежно, так осторожно, будто целовал новорождённого. Чувствовал вкус крови, но не брезговал — потому что это была кровь Хёнджина. Часть его. — Ты целуешь мои раны — тихо сказал Хёнджин, и в голосе его было удивление. — Как в сказке. — Потому что я люблю тебя — просто ответил Феликс. И замер. Он сказал это. Вслух. Впервые. Не в мыслях, не в молитвах, не в шёпоте в подушку. А ему — прямо в глаза, глядя в его разбитое лицо, чувствуя на губах вкус его крови. — Я люблю тебя, Хван Хёнджин — повторил Феликс, и голос его не дрожал. — Люблю. Хотя родители против. Хотя меня отправляют в монастырь. Я всё равно люблю тебя. И никогда не перестану. Хёнджин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Этот мальчик — его робкий, испуганный ангелок, который полторы недели назад краснел от одного взгляда, который боялся даже смотреть в его сторону, который дрожал в его объятиях как кролик — сейчас стоял перед ним и говорил о любви. Открыто. Смело. Без тени сомнения. — Феликс — прошептал Хёнджин, и голос его сел. — Ты… ты изменился. — Это ты изменил меня — Феликс коснулся его щеки. — Ты показал мне, что любовь — это не грех. Ты показал, что я имею право быть счастливым. Ты… ты спас меня, Хёнджин. От пустоты. От правильности. От жизни без чувств. Он говорил и слёзы снова текли по его щекам. — Я не хочу в монастырь — сказал он, и голос его стал твёрже. — Я не хочу молиться о прощении за то, в чём не виноват. Я не хочу забывать тебя. Я не хочу потерять тебя. Хёнджин молчал. Смотрел в эти глаза — карие, влажные, полные отчаяния и решимости одновременно. И понимал, что этот мальчик — его мальчик — стал сильнее. Сильнее, чем они оба думали. — Что ты хочешь? — спросил Хёнджин, хотя уже знал ответ. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. Взял его руки в свои — холодные, дрожащие — и сжал. — Я хочу сбежать — сказал он. Тихо. Отчаянно. Но твёрдо. Хёнджин замер. — Сбежать? — переспросил он, не веря своим ушам. — Сбежать — повторил Феликс. — Прямо сейчас. Или завтра. Или когда получится. Я не знаю куда — но подальше отсюда. Чтобы меня не нашли. Чтобы не отправили в этот монастырь. Чтобы быть с тобой. — Ангелок… — начал Хёнджин, но Феликс не дал ему договорить. — Я люблю тебя — сказал он. — Я хочу быть с тобой. Это не грех. Даже если это грех — я хочу быть грешником. Потому что без тебя я не живу. Я существую. А с тобой — дышу. Понимаешь? Он снова заплакал — и уткнулся лицом в грудь Хёнджина, пряча слёзы, пряча стыд, пряча всю свою отчаянную, невозможную, такую неправильную любовь. — Я не смогу без тебя — прошептал он в его куртку. — Я правда не смогу. Хёнджин обнял его. Крепко. Намертво. Прижал к себе так, будто хотел вплавить в свою грудь, сделать частью себя, чтобы никто не смог отнять. — Сбежим — сказал он тихо, но твёрдо. — Я сделаю всё, чтобы ты был со мной. Что бы ни случилось. Кто бы ни встал на пути. Феликс поднял голову. Посмотрел на него заплаканными глазами — красными, опухшими, но такими живыми. — Правда? — прошептал он. — Правда — Хёнджин поцеловал его в лоб. — Я обещаю. Мы что-нибудь придумаем. Я не отпущу тебя. Никогда. Феликс закрыл глаза и выдохнул — впервые за два дня свободно, глубоко. — Я верю тебе — сказал он. — Я верю. Они стояли в темноте, прижавшись друг к другу, и мир за окном — жестокий, непонимающий — перестал иметь значение. Потому что они были вместе. Потому что любовь их была сильнее стен, сильнее запретов, сильнее всего, что пыталось их разлучить. — Я люблю тебя — прошептал Феликс в его грудь. — Я люблю тебя — ответил Хёнджин, целуя его в макушку. И в этой тёмной комнате, запертой на ключ, под бледным лунным светом, они держались друг за друга как за единственную надежду. И это было больше, чем молитва. Хёнджин смотрел на Феликса — на его заплаканное лицо, на дрожащие губы, на огромные глаза, в которых ещё не высохли слёзы. И понимал: медлить нельзя. Каждая минута промедления — это риск, что его ангела увезут в монастырь. Что он потеряет его навсегда. — Пойдём — сказал Хёнджин, протягивая руку. Феликс не спросил «куда». Не спросил «зачем». Не спросил «а как же родители, а как же школа, а как же всё». Он просто вложил свою ладонь в ладонь Хёнджина — холодную, дрожащую, но такую доверчивую — и кивнул. В этот момент Хёнджин понял: этот мальчик доверяет ему безоговорочно. Полностью. Без остатка. Он не задаёт вопросов, потому что верит — Хёнджин не сделает ему плохо. Хёнджин защитит. Хёнджин спасёт. И от этого осознания у Хёнджина перехватило дыхание. — Ты даже не спросил, куда мы идём — тихо сказал он, сжимая его пальцы. — Мне всё равно — ответил Феликс, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Лишь бы с тобой. Хёнджин притянул его к себе, поцеловал в макушку, вдохнул знакомый запах клубники и вишни — и понял, что готов ради этого мальчика на всё. На любой риск. На любую опасность. На любую цену. — Тогда идём — сказал он. Он подвёл Феликса к окну. Внизу, под карнизом, была небольшая крыша, с которой можно было спуститься по водосточной трубе. Хёнджин проделал этот путь час назад, когда забирался к нему. Теперь нужно было проделать его в обратную сторону — но уже вдвоём. — Не бойся — прошептал Хёнджин, видя, как Феликс побледнел. — Я держу. Феликс посмотрел вниз — на тёмную землю, на кусты, на асфальт — и сглотнул. Он боялся высоты. Всегда боялся. Но сейчас, чувствуя тёплую руку Хёнджина в своей, он кивнул. — Я не боюсь — сказал он. — С тобой — нет. Они спустились. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Хёнджин шёл первым, показывая, куда ставить ногу, и помогал Феликсу, поддерживая его за талию. Феликс дрожал — от холода, от страха, от адреналина, но не жаловался. Он просто цеплялся за Хёнджина и делал то, что тот говорил. Когда они спрыгнули на землю — оба тяжело дышащие, но целые — Хёнджин повернулся к Феликсу и увидел его улыбку. Робкую, испуганную, но такую счастливую. — Мы сделали это — прошептал Феликс. — Мы только начали — ответил Хёнджин, беря его за руку. — Бежим. И они побежали. Феликс не знал, куда они бегут. Он просто держался за руку Хёнджина — горячую, надёжную — и старался не отставать. Ноги скользили по мокрой листве, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, но он не останавливался. Они завернули за угол, потом ещё за один, и оказались у круглосуточного магазина. Хёнджин остановился, вытащил телефон и начал что-то быстро печатать. — Такси — объяснил он, не отрывая глаз от экрана. — Сейчас приедет. Феликс кивнул. Он стоял рядом, прижавшись к Хёнджину плечом, и чувствовал, как холодный ночной ветер пробирается под тонкую пижаму. Он забыл надеть куртку. И обувь — на ногах были только домашние тапочки. Но он не жаловался. Потому что Хёнджин был рядом. Потому что он был свободен. Потому что они сбежали. Хёнджин заметил, как Феликс дрожит. Снял свою куртку и накинул ему на плечи. — Не простудись — сказал он, прижимая Феликса к себе. — А ты? — тихо спросил Феликс, уткнувшись носом в его грудь. — А я привыкший. Феликс хотел возразить, но Хёнджин прижал его крепче, поцеловал в макушку — и все слова застряли в горле. Они стояли так, обнявшись, посреди тёмной улицы, пока не подъехала машина. Хёнджин открыл заднюю дверь, помог Феликсу забраться внутрь, и сел рядом. В салоне было тепло, пахло кожей и чем-то сладким — освежителем, наверное. Феликс прислонился к Хёнджину, положил голову ему на плечо и закрыл глаза. — Куда едем? — спросил водитель, не оборачиваясь. Хёнджин назвал адрес. Феликс не слушал. Ему было всё равно. Лишь бы с Хёнджином. Он почти заснул — сон наваливался тяжёлыми веками, убаюкиваемый теплом и тихим гулом мотора. Чувствовал, как Хёнджин гладит его по волосам, как целует в макушку, как шепчет что-то тихое, успокаивающее. — Спи, ангелок — донёсся до него голос. — Я рядом. Феликс улыбнулся во сне и провалился в темноту. Он очнулся от того, что Хёнджин тряс его за плечо. — Приехали — тихо сказал тот. — Просыпайся. Феликс открыл глаза и увидел высотное здание. Дорогое. Элитное. С широкими стеклянными дверями и консьержем на входе. — Ты здесь живёшь? — спросил Феликс, протирая глаза. — Здесь — Хёнджин помог ему выйти из машины, расплатился с водителем и взял Феликса за руку. — Пойдём. Они прошли мимо консьержа — тот кивнул Хёнджину и даже не спросил, кто этот странный парень в пижаме и тапочках. Лифт поднял их на последний этаж. Дверь открылась с тихим щелчком — Хёнджин приложил палец к сенсору, и они вошли внутрь. Феликс замер на пороге. Квартира была огромной. Не просто большой — огромной. Высокие потолки, панорамные окна, через которые открывался вид на ночной город. Дорогая мебель — кожаные диваны, стеклянные столы, какие-то дизайнерские светильники. Полы — тёплые, деревянные. На стенах — картины, которые, наверное, стоили больше, чем весь дом Феликса. — Ты… ты живёшь здесь один? — спросил Феликс, не веря своим глазам. — Родители постоянно на работе — пожал плечами Хёнджин, снимая кроссовки. — Так что да, практически один. Феликс стоял посреди гостиной, чувствуя себя крошечным и чужим. Он в своей пижаме в цветочек, в тапочках, с растрёпанными волосами — посреди этой роскоши, которая кричала о деньгах, о власти, о чём-то, к чему он не принадлежал. — Иди в душ — сказал Хёнджин, вырывая его из раздумий. — Я пока приготовлю что-нибудь поесть. Ты же ничего не ел весь день? — Откуда ты знаешь? — удивился Феликс. — Ты бледный, как привидение, и дрожишь — Хёнджин усмехнулся. — Иди. Полотенца в шкафу. Можешь взять мою одежду — она на полке. Феликс кивнул и побрёл в ванную, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. Вода была тёплой. Феликс стоял под душем и чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как смывается страх последних двух дней, как слёзы смешиваются с водой. Он плакал тихо, чтобы Хёнджин не слышал. От облегчения. От того, что он здесь. Что он в безопасности. Что его Хёнджин — спас его. Он вытерся пушистым полотенцем, нашёл на полке чёрную кофту — мягкую, большую, пахнущую Хёнджином — и натянул её. Она доходила ему почти до колен, рукава свисали ниже пальцев. Феликс посмотрел на себя в зеркало — маленький, растрёпанный, в чужой одежде — и впервые за долгое время улыбнулся. Он вышел из ванной и пошёл на запах еды. Хёнджин стоял на кухне у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Он успел переодеться в домашние штаны и свободную футболку, и выглядел таким… обычным. Домашним. Не тем опасным парнем из школы, а просто Хёнджином. Его Хёнджином. — Вкусно пахнет — тихо сказал Феликс, входя на кухню. Хёнджин обернулся. И замер. Феликс стоял в дверях — в его чёрной футболке, которая висела на нём мешком, а шорты были ниже колен с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с огромными карими глазами, которые смотрели на него с такой доверчивостью, с такой любовью, что у Хёнджина перехватило дыхание. Он был крошечным. Домашним. Таким… своим. — Ангелок — прошептал Хёнджин, и голос его сел. — Ты… ты что со мной делаешь? Феликс моргнул, не понимая. — Что? Хёнджин не ответил. Он выключил плиту, отставил кастрюлю и медленно пошёл к Феликсу. Тот стоял на месте, глядя на него расширенными глазами — испуганно, но не отступая. Хёнджин подошёл вплотную, взял его за талию, прижал к стене. Феликс ахнул — и в следующую секунду губы Хёнджина накрыли его рот. Это был не нежный поцелуй. Не осторожный. Не тот, которым целуют на прощание. Хёнджин целовал его жадно, голодно, будто хотел проглотить. Будто боялся, что Феликс растает, окажется сном. Его язык скользнул в рот Феликса, требуя, завоевывая, подчиняя. Феликс удивился — но только на секунду. А потом его руки сами обвили шею Хёнджина, пальцы запутались в его волосах, и он ответил. Неумело, сбивчиво, но так отчаянно, будто это был последний поцелуй в его жизни. Руки Хёнджина скользили по его телу — по талии, по спине, по шее. Горячие ладони прожигали кожу даже через толстую ткань кофты. Он чувствовал, как Феликс дрожит — не от страха, от желания, от того, что происходило между ними. Хёнджин углубил поцелуй, прижимая Феликса к стене, чувствуя, как тот выгибается навстречу, как его пальцы вцепляются в его плечи, как он стонет ему в губы — тихо, растерянно, но так сладко. Руки Хёнджина скользнули под кофту. Ладони коснулись голой кожи — горячей, мягкой, такой нежной, что у Хёнджина помутилось в голове. — Хёнджин… — выдохнул Феликс, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. Хёнджин спустился ниже — по скуле, по челюсти, по шее. Целовал, покусывал, втягивал кожу, оставляя следы. Феликс стонал — громче, чем следовало, но не мог сдержаться. Его пальцы вцепились в волосы Хёнджина, притягивая ближе, не позволяя отстраниться. — Не останавливайся — прошептал он, и голос его был хриплым, чужим. — Пожалуйста… Хёнджин замер. Он стоял, тяжело дыша, лбом уткнувшись в плечо Феликса, и пытался собрать мысли в кучу. Ладони всё ещё были под кофтой — на голой талии, на спине, чувствовали, как бьётся сердце Феликса, как он дрожит, как он ждёт. «Ещё немного — и я не смогу остановиться» — подумал Хёнджин. Он отстранился. С трудом. С огромным усилием. Отпустил Феликса, сделал шаг назад. — Хёнджин? — Феликс смотрел на него мутными глазами, губы его припухли и блестели, щёки пылали. — Почему ты… Он потянулся за поцелуем — сам, впервые так открыто, так смело. Но Хёнджин мягко остановил его, прижав палец к его губам. — Тише, ангелок — прошептал он, и голос его дрожал. — Тише. Он всё ещё держал одну руку под кофтой — на талии Феликса, на его горячей коже. И не убирал. Не мог. — Что же ты со мной творишь — сказал Хёнджин, глядя в эти огромные глаза. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Как я схожу с ума. Феликс смотрел на него, не отводя взгляда. — Я тоже хочу тебя — прошептал он. — Я не боюсь. — А я боюсь — Хёнджин провёл большим пальцем по его скуле. — Боюсь сделать больно. Боюсь, что ты пожалеешь. Боюсь, что это слишком быстро. — Хёнджин… — Ещё рано — сказал Хёнджин, и в его голосе было сожаление — и твёрдость. — Ты ещё не готов. И я… я хочу, чтобы первый раз был правильным. Не на кухне, в спешке, когда мы оба на нервах. А когда ты будешь спокоен. Когда ты будешь знать, что это навсегда. Феликс смотрел на него долгим взглядом. В его глазах боролись разочарование — и понимание. — Ты прав, — наконец сказал он тихо. — Прости. Я… — Не извиняйся — Хёнджин поцеловал его в лоб. — Никогда не извиняйся за то, что хочешь меня. Он убрал руку из-под футболки — медленно, нехотя — и взял Феликса за руку. — Хватит с тебя на сегодня — сказал он. — Пойдём кушать. А потом спать. Завтра будет новый день. Феликс кивнул. Он всё ещё был красным, всё ещё тяжело дышал, всё ещё хотел — но понимал, что Хёнджин прав. Они не должны спешить. Они сели за стол. Хёнджин налил суп в тарелки, положил хлеб, поставил стаканы с соком. Феликс ел молча, чувствуя, как тёплая еда возвращает ему силы. — Спасибо — тихо сказал он, когда они закончили. — За что? — спросил Хёнджин. — За всё — Феликс посмотрел на него. — За то, что пришёл. За то, что спас. За то, что не дал мне пропасть. За то, что… что остановился. Хёнджин усмехнулся — мягко, по-доброму. — Это было непросто — признался он. Феликс покраснел и опустил глаза. — Я знаю. Он поднялся, подошёл к Хёнджину, сел к нему на колени и обнял за шею. Уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. — Ты пахнешь домом — прошептал он. — Это моя футболка — тихо ответил Хёнджин, обнимая его. — Нет. Это ты. Они сидели так долго — обнявшись, в тихой кухне, среди дорогой мебели и панорамных окон. И Феликс чувствовал себя в безопасности. Потом Хёнджин отнёс его на руках в спальню — Феликс был лёгким, как перышко — уложил на кровать, укрыл одеялом. — Спи, ангелок — сказал он, садясь рядом. — А ты? — спросил Феликс, цепляясь за его руку. — Я здесь. Рядом. Никуда не уйду. Феликс сжал его пальцы — и закрыл глаза. — Я люблю тебя — прошептал он, засыпая. — Я люблю тебя — ответил Хёнджин, гладя его по волосам.