Запретный поцелуй

Мама Хёнджина, Хван Соён, вернулась домой почти за полночь. Рабочий день затянулся — переговоры, документы, бесконечные звонки. Она устала, мечтала только о том, чтобы принять душ и упасть в кровать. Но сначала — заглянуть к сыну. Убедиться, что он дома. Что всё в порядке. Она тихо разулась в прихожей, прошла по тёмному коридору, стараясь не шуметь. В квартире было тихо — только холодильник гудел на кухне да где-то за окном шумел ночной город. Комната Хёнджина была в конце коридора. Соён подошла к двери, подняла руку, чтобы постучать — и замерла. Дверь была приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивался мягкий свет — ночник, наверное. Соён хотела уже закрыть дверь — мало ли, сын спит, нечего его будить — но что-то заставило её заглянуть внутрь. Она чуть приоткрыла дверь — и замерла. Хёнджин сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к тумбочке. Он был в домашней футболке, растрёпанный, без привычной маски цинизма и усталости. И он… улыбался. Соён не помнила, когда в последний раз видела сына таким. Не напряжённым, не отстранённым, не колючим. А мягким. Тёплым. Настоящим. Он смотрел на кого-то, кто лежал на его кровати — свернувшись калачиком, укрытый одеялом. Соён видела только золотистые волосы, разметавшиеся по подушке, и маленькую руку, которая свешивалась с края кровати. Хёнджин гладил этого кого-то по голове — медленно, нежно, будто боясь разбудить. И шептал что-то — так тихо, что Соён не могла разобрать слов. Но она видела его лицо. Видела, с какой любовью он смотрит на спящего. У неё защипало в глазах. Она хотела тихо отойти, прикрыть дверь, сделать вид, что ничего не видела. Но Хёнджин поднял голову — и заметил её. На секунду он напрягся — испуганный, как мальчишка, которого застали за чем-то запретным. Но потом узнал маму. И приложил палец к губам. Тише. Не разбуди. Соён кивнула. Она стояла в дверях, смотрела, как сын наклоняется к спящему, целует его в золотистые волосы, шепчет что-то совсем тихо — и у неё сжималось сердце от этой нежности. Потом Хёнджин осторожно поднялся, поправил одеяло, укутывая спящего, и вышел за дверь, притворив её за собой. — Мам — сказал он тихо — нам нужно поговорить. --- Они сели на кухне. Соён включила чайник — машинально, привычно — и достала две кружки. Хёнджин молчал, глядя в стол. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на скуле желтел синяк, губа была разбита. — Что с твоим лицом? — спросила Соён, впервые разглядев его при свете. — Потом — отмахнулся Хёнджин. — Сначала… мам, мне нужно тебе кое-что рассказать. Она села напротив, положила руки на стол. Смотрела на сына — на его напряжённые плечи, на сжатые кулаки, на этот взгляд, в котором смешались страх и решимость. — Я слушаю — тихо сказала она. Хёнджин выдохнул — глубоко, как перед прыжком в воду. — Тот, кто в моей комнате — начал он, — его зовут Ли Ёнбок. Феликс. Он… он мой истинный. Соён не изменилась в лице. Только сцепила пальцы на кружке. — Я встретил его две недели назад — продолжал Хёнджин. — Случайно. Мы столкнулись на лестнице. Я сразу понял. Не знаю как, но понял. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Его родители… они из религиозной семьи. Очень религиозной. Для них истинные одного пола — это грех. Они узнали про нас. Заперли его в комнате. Забрали телефон. А сегодня сказали, что отправляют в монастырь. Чтобы он молился о прощении. — О господи — выдохнула Соён, прикрывая рот рукой. — Я не мог его бросить — голос Хёнджина дрогнул. — Я пришёл к нему ночью. Через окно. И мы… мы сбежали. — Сбежали? — переспросила Соён, не веря своим ушам. — Сбежали — твёрдо сказал Хёнджин. — Он ничего не взял с собой — ни вещей, ни денег, ни телефона. Просто доверился мне. Я привёз его сюда. Соён молчала. В голове не укладывалось — её сын, всегда такой спокойный, такой рассудительный, украл человека. Привёз его домой. Спрятал у себя. — Хёнджин — тихо сказала она, — ты понимаешь, что это… что его родители будут искать? — Понимаю — Хёнджин поднял на неё глаза. — Но я не могу его отпустить. Если они отправят его в монастырь, я больше никогда его не увижу. А я… я не переживу этого. Потому что он — моя жизнь. Я не знал этого раньше. Что я никогда никого не встречу. Что мне всё равно. А теперь… мам, я не могу дышать без него. Он замолчал, сглатывая комок в горле. — Я не знаю, что будет дальше — сказал он тихо. — Я не знаю, как нам быть. Не знаю, куда идти. Не знаю, как защитить его от родителей. Но я знаю одно: я не отпущу его. Даже если это будет стоить мне всего. Соён смотрела на сына — на его разбитое лицо, на тени под глазами, на этот взгляд, в котором горела решимость. И узнавала его. Такой же взгляд был у неё двадцать лет назад, когда она сказала родителям, что выходит замуж за человека, которого они не одобряли. — Боже — прошептала она — ты так на меня похож. Она поднялась из-за стола, обошла его и остановилась рядом с Хёнджином. А потом просто обняла. Крепко, по-матерински, прижимая его голову к своей груди. — Мам… — прошептал Хёнджин, и голос его сорвался. — Тише — сказала Соён, гладя его по волосам. — Тише, мой мальчик. Хёнджин не плакал. Он давно разучился плакать — ещё в детстве, когда отец сказал, что мужчины не плачут. Но сейчас, в маминых объятиях, чувствуя её тепло, её принятие, он почувствовал, как что-то прорывается внутри. — Мама, я люблю его — прошептал он в её плечо. — Я так сильно его люблю, что мне страшно. — Знаю — тихо ответила Соён. — Я видела. По тому, как ты на него смотрел. — Он такой… нежный. Хрупкий. Маленький. Его отец ударил его — голос Хёнджина задрожал от злости. — Ударил своего сына за то, что он любит. За то, что он счастлив. Как можно? — Есть люди, которые боятся того, чего не понимают — сказала Соён. — Это не оправдание, но это объяснение. — Он не заслужил этого — Хёнджин отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони. — Он самый светлый человек, которого я знаю. Он молится перед сном. Он краснеет, когда я его целую. Он верит в добро. А они… они хотят запереть его в монастыре, чтобы он «очистился». От чего? От любви? — Тш-ш-ш — Соён снова прижала его к себе. — Мы что-нибудь придумаем. — Он не может вернуться туда — твёрдо сказал Хёнджин. — Я не позволю. — Я и не прошу — Соён погладила его по спине. — Пусть остаётся здесь. Сколько понадобится. Хёнджин поднял на неё глаза — красные, влажные, полные благодарности. — Ты не злишься? — спросил он. — Я привёл человека без спроса. Я украл его, по сути. Его родители могут прийти сюда. Могут устроить скандал. Могут… — Хёнджин — перебила Соён мягко. — Ты мой сын. Я люблю тебя. И если ты любишь этого мальчика — значит, он часть тебя. А значит, и часть меня. Мы справимся. Вместе. Хёнджин смотрел на неё и не верил своим ушам. Он ожидал всего — крика, скандала, требования немедленно вернуть Феликса родителям. Но не этого. Не такого спокойного, тёплого принятия. — Спасибо — прошептал он. — Мам, спасибо. — Не за что — она поцеловала его в макушку. — А теперь иди спать. Ты выглядишь так, будто не ложился двое суток. — Я не могу — Хёнджин покачал головой. — Он один в незнакомом месте. Если проснётся и не увидит меня — испугается. Соён улыбнулась — грустно и нежно. — Так ложись рядом с ним. Ты правда сильно его любишь, да? — Сильнее, чем что-либо в этой жизни — ответил Хёнджин. — Тогда иди к нему — Соён подтолкнула его к выходу с кухни. — А завтра поговорим. Хёнджин кивнул. Встал, сделал шаг к двери — и остановился. — Мам — сказал он, не оборачиваясь. — Ты самая лучшая. — Я знаю — тихо ответила Соён. — Спокойной ночи, сынок. Хёнджин ушёл в комнату — тихо, стараясь не шуметь. Соён сидела на кухне одна, сжимая остывшую кружку, и смотрела в окно на ночной город. — Помоги им, Господи — прошептала она. — Если ты есть — помоги. В доме было тихо. Только где-то в комнате сына её мальчик — её большой, уже взрослый мальчик — обнимал во сне другого мальчика, с золотистыми волосами и разбитым сердцем. И Соён знала: она сделает всё, чтобы защитить их обоих. Вот следующая глава — утро, полное нежности, и знакомство с мамой Хёнджина. Тёплая, немного смешная и очень домашняя. --- Феликс открыл глаза и не понял, где он. Потолок был чужим — высоким, белым. Шторы — тяжёлыми, цвета слоновой кости, сквозь которые пробивался мягкий утренний свет. Постель — огромной, с простынями, пахнущими лавандой и чем-то ещё... знакомым. И тут он почувствовал тепло. Кто-то обнимал его. Крепко, надёжно, одной рукой прижимая к себе, другой — запутавшись в его волосах. Феликс медленно повернул голову — и увидел его. Хёнджин спал. Лицо его было безмятежным — никакой привычной ухмылки, никакой дерзости в уголках губ. Ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледных щеках, дыхание было ровным и глубоким. Синяки и ссадины на лице уже начали заживать, но всё ещё напоминали о вчерашнем. Феликс смотрел на него и не мог надышаться. Воспоминания нахлынули — вчерашний побег, такси, огромная квартира, поцелуй на кухне, от которого у него до сих пор горели губы. И то, как Хёнджин остановился. Как сказал «ещё рано». Как уложил его в свою постель, а сам сел рядом на пол и гладил по волосам, пока Феликс не уснул. Страх — он был где-то далеко, на задворках сознания. Родители, монастырь, запертая комната — всё это казалось сном. Страшным, но уже закончившимся. Феликс был здесь. В безопасности. В объятиях человека, которого любил. Он улыбнулся — робко, счастливо — и осторожно поднял руку. Кончиками пальцев коснулся щеки Хёнджина — там, где синяк уже желтел по краям. Провёл по скуле, по линии челюсти, по губам — чуть приоткрытым, тёплым. Хёнджин не проснулся. Тогда Феликс осмелел. Он провёл пальцами по его волосам — мягким, чуть влажным после сна — и почувствовал, как внутри разливается тепло. Он никогда не думал, что утро может быть таким. Никогда не думал, что можно просто лежать рядом с кем-то и чувствовать себя… целым. Феликс наклонился ближе. Замер на секунду, глядя в лицо спящего Хёнджина. Сердце колотилось где-то в горле, но он не боялся. Не сейчас. Он легонько коснулся губами его губ — так тихо, так осторожно, будто целовал хрусталь. Просто прижался и замер, чувствуя знакомый вкус мяты и чего-то ещё, своего, родного. Он уже хотел отстраниться — но не успел. Сильные руки обхватили его за талию — и в следующую секунду Феликс оказался на спине, прижатый к постели. Хёнджин навис над ним, сонный, растрёпанный, с ухмылкой, которая медленно расползалась на его лице. — Что ты творишь, ангел? — прошептал он, и голос его был низким, хриплым со сна. Феликс открыл рот, чтобы оправдаться — но Хёнджин не дал. Он поцеловал его — жадно, требовательно, с той ленивой уверенностью, от которой у Феликса подкашивались колени даже лёжа. Руки Хёнджина скользнули под кофту и коснулись голого живота. Феликс ахнул прямо в поцелуй. Кожа горела под чужими ладонями, по телу прошла дрожь — от макушки до пят — и он выгнулся навстречу, не в силах контролировать себя. — Хёнджин… — выдохнул он в губы. — М-м-м? — Хёнджин отстранился на миллиметр, продолжая водить пальцами по его животу. — Еще… только утро… — Знаю — усмехнулся Хёнджин. — Самое лучшее утро в моей жизни. Он снова поцеловал его — медленнее, глубже, заставляя забыть обо всём на свете. Феликс обвил руками его шею, притягивая ближе, и почувствовал, как Хёнджин улыбается в поцелуй. И тут раздался стук в дверь. — Мальчики, спускайтесь завтракать! — мелодичный женский голос прозвучал из-за двери. Феликс вскрикнул — точнее, пискнул, как испуганный котёнок — и вжался в подушку, глядя на Хёнджина расширенными глазами. — Это моя мама, ангелочек — усмехнулся Хёнджин, не двигаясь с места. — Мама?! — Феликс задохнулся. — Твоя мама дома?! — Она здесь живёт — невозмутимо ответил Хёнджин. — Но… но я… она… она видела меня?! — Вчера видела — Хёнджин поцеловал его в кончик носа. — Мы с ней поговорили. Всё хорошо. — Хорошо?! — Феликс не верил своим ушам. — Ты рассказал ей?! Про нас?! Про… про побег?! — Всё — кивнул Хёнджин. — Она не против. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Он выглядел так забавно — растрёпанный, красный, с огромными глазами — что Хёнджин не выдержал и рассмеялся. — Ты… ты смеёшься?! — возмутился Феликс. — Я тут паникую, а ты… — Ты слишком милый, когда паникуешь — Хёнджин чмокнул его в губы. — Не могу удержаться. — Идём, мам! — крикнул Хёнджин, не отрывая взгляда от Феликса. — Хорошо! — снова раздалось из-за двери. — Жду вас на кухне! — Идём?! — Феликс попытался выскользнуть из-под него. — Я не могу идти! Я в твоей кофте! У меня волосы торчат! Я… Хёнджин накрыл его рот ладонью. — Ты прекрасен — сказал он серьёзно. — Даже с торчащими волосами. Особенно в моей кофте. Феликс замер. Смотрел в эти тёмные глаза — сонные, тёплые, полные такой любви, что у него перехватывало дыхание. — Ты… ты правда рассказал ей? — тихо спросил он, когда Хёнджин убрал руку. — Правда — Хёнджин перекатился на бок, притягивая Феликса к себе и утыкаясь носом в его макушку. — Она сказала, что мы можем оставаться здесь сколько нужно. Что поможет нам. Феликс прижался к его груди, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не грустные — счастливые. От облегчения. От того, что есть кто-то взрослый, кто их принимает. Кто не осуждает. — Твоя мама… она ангел — прошептал Феликс. — Нет — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Ангел — это ты. Она просто хорошая мама. Они лежали так несколько минут — обнявшись, в тишине утра, пока за окном просыпался город. Феликс чувствовал, как бьётся сердце Хёнджина — ровно, спокойно — и постепенно успокаивался сам. — Нам правда нужно идти — наконец сказал Хёнджин. — Её завтрак — это святое. Если мы не спустимся, она придёт сюда с подносом. — Тогда идём — выдохнул Феликс. Хёнджин поднялся, протянул ему руку. Феликс вложил свою ладонь в его — и позволил поднять себя. — Я люблю тебя — сказал Хёнджин, глядя ему в глаза. — Я люблю тебя — ответил Феликс. И они пошли завтракать — держась за руки, сплетённые пальцы, два мальчика, которые нашли друг друга вопреки всему. Феликс шёл за Хёнджином по длинному коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что он не хотел идти, а потому, что страх сковал ноги. Мама Хёнджина. Она знает. Она видела меня спящим. Она знает, что мы сбежали. Что я — грех. Феликс сжал руку Хёнджина сильнее, будто ища опору. — Дыши — тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь. — Всё будет хорошо. — Откуда ты знаешь? — прошептал Феликс. — Потому что она моя мама — ответил Хёнджин. — И она любит меня. А значит, полюбит и тебя. Они вошли на кухню. Женщина стояла у плиты, повернувшись к ним спиной. Она была высокой, стройной, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. На ней был мягкий домашний свитер, и от неё пахло выпечкой и чем-то цветочным. — А вот и мои мальчики — сказала она, оборачиваясь. Феликс увидел её лицо — красивое, с тёплыми глазами, которые смотрели на него без осуждения, без страха, без брезгливости. Только с любопытством — и с какой-то мягкой, материнской нежностью. Хёнджин был похож на неё. Те же скулы, тот же разрез глаз. Но в ней не было его колючести — только тепло. — Мам — Хёнджин подошёл к ней, и она потрепала его по голове — как маленького, как ребёнка. — Сынок — сказала она, — ты выглядишь ужасно. Не спал? — Спал — Хёнджин поморщился, но от головы маму не отодвинул. — Мам, прекрати. — Никогда не прекращу — усмехнулась она. — Ты для меня всегда будешь ребёнком. Феликс смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри отпускает. Хёнджин, такой сильный, такой дерзкий, позволял маме тискать себя — и даже не сопротивлялся. Это было так по-домашнему, так тепло, что Феликс невольно улыбнулся. — Ты ещё и улыбаешься — заметил Хёнджин, глядя на него. — Предатель. — Ты смешной — тихо сказал Феликс. — Я? Смешной? — Хёнджин притворно нахмурился. — Я опасный и загадочный. — Ты мой засоня, который час назад пускал слюни в подушку — парировал Феликс, и сам удивился своей смелости. Хёнджин открыл рот, чтобы ответить, но мама перебила его: — Оставь ребёнка в покое. Он прав — ты смешной. Она повернулась к Феликсу. И он замер. Она смотрела на него — долго, внимательно, но не пугающе. Феликс стоял не дыша, чувствуя, как щёки заливаются краской. Он был в чёрной кофте Хёнджина — слишком большой, до колен, — с растрёпанными волосами, с огромными испуганными глазами. — Какой хорошенький — тихо сказала она, и в её голосе не было насмешки. Только восхищение. Она коснулась его щеки — кончиками пальцев, осторожно, будто боялась разбить. — Бедный мальчик — прошептала она, разглядывая ссадину на щеке оставленный отцом. — Тебе больно? Феликс сглотнул. Говорить не получалось — комок стоял в горле. — Уже нет — наконец выдавил он. — Садитесь завтракать — сказала она, убирая руку. — Блины стынут. Завтрак был тёплым и почти обычным — если не считать того, что Феликс сидел на кухне у мамы своего парня, в его одежде, после побега из собственного дома. Блины были тонкими, ажурными, с вареньем и сметаной. Кофе — ароматным, с молоком. Хёнджин сидел напротив, пил свой чёрный и смотрел на Феликса с такой нежностью, что тот краснел и отводил взгляд. — Ешь больше — сказала мама Хёнджина, подкладывая ему ещё один блин. — Ты слишком худой. — Спасибо — прошептал Феликс, чувствуя, как глаза защипало. — Вы очень добрая. — Ну что ты — усмехнулась она. — Просто вижу, что мой сын счастлив. А это большая редкость. — Мам — Хёнджин закатил глаза. — Что «мам»? Правду говорю. Феликс улыбнулся — робко, но искренне — и уткнулся в тарелку. Они ели молча, но молчание было не тяжёлым. Оно было домашним. Уютным. Таким, каким Феликс всегда мечтал видеть свои семейные завтраки. После еды мама Хёнджина убрала посуду и повела их в гостиную. — Идите на диван — сказала она. — Мне кажется, нам нужно поговорить. --- Они устроились на огромном кожаном диване — Хёнджин откинулся на спинку, притянув Феликса к себе, так что тот оказался у него под боком, прижатый к его груди. Мама села в кресло напротив, поджав под себя ноги. — Хёнджин рассказал мне вчера — начала она. — Про вас. Про твоих родителей. Про побег. Феликс напрягся, но Хёнджин погладил его по плечу, успокаивая. — Я не злюсь — мягко сказала она. — И не осуждаю. Я хочу помочь. — Спасибо — тихо сказал Феликс. — Но есть кое-что ещё — Хёнджин посмотрел на маму. — Мам, вчера… когда я пришёл к Феликсу, случилось кое-что странное. — Странное? — переспросила она, наклоняя голову. — Его глаза — Хёнджин говорил медленно, подбирая слова. — Он разозлился — на отца из-за того что тот натравил на меня людей. И в какой-то момент его глаза… стали золотистыми. Буквально на секунду. Но я видел. Феликс опустил взгляд. Он помнил это — странное чувство, когда внутри всё вскипело, когда он почувствовал себя сильнее, чем когда-либо. — Я думал, мне показалось — прошептал он. — Но нет… они правда изменились. Мама Хёнджина вздохнула — глубоко, тяжело, будто собиралась с мыслями. — Я знаю, что это — тихо сказала она. — И мне придётся рассказать вам одну историю. Она откинулась в кресле, глядя куда-то сквозь них, в прошлое, которое они не знали. — Давно — начала она — очень давно, люди были другими. Не такими, как сейчас. Они могли менять облик — превращаться в волков. Они были сильнее, быстрее, их чувства были острее. — Волков? — переспросил Феликс, не веря своим ушам. — Оборотней, если хочешь — кивнула она. — Но они не были монстрами из страшилок. Они были просто… людьми с двумя сущностями. Человеческой и звериной. Хёнджин слушал молча, не перебивая. Он знал, что мама не стала бы рассказывать сказки просто так. — В те времена связь между истинными была невероятно сильной — продолжала она. — Они могли чувствовать друг друга на расстоянии. Слышать мысли. Чувствовать боль. Они были двумя половинками одного целого. — Как мы? — тихо спросил Феликс. — Да — она посмотрела на него с тёплой грустью. — Как вы. — Но при чём здесь волки? — спросил Хёнджин. — В те времена не было «парней» и «девушек» в нашем понимании — сказала мама. — Были альфы и омеги. Альфы — сильные, защитники. Омеги — нежные, хранители домашнего очага. Истинные пары всегда состояли из альфы и омеги — независимо от их человеческого пола. Феликс покраснел, поняв, куда она клонит. — Омеги могли… — мама запнулась, подбирая слова. — Могли рожать детей. Неважно, были они мужчинами или женщинами по человеческим меркам. Их истинная сущность была сильнее. — Ты хочешь сказать — Хёнджин посмотрел на Феликса, потом на маму — что мы… что Феликс может… — Я ничего не хочу сказать — перебила она мягко. — Это всё легенды. Прошлое. Сейчас люди изменились. Та сущность, которая была у наших предков, почти исчезла. Но иногда — в моменты крайней опасности, когда истинной паре угрожает смертельная угроза — внутреннее «я» просыпается. Защищает свою пару. — Золотистые глаза — прошептал Феликс. — Да — кивнула она. — Это знак. Знак того, что связь между вами настоящая. Древняя. Та, которая была у первых истинных пар. Она помолчала, давая им время переварить услышанное. — Поэтому ты так быстро привык к Хёнджину — сказала она, глядя на Феликса. — Поэтому ты безоговорочно доверяешь ему, хотя знаешь его всего две недели. Поэтому ваши отношения развиваются с такой скоростью. Это не случайность. Это ваша природа. — И поэтому я не мог перестать о нём думать — тихо сказал Хёнджин, сжимая плечо Феликса. — С первой же секунды. С первого поцелуя. — Да — мама улыбнулась. — Ваши души узнали друг друга раньше, чем разум. — А что ещё? — спросил Феликс, чувствуя, как внутри разгорается любопытство. — Что ещё вы знаете? Она вздохнула. — Говорят, что у истинных пар есть знак — узор на теле, одинаковый у двоих. Его можно увидеть только в моменты сильных эмоций или в полнолуние. Говорят, что они могут чувствовать мысли друг друга на расстоянии. Говорят, что они не могут жить друг без друга — если один умирает, второй долго не протянет. В комнате повисла тишина. — Но это всё легенды — мягко сказала мама. — Сказки, которые передавались из поколения в поколение. Никто не знает, что из этого правда, а что — вымысел. — А золотистые глаза? — спросил Хёнджин. — Это тоже легенда? — Это я видела своими глазами — тихо ответила мама. — У моей бабушки. Когда дедушке угрожала опасность, её глаза становились янтарными. Как у волчицы. Феликс и Хёнджин переглянулись. — Значит, это правда — прошептал Феликс. — Всё это правда. — Частично — мама пожала плечами. — Остальное — только слухи. Ходят истории, что где-то до сих пор живут прямые потомки тех самых оборотней. Что они скрываются среди людей, маскируются, но сохранили свою сущность. Но это уже из области фантастики. — А если это не фантастика? — спросил Хёнджин. — Если мы — потомки? Мама посмотрела на него долгим взглядом. — Тогда вам придётся узнать об этом самим — сказала она. — Я не могу дать вам ответов, которых у меня нет. Они сидели в тишине — трое на мягком диване и кресле, под шёпот утра за окном. Феликс прижимался к Хёнджину, чувствуя, как бьётся его сердце, и думал о том, что они — не просто случайность. Не просто ошибка. Не просто грех. Они — часть древней истории. Часть чего-то большего, чем они сами. — Спасибо — тихо сказал Феликс, глядя на маму Хёнджина. — Что рассказали. Она улыбнулась — грустно и тепло. — Берегите друг друга — сказала она. — Что бы ни случилось. Вы — единственное, что по-настоящему важно. Хёнджин поцеловал Феликса в макушку. Феликс закрыл глаза. И в этой тишине, под защитой чужого дома и чужой мамы, он почувствовал, что они справятся. Вместе. Что бы ни ждало их впереди.