Запретный поцелуй

Утро в доме Ли Чонсуна началось с крика. Мама Феликса, Кёнми, поднялась раньше обычного. Она хотела отнести сыну завтрак — может быть, сегодня он будет разговаривать, может быть, сегодня он хотя бы посмотрит на неё, может быть, сегодня она сможет объяснить ему, что всё это — ради его же блага. Она подошла к двери его комнаты, постучала. — Ёнбок? Сынок, я принесла тебе поесть. Тишина. — Ёнбок? Она постучала сильнее. Потом позвала мужа. — Чонсун! Ключ! Где ключ от комнаты Ёнбока? Отец пришёл хмурый, невыспавшийся. Вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась. Кровать была пуста. Окно — распахнуто. Занавески колыхались от утреннего ветра. На подоконнике — следы от кроссовок. — Ёнбок! — закричала Кёнми, бросаясь к окну. — Ёнбок, где ты?! Она выглянула на улицу — пустой двор, кусты, асфальт. Никого. — Он сбежал — голос отца был ледяным. — Этот… этот Хёнджин забрал его. — Откуда ты знаешь? — Кёнми обернулась, глаза её были полны слёз. — А кто ещё? — Чонсун сжал кулаки. — Этот грязный мальчишка, который совратил нашего сына. Он пришёл ночью. Забрал его. Увёл. — Но… но как? Зачем? Куда? — Я не знаю, куда! — рявкнул отец, и Кёнми вздрогнула. — Но я найду его. И когда найду… Он не договорил. Но Кёнми поняла. Она опустилась на колени у кровати сына, прижала к лицу его подушку — ещё хранившую запах Феликса, клубнику и вишню — и зарыдала. — Господи — шептала она, — за что? За что ты послал нам это испытание? За что забрал моего мальчика? Отец стоял у окна, смотрел на распахнутую створку, и внутри него клокотала злоба. Чёрная, тяжёлая, беспомощная. — Он пожалеет — прошептал он. — Оба пожалеют. Я сделаю так, что они запомнят этот день на всю жизнь. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Кёнми осталась одна — на полу, в комнате сына, с его запахом, с его вещами, с его исчезнувшим теплом. Весь день отец метался по дому как зверь в клетке. Он звонил друзьям — тем троим, что избили Хёнджина в переулке. Он требовал найти этого мальчишку, выяснить, где он живёт, кто его родители, как до него добраться. — Я ничего не знаю о нём! — кричал он в трубку. — Ни фамилии, ни адреса, ни родителей! Я знаю только имя — Хёнджин! И что он учится в одной школе с Ёнбоком! Друзья разводили руками. Школа — да, это зацепка. Но школа закрыта на выходные. Придётся ждать понедельника. — Ждать?! — орал отец. — Вы предлагаете мне ждать, пока мой сын шляется неизвестно где с этим… с этим извращенцем?! — Чонсун, успокойся — говорили они. — Найдём. В понедельник всё выясним. Чонсун бросил трубку на стол. Схватил вазу с цветами — подарок Кёнми на годовщину — и запустил в стену. Ваза разлетелась на сотни осколков. Кёнми вздрогнула на кухне, но не вышла. Она сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. — Они навлекут на нас грех — бормотал отец, расхаживая по гостиной. — Господь накажет нас за то, что мы не уберегли сына. Он будет проклинать нас. Весь род наш будет проклят. — Перестань — тихо сказала Кёнми. — Ты пугаешь меня. — Я пугаю?! — он обернулся к ней, глаза его горели безумным огнём. — А что, по-твоему, будет, когда в церкви узнают, что наш сын сбежал с парнем? Что он предался греху? Что мы не смогли его остановить? — Он не предался греху — голос Кёнми дрогнул. — Он просто… он запутался. — Он выбрал дьявола — отрезал отец. — И мы должны вытащить его из этого ада, пока не поздно. Он снова схватил телефон, начал кому-то звонить, кого-то просить, кого-то умолять. Но никто не мог помочь. Никто не знал Хёнджина. Никто не знал, где его искать. Кёнми смотрела на мужа — на его мечущуюся фигуру, на сжатые кулаки, на побелевшие костяшки — и понимала: он беспомощен. Так же беспомощен, как и она. Но если он сдался — она нет. --- Вечером, когда отец наконец обессилел и ушёл спать — или просто лежать, глядя в потолок — Кёнми тихо вышла из спальни. Прошла в комнату Феликса. Села на его кровать — всё ещё не заправленную, хранящую форму его тела. Она долго сидела в темноте, сжимая телефон в руке. Потом набрала номер. Гудки. Долгие, тяжёлые. — Алло? — голос был сухим, строгим, без приветствия. — Мама — выдохнула Кёнми. — Мама, это я. — Я поняла — голос бабушки Феликса, Хан Джиён, не потеплел. — Что случилось? Кёнми зажмурилась. Стыд обжигал горло, но она заставила себя говорить. — Ёнбок… он пропал. Молчание. Такое долгое, что Кёнми подумала — мать бросила трубку. — Объясняй — коротко сказала Джиён. И Кёнми рассказала. Всё. Как Феликс пришёл домой поздно. Как Чонсун ударил его. Как они заперли его в комнате. Как узнали, что его истинный — парень. Как решили отправить его в монастырь. Как сегодня утром обнаружили, что он сбежал — с этим мальчиком, Хёнджином. — И ты била его? — спросила Джиён, и голос её стал ледяным. — Я… я не била — Кёнми всхлипнула. — Это Чонсун… — Но ты позволила — перебила мать. — Ты стояла и смотрела, как твой муж бьёт твоего сына. За то, что он полюбил. За то, что он нашёл свою истинную пару. — Мама, это грех… — начала Кёнми. — Грех? — голос Джиён повысился — впервые за много лет. — Ты смеешь говорить мне о грехе? Ты, которая променяла своего ребёнка на дурацкие догмы и лицемерного мужа, который никогда не стоил твоего мизинца? — Мама… — Я всегда знала, что этот человек принесёт тебе несчастье — продолжала Джиён. — Но чтобы он поднял руку на моего внука — этого я не ожидала. И ты позволила. Ты, его мать. Ты предала его. Кёнми плакала, закрывая рот ладонью, чтобы муж не услышал. — Я хочу, чтобы ты нашла его — сказала Кёнми. — У тебя есть связи, ты знакома с нужными людьми, ты… — Я не буду помогать — отрезала бабушка. — Что? — Кёнми замерла. — Ты слышала. Я не буду помогать тебе. Ты и твой муж сделали свой выбор. Вы выгнали моего внука из дома, заперли его, ударили, хотели отправить в монастырь. А теперь хотите, чтобы я помогла вам вернуть его, чтобы вы продолжили его мучить? — Мы не мучим его! — закричала Кёнми. — Мы хотим спасти его! — От чего? От любви? — голос Джиён был полон горечи. — Дочь, ты меня разочаровала. Больше, чем когда-либо. Я не знаю, где ты потеряла себя — но я найду Ёнбока. Сама. И ты его больше не увидишь. — Мама, нет… — начала Кёнми, но в трубке уже звучали короткие гудки. Она уронила телефон на кровать и разрыдалась — тихо, чтобы никто не слышал. В комнате сына, где пахло клубникой и вишней. Где больше не было её мальчика. --- Хан Джиён сидела на веранде своего загородного дома и смотрела на закат. Телефон лежал на столике рядом — разговор с дочерью всё ещё жёг пальцы. Она не плакала. Джиён не плакала много лет. Слёзы были для слабых, а она никогда не была слабой. Но внутри, где-то глубоко, ныло. Ёнбок. Её внук. Её тихий, светлый мальчик, который всегда улыбался, когда она приезжала. Который читал ей стихи наизусть. Который пах клубникой и вишней. И эти двое — её дочь и её муж — посмели поднять на него руку. Джиён сжала подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — Найду — прошептала она в темнеющее небо. — Я найду тебя, Ёнбок. И никто — слышишь, никто больше не сделает тебе больно. Она поднялась, прошла в дом. Села за рабочий стол, включила компьютер. Пальцы забегали по клавиатуре — быстрые, уверенные, привыкшие к работе. У неё были связи. У неё были люди. У неё были деньги. Она найдёт своего внука. И спрячет его так далеко, что эти двое никогда не смогут до него добраться. — Я обещаю тебе — прошептала она, глядя на экран, где загружалась поисковая система. — Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Даже если для этого мне придётся сжечь весь мир. За окном темнело. На веранде остывал вечерний чай. А в доме на другом конце города, в комнате с распахнутым окном, всё ещё пахло вишней — памятью о мальчике, который сбежал, чтобы быть счастливым. И где-то там, в огромной элитной квартире, Феликс спал в объятиях Хёнджина, не зная, что за ним уже началась охота. Но не та, что принесёт боль. Та, что принесёт свободу. --- Мама Хёнджина, Соён, решила сегодня остаться дома. Она позвонила на работу, сказалась больной — впервые за много лет. Её мальчики нуждались в ней. Оба. Феликс сидел на кухне, прижавшись к Хёнджину плечом, и медленно. Он был ещё слаб — круги под глазами, дрожащие пальцы, но в его взгляде уже не было того животного страха, что преследовал его последние дни. — Ты должен есть больше — сказала Соён, подкладывая ему хлеб. — Ты слишком худой. — Спасибо — тихо ответил Феликс. — Вы очень добрая. — Я просто мать — улыбнулась она. — А матери чувствуют, когда их детям нужно тепло. Хёнджин сжал его руку под столом. Феликс посмотрел на него — и слабо улыбнулся. Всё было почти хорошо Почти спокойно. И тут в дверь постучали. Три коротких удара — уверенных, твёрдых. Все трое замерли. Феликс побледнел, его пальцы вцепились в руку Хёнджина. Хёнджин напрягся, готовый защищать. Соён поднялась — спокойно, но осторожно. — Сидите здесь — сказала она. — Я посмотрю. Она подошла к двери, заглянула в глазок. И замерла. На пороге стояла женщина. Высокая, седая, с острыми скулами и твёрдым взглядом. Дорогой плащ, идеальная осанка. Соён открыла дверь. — Здравствуйте — сказала женщина. — Меня зовут Хан Джиён. Я бабушка Ли Ёнбока. Феликса. Соён на секунду растерялась, но потом посторонилась: — Проходите. Джиён переступила порог — и в этот момент из кухни выбежал Феликс. — Бабушка! — закричал он, и в голосе его было столько боли, столько облегчения, столько надежды, что у Соён защипало в глазах. Феликс бросился к ней, и Джиён поймала его — прижала к себе крепко-крепко, как в детстве, когда он падал с велосипеда и плакал у неё на коленях. — Бабушка, бабушка, бабушка… — повторял Феликс, уткнувшись лицом в её плечо. — Я так скучал. Я так боялся. Они… они… — Тш-ш-ш — Джиён гладила его по голове, по золотистым волосам, по дрожащей спине. — Всё хорошо, мой мальчик. Всё хорошо. Я здесь. Я больше никому не дам тебя в обиду. Феликс плакал — громко, навзрыд, как маленький. Он держался за неё, боясь отпустить, боясь, что она исчезнет, как всё хорошее в его жизни. — Они ударили меня — всхлипывал он. — Папа ударил. Два раза. И запер. И хотел отправить в монастырь. А Хёнджина избили его друзья. Бабушка, я так испугался… — Знаю — голос Джиён дрогнул — впервые за много лет. — Знаю, мой хороший. Но теперь всё будет иначе. Я обещаю. Она подняла голову и посмотрела на Хёнджина. Тот стоял в дверях кухни, бледный, с синяками на лице, но с таким вызовом во взгляде, будто готов был снова драться за Феликса. — Ты Хёнджин? — спросила Джиён. — Да — ответил он твёрдо. Она посмотрела на его разбитую губу, на рассечённую бровь, на синяки — и в её глазах промелькнула благодарность. — Спасибо — сказала она просто. — Спасибо, что спас моего внука. Хёнджин кивнул, не находя слов. Джиён перевела взгляд на Феликса — на его лицо, на ссадину на щеке, на заплаканные глаза — и покачала головой. — Что же вы пережили, мальчики мои — прошептала она. — Что же вы пережили… --- Соён пригласила всех в гостиную. Хёнджин и Феликс сели на диван, прижавшись друг к другу. Джиён — в кресле напротив, выпрямив спину. Соён принесла чай и села рядом. — Рассказывайте — сказала Джиён. — Всё. С самого начала. И они рассказали. О случайной встрече на лестнице. О первом поцелуе. О том, как Хёнджин понял, что Феликс — его истинный. О страхе Феликса, о его родителях, о церкви, о запретах. О том, как отец ударил его. Как избили Хёнджина. Как они сбежали через окно. О глазах, которые стали золотистыми. Джиён слушала молча, только пальцы её сжимали подлокотник кресла. — Золотистые глаза — повторила она, когда они закончили. — Ты видел это? — Видел — кивнул Хёнджин. — Ярко-жёлтые. Как янтарь. Только на секунду. Джиён закрыла глаза. Глубоко вздохнула. — Значит, время пришло — прошептала она. — Я надеялась, что смогу уберечь тебя от этого подольше. Но, видимо, судьбу не обманешь. — От чего уберечь? — спросил Феликс, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Бабушка, о чём ты? Джиён открыла глаза. В них была боль — и решимость. — Ёнбок — сказала она, глядя на внука. — То, что я сейчас скажу, изменит твою жизнь. Ты должен быть сильным. Сможешь? Феликс сжал руку Хёнджина. — Смогу — сказал он. — С ним — смогу. Джиён кивнула — и начала рассказ. — Пятнадцать лет назад — начала она, — я жила в своём доме одна. Муж умер, дочь вышла замуж и уехала. Я уже привыкла к тишине. Но однажды ночью в дверь постучали. Феликс замер, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное. — Я открыла и увидела женщину. Молодую, красивую и израненную. Вся в крови, в синяках. На руках у неё был младенец — крошечный, с золотистыми волосиками, которые уже тогда вились. Она упала на колени и закричала: «Спасите моего сына! Умоляю, спасите его!» Женщину звали Хана. Она была… не совсем человеком. Как и её муж. Они были прямыми потомками тех самых оборотней, о которых ходят легенды. — Оборотней? — прошептал Феликс, и глаза его расширились. — Да — Джиён кивнула. — Его убили охотники. Люди, которые считали, что такие, как они, не имеют права на жизнь. Муж Ханы погиб, защищая свою жену и сына. Сама Хана была смертельно ранена. Она прибежала ко мне, потому что знала — я не откажу. Потому что когда-то я помогла её матери. — И что случилось потом? — спросил Хёнджин тихо. — Хана умерла на моём пороге, ведь истинные не могут долго прожить друг без друга, если один из них умирает — голос Джиён дрогнул. — Через час после того, как отдала мне ребёнка. Перед смертью она сказала: «Его зовут Ёнбок. Он из древнего рода. Его настоящая семья — в лесах, далеко отсюда. Там стая, которая примет его. Защитите его. Пожалуйста». — Бабушка… — Феликс смотрел на неё невидящими глазами. — Ты хочешь сказать, что… что мои родители… что они не… — Они не твои кровные родители — сказала Джиён прямо, безжалостно. — Твоя настоящая мать умерла, спасая тебя. Твой настоящий отец погиб за несколько дней до неё. Феликс покачнулся. Хёнджин обнял его, прижимая к себе. — Ты взяла меня? — прошептал Феликс. — Ты спасла меня? — Я не могла оставить младенца умирать — Джиён покачала головой. — Я хотела воспитать тебя сама. Но моя дочь — твоя приёмная мать — узнала о тебе. Она не могла иметь детей. И она умоляла отдать тебя ей. Она говорила, что даст тебе лучшую жизнь. Я поверила. Я ошиблась. — А он? — голос Феликса стал твёрже. — Он знал? — он больше не мог обращаться к нему как "отец". — Знал — горько сказала Джиён. — И никогда не любил тебя. Для него ты был чужим ребёнком, которого навязали. Он фанатик, Ёнбок. Помешанный на своей вере. Он никогда не принимал тебя. А теперь, когда узнал, что ты истинный с парнем — его ненависть только усилилась. Феликс сидел молча, переваривая услышанное. Внутри него рушился мир — тот, в котором он вырос, в котором молился по вечерам, в котором верил, что его родители любят его. Они не любили. Они просто… терпели. — Феликс — тихо сказал Хёнджин, касаясь его щеки. — Ты как? — Я не знаю — честно ответил Феликс. — Я… я ничего не чувствую. Пустота. — Это нормально — сказала Джиён. — Шок пройдёт. Но ты должен знать правду. — А что за стая? — спросил Хёнджин. — Вы сказали, в лесах есть стая? Джиён кивнула. — Далеко в горах, в заповедных лесах, живут те, кто сохранил свою сущность. Прямые потомки оборотней. Они скрываются от людей, живут общиной. Хана говорила, что они ждут Ёнбока. Что его место — там. Среди своих. — Среди… своих — повторил Феликс, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — У меня есть настоящая семья? — Есть — Джиён взяла его за руку. — И они будут любить тебя. Не за послушание, не за правильность. Просто за то, что ты есть. Феликс разрыдался — впервые за этот разговор. Хёнджин обнял его, прижимая к себе, и шептал: «Я здесь, я рядом, всё будет хорошо». Джиён посмотрела на Соён. — Их нужно увезти — сказала она. — Чем быстрее, тем лучше. Чонсун не успокоится. Он найдёт их. И тогда… — Я понимаю — кивнула Соён. — Но куда? — В стаю — твёрдо сказала Джиён. — Это единственное место, где они будут в безопасности. Я знаю, как их туда провести. Но нужно время, чтобы подготовиться. — А школа? — спросил Хёнджин, поднимая голову. — Наши друзья? — Всё это не важно — мягко сказала Джиён. — Важна только ваша жизнь. И ваша любовь. Феликс поднял заплаканное лицо и посмотрел на бабушку. — Ты поедешь с нами? — спросил он. — Конечно, мой мальчик — Джиён погладила его по щеке. — Я всегда буду с тобой. Феликс кивнул. Он всё ещё не до конца осознал услышанное — родители не родные, настоящая семья в лесах, оборотни, стая. Но одно он знал точно: Хёнджин будет рядом. Бабушка будет рядом. А значит, он справится. Они сидели в гостиной, вчетвером — Джиён, Соён и два мальчика, которые держались друг за друга как за единственную надежду. За окном темнело, и где-то далеко, в лесах, ждала семья, о которой Феликс никогда не знал. Его настоящая семья. И она была готова принять его. --- Феликс и Хёнджин сидели на диване в гостиной, прижавшись друг к другу, и слушали, как на кухне тихо переговариваются женщины. Голоса их были приглушёнными, но спокойными — без паники, без криков. Это внушало надежду. — Как ты? — тихо спросил Хёнджин, касаясь губами его макушки. — Не знаю — честно ответил Феликс. — Внутри всё перевернулось. Я не знаю, кто я. Не знаю, откуда. Не знаю, куда мы едем. Но знаю одно. — Что? — Что ты рядом. И это всё, что имеет значение. Хёнджин сжал его крепче и поцеловал в висок. — Минхо звонил — сказал он. — И Джисон. Они хотят увидеться. Попрощаться. Феликс поднял голову, и в его глазах мелькнула боль. — Попрощаться — повторил он. — Звучит так… окончательно. — Не окончательно — Хёнджин покачал головой. — Мы вернёмся. Когда всё утихнет. Когда будем в безопасности. — А если не утихнет? — прошептал Феликс. — Если отец… если Чонсун будет искать нас вечно? — Тогда мы найдём способ видеться — твёрдо сказал Хёнджин. — Они наши друзья. Мы не бросим их. И они не бросят нас. Феликс кивнул, прижимаясь к нему. — Давай встретимся с ними сегодня — сказал он. — Прямо сейчас. Пока ещё есть время. Хёнджин достал телефон и написал Минхо. Через минуту пришёл ответ: «Ждём в нашем месте. Приходите». --- Соён налила Джиён чай — крепкий, с бергамотом, как та любила. Они сидели за кухонным столом, разделённые поколениями, но объединённые любовью к двум мальчикам в соседней комнате. — Вы сказали, что знаете, как провести их в стаю — начала Соён. — Откуда? Вы были там? Джиён сделала глоток чая и поставила чашку на блюдце. — Нет — ответила она. — Хана перед смертью дала мне карту. И номер вожака их стаи. — И вы хранили это всё пятнадцать лет? — Я хранила это для него — Джиён посмотрела на дверь, за которой слышались голоса мальчиков. — Знала, что однажды придёт время. Не хотела, чтобы оно наступило так скоро. Но судьбу не выбирают. Соён молчала, перебирая пальцами край скатерти. — Моя бабушка — сказала она вдруг. — Она тоже была не совсем обычной. Джиён подняла бровь. — Рассказывай. — Она умела чувствовать людей — Соён говорила медленно, будто сама удивлялась своим словам. — Знала, когда кто-то врёт. Чувствовала боль на расстоянии. А её глаза… иногда, когда она злилась, они становились темнее. Почти чёрными. Я думала, это просто игра света. Но теперь… — Ты хочешь сказать, что в твоей семье тоже была кровь стаи? — спросила Джиён, и в её голосе появилось новое, острое внимание. — Я не знаю — Соён покачала головой. — Но бабушка рассказывала мне сказки. О волках, которые умели превращаться в людей. О стае, которая живёт в лесах. О том, что истинные пары — это не выдумка. Я думала, это просто легенды. До сегодняшнего дня. Джиён смотрела на неё долгим взглядом. — У тебя есть её фотография? — спросила она. Соён кивнула, вышла из кухни и вернулась через минуту со старым альбомом. Открыла его на странице, где была вклеена чёрно-белая фотография — молодая женщина с тёмными волосами и удивительно светлыми глазами. Джиён взяла альбом в руки. И замерла. — Боже мой — прошептала она. — Я знаю её. — Что? — Соён не поверила своим ушам. — Это она — Джиён подняла на неё глаза, полные изумления. — Это та самая женщина, которая привела ко мне мать Ёнбока. Много лет назад. Она пришла в мою клинику, когда Хана была беременна. Сказала, что врачи отказываются её принимать, потому что боятся «нелюдей». А у местного лекаря в горах не было нужного оборудования. Я приняла их. Помогла Хане родить. Соён смотрела на неё, не дыша. — Твоя бабушка — продолжала Джиён, — тоже из рода оборотней. Но она влюбилась в человека. В твоего дедушку. Нашла своего истинного в человеке. И сбежала из стаи, чтобы быть с ним. — Сбежала? — переспросила Соён. — Да — Джиён кивнула. — В стаях так не принято — бросать своих. Но любовь сильнее традиций. Она выбрала сердце. И стая отпустила её. Не с проклятиями, а с благословением. Потому что они не бросают своих, даже если те уходят. Соён сидела, потрясённая. В её голове не укладывалось — её бабушка, которую она помнила как тёплую, заботливую женщину, была из другого мира. Из мира волков и истинных пар, из мира, в котором теперь оказался её сын. — Значит — сказала она тихо, — в Хёнджине тоже течёт кровь стаи. — Да — Джиён кивнула. — И в тебе. Наполовину. Но этого достаточно. — Достаточно для чего? — Для того, чтобы стая приняла вас — Джиён улыбнулась — грустно и тепло. — Ты что боишься отправлять сына одного. Но ты можешь поехать с ними. Стая примет тебя. Потому что ты — своя. По крови. Соён молчала долго. Смотрела на фотографию бабушки — молодой, красивой, с глазами, которые светились изнутри. Думала о том, что та сбежала из дома, чтобы быть с любимым. Что пожертвовала всем ради любви. — Я не поеду — наконец сказала она. — Почему? — Джиён не удивилась, но спросила. — Потому что у меня здесь жизнь — Соён обвела рукой кухню, дом, город за окном. — Работа, друзья, память о муже. Я не готова всё бросить. Не сейчас. — Но Хёнджин… — Хёнджин уже взрослый — голос Соён дрогнул, но она сдержалась. — Он нашёл свою любовь. Он должен быть с ним. А я… я буду навещать их. И они будут навещать меня. Это не навсегда. — Ты сильная — тихо сказала Джиён. — Нет — Соён покачала головой. — Просто люблю своего сына. И хочу, чтобы он был счастлив. Даже если для этого ему придётся уехать далеко. Джиён протянула руку и накрыла её ладонь своей. — Ты поступаешь правильно — сказала она. Соён сжала её пальцы. И впервые за этот разговор позволила себе заплакать — тихо, без звука, уронив голову на сложенные руки. Джиён гладила её по волосам и молчала. Слова были не нужны. --- Через час мальчики ушли — встретиться с друзьями, попрощаться. Соён и Джиён остались вдвоём. — Я позвоню вожаку стаи, надеюсь он еще на своем месте — сказала Джиён. — Предупрежу, что мы едем. У них есть свои законы, свои правила. Но я знаю — они примут мальчиков. — А меня? — спросила Соён. — Тебя — тем более — Джиён улыбнулась. — Ты — потомок той, кто когда-то была их гордостью. Они будут рады тебя видеть. Когда ты решишь приехать. Соён кивнула, вытирая слёзы. — Когда вы уезжаете? — Через три дня — сказала Джиён. — Нужно подготовиться. Купить вещи. Решить все вопросы. Но тянуть нельзя — Чонсун может найти их раньше. — Я помогу — твёрдо сказала Соён. — Чем смогу. Они сидели на кухне, две женщины, разделённые возрастом, но объединённые одной целью — защитить тех, кого любили. И в этом молчании было больше силы, чем в любых словах. За окном темнело. Город готовился ко сну. А где-то далеко, в горах, в заповедных лесах, ждала стая — древняя, сильная, готовая принять своих потерянных детей. Кровь звала кровь. И время пришло.