Summertime

      Питерская окраина встречает их липкой июньской жарой, стоящим в воздухе облаком пыли и запахом разогретого асфальта. Родители Влада свалили на дачу до конца месяца, оставив ключи от своего "советского заповедника" в панельке на окраине, где время замерло где-то между Олимпиадой восьмидесятого и распадом Союза. ​– Ну и дыра, Дикиджи. Ничего против не имею, но выглядит так, будто мы переместились во времени. – Петя вытирает пот с подбородка, стекающий мелкими капельками по вискам. — Тут же чисто вайб "Бандитского Петербурга". ​– Завали, Гуменник. Ты из многодетной семьи, давно золотая ложка в жопе нарисовалась? – Влад прыскает, звеня ключами. – Это классика, а не дыра. Тут душа живет, а не твои эти неоклассические замашки. Вещи скидывают прямо в коридоре, переодеваются наспех там же, даже не проходя дальше в квартиру. Первым делом бегут на местную речку-вонючку, которая в жару кажется райским источником. Покосившийся деревянный помост, с которого прыгала вся местная шпана, жалобно скрипит под ногами фигуристов. ​– Давай, не отставай! – Кричит Влад и, сделав эффектное сальто (прыжковая база, не пропьешь), входит в мутную воду со шлейфом брызг. – Тут мелко, так что давай аккуратнее, а то шею свернешь. ​      Петя, зачесав распушившиеся волосы назад, прыгает следом. Технично, почти без брызг, как на соревнованиях. Секунда и прохлада реки принимает его в свои объятия, смывая пыль, осевшую в течении этого жаркого дня, но уже через секунду ему в лицо прилетает мощная волна. Петя отталкивается ото дна кончиками пальцев, соскальзывает на илистой поверхности и уходит под воду практически по самый нос. Отплевывается от воды, откидывая мокрые пряди налипшие на лицо, и снова получает сноп брыз откуда-то сбоку. – Ты сейчас доиграешься.       Гуменник протирает глаза руками, чувствуя как их жжёт с непривычки и резко бросается в атаку. Влад подныривает, хватает Петю за щиколотки, заставляя того с громким "блять!" завалиться в воду. Они сцепляются руками, пытаясь перебороть друг друга, скользят, падают и снова вскакивают. В какой-то момент Влад, смеясь, обхватываеь Петю сзади за талию и поднимает над водой. ​– Ну все, Онегин, пиздец тебе. ​Петя брыкается, заливаясь смехом, и когда Влад наконец опускает его вниз, они оказываются слишком близко. Вода стекает с их лиц, дыхание сбивается. Петя чувствует на своей талии горячие ладони Влада, которые тот не спешил убирать. Взгляд Дикиджи на секунду становится серьезным, он скользит по мокрым губам Пети и в воздухе образуется напряжение . ​– Влад, еще немного и я подумаю, что мы находимся в самой убогой драме. Мне осталось только под машину попасть на обратном пути. — Тихо выдыхает Петя, но не вырывается из странных объятий. ​– Убогие драмы будут, когда мы домой вернемся и телек включим. – Влад вдруг резко отстраняется и плескает водой в чужое лицо. – Догоняй, тормоз. ​      Выбравшись на берег, они валятся на траву, даже не расстилая полотенца. Редкий песок мерзко забивается туда, где ему не нужно быть, а солнце мгновенно начинает припекать мокрую кожу. ​– Ебануться можно, как хорошо. – Влад закидывает руки за голову, глядя в небо. – Идеальные каникулы. Чисто ты, я и комары. Ну и слепни ещё, но я искренне надеюсь, что эти ублюдки до меня не доберутся, а то у меня рожу раздует, как воздушный шар. ​– И твои тупые шутки. – Добавляет Петя, переворачиваясь на живот и укладываясь щекой на сложенные перед лицом руки. ​      Он замирает, рассматривая профиль Влада. Капли воды блестят на его вьющейся челке, что от влажности закрутилась в тугие кудряшки. Влад поворачивает голову, и их взгляды наконец встречаются. "Просто друзья" так не смотрят. В глазах Влада читается что-то мягкое, обволакивающее своей нежностью и теплом. ​– Петь. – Голос Влада становится хриплым. – У тебя на плече какая-то херь.       ​Он придвигается ближе, его плечо прижимается к плечу Пети. Вместо того чтобы просто смахнуть воображаемую соринку, Влад медленно проводит ладонью по предплечью, задерживаясь на локте. Кожа к коже, влага к влаге. Петя чувствует, как по спине пробегает табун мурашек и дело было вовсе не в прохладном ветре. Солнце все таки жарило, как сумасшедшее. ​– Владос, мы сейчас все границы перейдем. – Шепчет Петя, глядя прямо в темные, почти черные глаза напротив. ​– А я, блять, таки не понял. – Ухмыляется Влад, но в этой ухмылке нет привычного вызова, только странное, непривычное для него ласковое выражение.       ​Он подается вперед, сокращая последние сантиметры. Его рука зарывается в мокрые волосы Пети на затылке, притягивая его к себе. Это долгое, крепкое объятие, в котором они оба замирают, слушая, как бешено стучит сердце в ушах. Петя утыкается носом в шею Влада, вдыхая запах речной воды и его кожи. ​— Ты такой душный, Гуменник. – Шепчет Влад ему в самое ухо, обжигая дыханием. ​Петя только сильнее сжимает пальцы на лопатках Влада, понимая, что этот день сдвинул их взаимоотношения в ещё совершенно неизвестную им двоим точку координат.

***

      На обратном пути заглядывают в разливнуху. Влад всю дорогу щеголяет без футболки, безостановочно рассказывая какие-то очередные слухи про сборную, которые ему услужливо напела птичка по имени "Сонечка Муравьева". ​– Нам два литра холодного и вон ту воблу. Не-не, не эту. Вооо, да. И грамм двести гренок с чесноком. – С задорной улыбкой командует Влад, доставая помятую пятисотку из переднего кармана спортивного рюкзака.       ​Сидя на заржавевшей карусели в ближайшем к магазину дворе, они чистят рыбу прямо на старой газете. Петя, обычно следящий за диетой, сейчас с азартом отдирает плавник. – Бля, Влад, если Вероника Анатольевна узнает, что я все каникулы бухал и жрал соль, то мне хана. – Да забей ты, Господи. Расслабь булки. Смотри, какая лепота. Солнце садится, мусорка воняет, а мы с тобой тут, среди убогих панелек на обшарпанной площадке. Это ли не счастье? ​      Петя улыбается мягко, закидывая в рот кусок рыбы, тщательно очищенной от костей, чещуи и прочей херни, и переводит взгляд на небо, где солнце начинает медленно закатываться за ближайший дом.

***

      ​Квартира встречает их духотой и запахом отсыревшего дерева. В гостиной висит монументальный ковер с психоделическими узорами, в которых сутками напролет можно было разглядывать мерещавшиеся образы, а в серванте грозно поблескивает чехословацкий хрусталь, который трогать разрешается только по праздникам. ​Они начищают целую сковородку картошки, зажаривают её до хруста и заваливаются прямо на разложенный диван. Постельное белье было тем самым: жесткий хлопок в розовый цветочек, пахнущий термоядерным кондиционером и детством. ​Приоткрывают окно, из которого доносятся веселые возгласы детей, и включают старый пузатый телевизор. По Первому каналу идет какой-то проходной сериал про ментов и любовь. Классика. ​– Еб вашу... Ну ты только посмотри на его лицо! – Влад тыкает пальцем в экран, где актер максимально маргинальной наружности с лицом пеноблока пытается изобразить страдание. — Он плачет или у него просто запор? Ну че за кринж... – Это система Станиславского в глубоком ахуе. – Хмыкает Петя, придвигаясь ближе. – "Я тебя люблю, Маша, но у меня другая цель, управлять поездом". Боже, как трогательно... – У нас на льду драмы больше, когда чехол от конька теряется, чем в этом высере. ​      Смех постепенно затихает. Петя чувствует правым боком тепло Влада. В комнате сгущаются сумерки и только синеватый свет от телевизора подсвечивает узоры на ковре, создавая иллюзию их движения. Влад вдруг замолкает. На комментарии его не провоцирует ни плохая игра актёров, ни откровенно идиотские диалоги. Он поворачивается на бок, подперев голову рукой, и пристально разглядывает Петю. ​– Чего ты? Настолько плохо, что в экран уже нет сил смотреть? – Тихо спрашивает Гуменник, внезапно почувствовав, как во рту пересыхает. – Думаю, что ты в свете от старого телика выглядишь слишком правильно. Аж бесит. – Влад ухмыляется, но взгляд остается тяжелым.       ​Дикиджи медленно протягивает руку и касается шеи Пети, проводя большим пальцем по линии челюсти. Слегка сжимает, перекрывая воздух и Петя вздрагивает, его глаза расширяются, рот приоткрывается в попытке вернуть себе полноценный доступ к кислороду, а Влад на это ухмыляется только сильнее. – Влад, ты чего... – Тише ты, отличник. – Шепчет Влад, придвигаясь вплотную и зарываясь носом в Петины волосы на виске. – Не будешь сопротивляться и задавать тупые вопросы и автоматом получишь пять.       ​Влад сдвигается рывком и накрывает губы Пети своими. Сначала это слишком резко, но через секунду поцелуй становится настолько тягучим и глубоким, что по затылку пробегаются мурашки. Петя смущенно замирает, его руки судорожно сжимают жесткую простыню в цветочек, но он не отстраняется. Наоборот, выдыхает шумно и притирается поближе, позволяя Дикиджи вести. ​Тактильный контакт сводит с ума. Влад действует уверенно. Его ладони исследуют напряженное тело партнера, задерживаясь на изгибах мышц, которые он знает так же хорошо, как свои. – Ты такой напряженный, Петь... Расслабься, я же свой, я никогда не сделаю то, чего тебе не хочется. – Шепчет Влад, обжигая дыханием покрасневшее ухо. ​      Гуменник закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Смущение никуда не девается, оно горит румянцем на щеках, но желание быть ближе, чувствовать эти руки на себе, перевешивает всё. Когда Влад притягивает его к себе для долгого, крепкого объятия, Петя наконец утыкается лбом в его плечо. ​– Ты придурок, Дикиджи. – Бормочет Петя, задыхаясь от накатившего возбуждения. – Ага. Твой любимый придурок, кстати. – Отзывается Влад, не разрывая контакта и глядя на него с нескрываемой нежностью.       В комнате пахнет пыльным текстилем и жареной картошкой, которую они только что доели прямо со сковородки. Телевизор в углу продолжает невнятно бормотать. ​– Петь, ну ты чего зажался? – Влад усмехается, откидываясь на подушку в застиранной наволочке. – Ничего же страшного не происходит.       ​Петя пересаживается ближе к стене, поджимая колени к груди и укладывая на них подбородок. На стене над ним возвышается все тот же дебильный советский ковёр, коляющий спину своим жестким ворсом сквозь тонкую футболку. Смущение накрывает его волнами, всё кажется странно интимным и неправильным одновременно. ​– Просто... Непривычно это всё. – Тихо отвечает он, ковыряя на своих пижамных штанах прилипшую волосинку. Вроде у родителей Влада были собаки. Похоже эта шерсть от них. ​      Влад не спорит. Он просто вновь сокращает расстояние, двигаясь по-спортивному плавно и хищно. Его ладонь, горячая и мозолистая от постоянных тренировок (Влад искренне любил тягать железо), ложится Пете на затылок, пальцы зарываются в мягкие волосы. – Расслабься, пожалуйста. Тут только я и ты.       ​Когда Влад тянет его на себя вновь, Петя не сопротивляется. Он позволяет опрокинуть себя на кровать, чувствуя под спиной жестковатый матрас повидавшего жизнь дивана. Влад нависает сверху, блокируя пути к отступлению, и в его глазах, обычно азартных и дерзких, сейчас горит что-то обжигающее. ​– Я могу делать всё, что хочу? – Тихо проговаривает Дикиджи, пробегаясь невесомыми поцелуями по чужой шее.       ​Петя громко сглатывает. Кожа зудит и просит того, чтобы до нее наконец-то дотронулись. Он лишь едва заметно кивает, закрывая глаза. Это безмолвное "да" срывает у Влада все предохранители. ​Его губы опять накрывают губы Гуменника. Сначала требовательно, почти грубо, с привкусом того самого адреналина, который они оба ловили на льду. Петя вздрагивает, его пальцы судорожно сжимает плечи Влада, сминая ткань футболки. Он непривычно податлив. Непривычно, неправильно. Петя привык все и везде контролировать, просчитывать, находить наиболее выгодные тактики. Концепция, мать её, стратегия. Не хватает только шутки про осточертевшие бананы. ​Ладони Влада скользят под одежду, исследуя знакомый до каждого изгиба рельеф. Он знает, как работает это тело на льду, но сейчас открывает его заново: мягкость кожи, судорожные вздохи, когда его пальцы сжимают талию. Петя только глухо стонет, запрокидывая голову и открывая беззащитную линию шеи. ​– Влад... – Выдыхает он, когда губы Дикиджи спускаются ниже, оставляя влажные, горячие следы на ключицах. ​– Вот давай это будет последнее слово. А то когда ты рот открываешь, меня сразу на какую-нибудь тупую шутку разъебывает. Просто чувствуй.       ​Влад действует уверенно. Он доминирует, заполняя собой всё пространство этой тесной, пропахшей прошлым комнаты. Петя, обычно такой собранный и контролирующий каждое свое движение, сейчас полностью растворяется в чужой воле. Он позволяет Владу переворачивать себя, раздевать, касаться там, где обычно никому не позволяет касаться. ​Контакт просто запредельный. Теснота старого дивана только усиливает близость. Они оказываются сплетены в тугой узел мышц и дыхания. В какой-то момент Петя открывает глаза и встречается с Владом взглядом. В этом взгляде столько немого обожания и собственничества, что у Гуменника перехватывает горло. ​В комнате становится всё жарче и дело не в июньской ночи. Влад забирается своими загребущими руками под Петину поношенную футболку с логотипом Рамштайн и мягко царапает бледную кожу короткими ногтями, отмечая, как мышцы на чужом животе сокращаются, а голова Пети запрокидывается в ответ на это незатейливое движение. В висках пульсирует, руки мелко подрагивают, а Петя срывается на длинный протяжный стон, когда Влад с упоением вгрызается в его ключицу, оставляя яркий, наливающийся красным след. – Боже, блять, это невыносимо. Я хочу тебя сожрать. – Влад проводит длинный мокрый след языком по чужой шее, останавливаясь где-то за ухом и легонько прикусывая мочку. – Не упоминай Господа всуе. – Петя задыхается, но не может не бросить шутливую фразу в ответ. – Бля, Гуменник, ещё раз повторюсь: какой же ты душный.       Влад резко запускает руку в свободные Петины треники в шотландскую клетку, и проводит пальцами по его члену, надавливая большим пальцем на влажную головку. Петя давится стоном, издавая короткий, какой-то икающий звук и хватает Влада за запястье. – Подожди, подожди... Я... – Я же сказал, молчи и чувствуй. Ты сам дал мне добро. Пётр, кайфуй. – Влад достает руку и максимально пошло облизывает ладонь, всматриваясь Пете в глаза заискивающим взглядом.       Петя в ответ на этот жест только шипит сквозь стиснутые зубы и закидывает руки Владу на шею. Тот в ответ на это довольно скалится, возвращаясь к занятию, от которого его нагло оторвали. Член скользит в руке теперь так, как нужно. Влад ускоряет движение рукой и выцеловывает чужое лицо: проходится мягкими касаниями по подбородку, коротко лижет в губы, ведёт носом по скуле и в конечном итоге зарывается им в мягкие густые волосы, шумно вдыхая чужой запах. От Пети пахнет речной водой, солнцем, его любимым шампунем с ладаном и каким-то личным запахом Гуменника. Аромат кружит голову и заставляет ускориться. Петя под ним задушенно скулит, обнимает ногами талию и впивается пальцами в заднюю сторону шеи. У Влада от такого Пети крышу сносит, а перед глазами пляшут звездочки. Ещё пару таких стонов на высоких нотах и Дикиджи спустит себе в штаны, как школьник, ни разу не прикоснувшись к себе.       Гуменник будто чувствует его состояние. Тянет за волосы на затылке от себя и резко перехватывает чужое лицо, заключая в ладони и заставляя смотреть на себя. Гладит своими длиннющими тонкими пальцами виски, проходится по щекам и смотрит, смотрит, смотрит своими осоловевшими темными глазами так, что у Влада по спине бегут мурашки. Петя шумно дышит через приоткрытые губы, выгибается в пояснице красиво и запрокидывает голову на особо резких движениях. Влад хочет забраться Гуменнику под кожу, пробиться сквозь грудную клетку и поселиться там, чтобы даже лучшие хирурги не смогли его оттуда вытащить. – Господи, какой же ты красивый... Как ты охуенно звучишь. Блять, Петь, ты мой. Пожалуйста, скажи, что ты мой.       Петю в ответ на эту реплику выламывает в спине до хруста, он обхватывает Владово лицо крепче и долго скулит на одной ноте, зажмурившись и дрожа всем телом. Влад видит это, чувствует, как в ладони становится горячо и влажно, и позорно спускает себе в треники с глухим стоном, уперевшись лбом куда-то Гуменнику в шею. В свете мерцающего экрана телевизора их тени на ковре сливаются в одну, а за окном затихает вечерний Питер.