Дьявол Приходит

Есть люди, которые живут в боли. Не терпят её — живут. Как рыбы в мутной воде, как черви в сырой земле, как корни деревьев, пробивающиеся сквозь асфальт — боль для них не враг, не наказание, не случайность. Она становится средой обитания, воздухом, которым они дышат, не замечая вкуса. Им не больно — им так нормально. А есть другие — те, для кого боль стала наркотиком. Они уже не могут без неё. Смотрят, как кровь течёт по пальцам, и чувствуют не ужас, а облегчение. Режут себя, чтобы вспомнить, что ещё живы. Жгут, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме ледяной пустоты внутри. И есть третьи — самые опасные. Те, кто научился получать удовольствие от чужой боли. Они не мазохисты и не садисты в клиническом смысле — они выше этих ярлыков. Они просто знают, что боль — это язык, на котором говорит тело, когда разум молчит. И они хотят овладеть этим языком в совершенстве. Ада Бланш знала всех троих. Потому что сама была каждым из них. Рана на животе затянулась на удивление легко. Одно движение палочкой, тихое заклинание — и кожа стянулась, порозовела, превратив глубокий порез в тонкую серебристую линию, которая через пару дней должна была исчезнуть совсем. Ада сидела на кровати, рассматривая собственный живот, покрытый бинтами, и думала о странном. Почему Драко не воспользовался магией? Он умел лечить — она видела это по тому, как уверенно его пальцы накладывали бинты, как быстро он нашёл аптечку, как обращался с пинцетом. Он мог бы одним взмахом палочки закрыть рану, заживить ткани, оставить её целой и невредимой. Но он выбрал копаться в её теле минуту за минутой, трогать, прикасаться, дышать на голую кожу. Ада усмехнулась своим мыслям. Конечно. Малфой захотел посмотреть. Потрогать. Пощупать. А потом уйти в свою спальню, закрыться под балдахином и вспоминать, как её тело выгибалось под его пальцами, как она стонала сквозь полотенце, как полупрозрачная майка облепляла каждый изгиб. Вспоминать — и удовлетворять себя, сжимая в кулаке собственное возбуждение, закусывая подушку, чтобы никто не услышал. Впрочем, это была лишь догадка. Но Ада готова была поспорить на свою новую жизнь, что угадала. Она провела пальцем по бинтам, встала, натянула чистый свитер — высокий ворот снова спрятал шрамы на шее, — и направилась к выходу из комнаты. Сегодня была очередь Теодора. Гостиная Слизерина по вечерам превращалась в болото праздности. Кто-то играл в волшебные шахматы, кто-то зубрил зельеварение, кто-то тихо перешёптывался у камина, бросая взгляды на входящих. Ада прошла через комнату быстро, опустив голову, ссутулив плечи — играла роль. Та, старая Ада, всегда так ходила: сжатая пружина, готовая к удару. Она постучала в дверь Теодора. Открыл он не сразу. Сначала — шорох, тихое ругательство, звук задвигаемого ящика. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось его лицо — каштановые волосы спутаны, глаза блекло-голубые, сонные, но при виде Ады в них загорелось что-то живое. — Бланш? — он усмехнулся, прислоняясь плечом к косяку. — Теодор, — голос Ады дрогнул — она выдавила его ровно настолько, чтобы звучать испуганно, но не истерично. — Можно мне войти? Он удивился. Это было видно по тому, как приподнялась бровь, как расширились зрачки. Обычно она избегала его компании, а если и оказывалась рядом, то сжималась в комок, готовая сбежать при первой возможности. Но сейчас она стояла на пороге его комнаты сама, смотрела снизу вверх влажными глазами, и в её позе было что-то, от чего Теодор посторонился, пропуская её внутрь. — Заходи, — сказал он, и в голосе проскользнуло любопытство. — Что случилось? Комната Теодора пахла деревом и чем-то пряным — может, благовониями, может, дорогим табаком. В углу горел камин, отбрасывая оранжевые блики на тёмные стены, на кровать с балдахином, на письменный стол, заваленный пергаментами. Ада села на край стула, сложила руки на коленях, опустила голову. И заплакала. Не по-настоящему. Она научилась плакать по заказу ещё в церкви — сжимаешь мышцы горла, задерживаешь дыхание, и слёзы приходят сами, без боли, без настоящей печали. Но Теодор не знал этого. Он видел только дрожащие плечи, мокрые ресницы, красный нос — и что-то в его лице изменилось. Расслабленное любопытство сменилось вниманием. Плотным, почти хищным. — Пэнси, — всхлипнула Ада, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Она пыталась убить меня. Не знаю чем — может, ножом, может, осколком. Я шла из душа, а она… — Ада замолчала, делая вид, что не может говорить от ужаса. Теодор наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Его глаза скользнули по её лицу, по шее, замотанной в свитер, по рукам, которые мелко дрожали. — Пырнула? — спросил он. Голос был ровным, но в нём прорезалась нотка, которую Ада научилась распознавать у таких, как он. Интерес. Не к её боли — к тому, как эта боль её меняет. — Куда? — В живот, — прошептала Ада. — Ты должен что-то сделать, Теодор. Ты мой друг. Единственный, кто… — она запнулась, изображая стыд, — кто ко мне хорошо относится. Она знала, что он ничего не сделает. Знала, что Теодор Нотт не пойдёт разбираться с Пэнси, не станет защищать её честь, даже не расскажет слизеринской верхушке о том, что услышал. Он был слишком умён для этого. Слишком любил смотреть, как другие горят, и слишком хорошо понимал, что связываться с Пэнси Паркинсон — значит связываться с Драко, а связываться с Драко — значит рисковать местом в пищевой цепочке. Но Аде не нужны были его действия. Ей нужно было его внимание. Его желание. — Бедная девочка, — сказал Теодор, и его голос сел, стал ниже, почти мурлыкающим. — Покажи. — Что? — Покажи, куда она тебя ударила. Я посмотрю. Может, нужно обработать. Он не предложил отвести её в лазарет. Не позвал мадам Помфри. Он просто смотрел на неё — на её заплаканное лицо, на её дрожащие пальцы — и ждал. Его дыхание стало глубже. Грудь поднималась и опускалась медленно, тяжело, как у человека, который старается не выдать своего возбуждения. Но Ада видела. Она всегда видела таких, как он. Она стянула свитер через голову. Осталась в тонком кружевном топе — белом, почти прозрачном, с вырезом, открывающим ключицы и верхнюю часть груди. Маленькая грудь поднималась и опускалась с каждым вздохом, и кружево тёрлось о нежную кожу, заставляя соски становиться ещё более заметными. Теодор сглотнул. Кадык его дёрнулся — резко, судорожно. Он пододвинулся ближе, сел на край кровати напротив неё, и Ада заметила, как его взгляд упал на её грудь, задержался на пару ударов сердца, потом скользнул ниже, к животу, где ещё виднелся бинт. — Сними, — сказал он тихо. — Бинт. Я хочу посмотреть. Ада послушалась. Отмотала белую марлю — медленно, специально медленно, чтобы он смотрел, чтобы его дыхание сбивалось с ритма, чтобы кровь приливала к паху быстрее. Бинт упал на пол. На животе остался тонкий розовый рубец — не глубокая рана, но ещё заметный, не заживший до конца. Ада не стала убирать его полностью. Оставила как доказательство. Как приманку. Теодор наклонился. Его пальцы — длинные, холодные — коснулись её живота. Провели по краю рубца, легко, почти невесомо, и Ада вздрогнула. Не от боли. От того, как его прикосновение обожгло кожу. — Здесь больно? — спросил он, надавливая подушечкой указательного пальца чуть ниже пупка. — Немного, — выдохнула Ада. — А здесь? — палец скользнул выше, к рёбрам, обводя косточку медленным круговым движением. — Не очень. — А здесь? — его ладонь легла на её бок, большой палец упёрся в нижний край груди, прямо под кружево. Он не поднимал выше, но и не убирал. Просто держал, чувствуя, как бьётся её сердце сквозь тонкую ткань, как поднимается и опускается грудная клетка. Ада покачала головой. Теодор улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у прошлой Ады подкашивались колени. В его глазах горел нездоровый огонь, а в районе ширинки уже отчётливо обозначился бугор — твёрдый, напряжённый, прижимающийся к ткани брюк. Он не пытался это скрыть. Наоборот — он чуть раздвинул колени, усаживаясь удобнее, будто приглашая её посмотреть. — Бедная, бедная девочка, — повторил он, и в голосе его было столько ложного сочувствия, что Ада едва сдерживала усмешку. — Сначала змеи, потом Пэнси. Тебе нужен кто-то, кто будет тебя защищать. — Тебе не всё равно? — спросила она, поднимая на него влажные глаза. — Мне не всё равно, — он провёл пальцами по её щеке, убирая выжатую слезу. — Ты же знаешь. Я всегда относился к тебе… иначе. Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица — она чувствовала его дыхание, тёплое, с лёгким привкусом мятной пасты. Губы его были приоткрыты, глаза смотрели в её глаза, но Ада знала — он смотрел ниже. На её губы. На шею. На грудь, прикрытую кружевом. — Я могу тебя утешить, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Ада опустила глаза, изобразила смущение, колебание — секундное, почти незаметное. Потом медленно кивнула. Теодор не заставил себя ждать. Он взял её за подбородок, приподнял лицо и поцеловал — жадно, сразу с языком, врываясь в её рот, как в комнату, которую давно хотел ограбить. Ада не сопротивлялась. Она приоткрыла губы, позволила ему войти, позволила своим языком сплестись с его, и почувствовала, как его рука скользнула ей на затылок, сжимая волосы, тянущая, заставляющая запрокинуть голову. Он целовал её долго — минуту, может, две, пока у неё не закружилась голова от нехватки воздуха. Потом отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на неё. Его зрачки расширились так, что бледная голубизна почти исчезла. Ширинка была натянута до предела, и Ада видела, как под тканью дёргается член — ритмично, в такт сердцу. — Ложись, — сказал он, подталкивая её к кровати. Ада легла на спину. Кружевной топ задрался, открывая живот, рёбра, нижний край груди. Теодор навис над ней, опираясь на руки, и смотрел — медленно, вдумчиво, как рассматривают картину, за которую заплатили большие деньги. Он стянул с неё топ — не спрашивая, просто потянул вверх, и кружево скользнуло по коже, по соскам, задевая их на секунду, отчего Ада выгнулась и тихо охнула. Топ упал на пол. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённой выше пояса. Маленькая грудь — аккуратная, с розовыми сосками, которые уже встали, затвердели, как маленькие горошины. Кожа на груди была бледной, почти фарфоровой, с парой родинок. Теодор смотрел не отрываясь. Его дыхание стало хриплым, прерывистым — он дышал ртом, как собака после долгой пробежки, и слюна блестела на его нижней губе. — Красивая, — прошептал он. — Кто бы мог подумать, что под этими мешками… Он не договорил. Наклонился и взял её грудь в рот — сразу, жадно, обхватывая сосок губами, втягивая его, посасывая, покусывая. Ада вцепилась пальцами в простыни и застонала — на этот раз не притворяясь. Его язык был горячим, влажным, он обводил сосок круговыми движениями, надавливал, дразнил, потом переключился на вторую грудь, не давая ей опомниться. Нотт мял её грудь руками — грубо, нетерпеливо, сжимая так сильно, что оставались красные следы. Пальцы его щипали соски, тянули, крутили, и Ада извивалась под ним, не понимая, больно ей или приятно. Наверное, и то, и другое. Теодор спустился ниже. Его губы скользили по её животу — влажные, горячие, оставляя мокрую дорожку от груди до пупка. Он задержался на рубце — провёл языком по розовой линии, медленно, с каким-то болезненным благоговением. Потом опустился ещё ниже. Он не стал снимать с неё юбку. Просто задрал её — шерсть собралась складками на талии, открывая бёдра, трусики — тонкое кружево в тон топу, сквозь которое уже угадывалась влажная тень. Теодор смотрел на это место, не отрываясь, и его член дёргался в брюках с каждым вздохом. — Раздвинь ноги, — сказал он хрипло. Ада послушалась. Медленно, словно стесняясь, развела колени в стороны, открываясь перед ним. Кружево трусиков натянулось, и сквозь него было видно, как влага пропитывает ткань — тёмное пятно, которое росло с каждым его вздохом. Теодор опустился на колени между её ног. Наклонился. Прижался лицом к её промежности — прямо к кружеву, вдавливая нос в ткань, вдыхая. Глубоко, судорожно, как человек, который задыхается и хватает воздух ртом. Он вдыхал её запах — влажный, тёплый, женский — и его глаза закатились, веки задрожали. — Боже, — выдохнул он в ткань, и его голос вибрировал, отдаваясь в её теле. — Как ты пахнешь… Он тёрся лицом о её промежность — водил носом вверх-вниз, вжимался, вдыхал снова и снова, как одержимый. Язык его просочился сквозь кружево, лизнул влажную ткань, вдавился в неё, и Ада вскрикнула — негромко, но этот звук был настоящим. Она чувствовала его язык через тонкое кружево — горячий, настойчивый, он давил на клитор, обводил его, вжимался в самую чувствительную точку. — Теодор, — прошептала она, сжимая его волосы пальцами. Он застонал в ответ — глухо, вибрируя, и его член дёрнулся в брюках так сильно, что стало видно, как влажное пятно расползается по ткани. Он был на грани — и знал это. Но не останавливался. Он вжимался лицом в неё, водил языком, дышал, и каждый его выдох был горячим, влажным, сводящим с ума. Потом он поднял голову. Его лицо было мокрым — от слюны, от её влаги, от пота, выступившего на лбу. Глаза блестели, губы припухли, и он смотрел на неё так, будто готов был сожрать её целиком. — Я буду тебя защищать, — сказал он, и голос его сел до шёпота. — Никто больше тебя не тронет. Ни Пэнси, никто. А ты будешь помогать мне. Будешь приходить, когда я позову. Будешь делать то, что я скажу. Он не сказал «трахаться». Не сказал «быть моей шлюхой». Он сказал «помогать» и «защищать», но в его глазах Ада читала правду. Он хотел её тело. Хотел иметь над ней власть — не ту, которую имел раньше, когда просто пинал и унижал, а другую, более сладкую. Власть над тем, кто приходит к тебе сам. Кто открывает рот, когда ты просишь. Кто стонет под тобой и просит ещё. — Хорошо, — прошептала Ада, глядя на него снизу вверх. — Я согласна. Она притворялась. Играла роль — бедной, сломленной девочки, которая так жаждет защиты, что готова на всё. Но где-то глубоко, на дне её новой, холодной души, шевельнулось что-то тёплое. Не любовь. Не страсть. Предвкушение. Теодор Нотт думал, что только что приручил её. Что она теперь его — игрушка, тело для разрядки. Он не знал, что настоящая охота только начинается. И что он — не хищник в этой комнате. Ада улыбнулась ему — робко, благодарно, пряча глаза. — Ты правда будешь меня защищать? — спросила она, и в её голосе звучало столько надежды, что Теодор не удержался — снова наклонился и поцеловал её, уже не так жадно, почти нежно. — Правда, — выдохнул он ей в губы. — С этой минуты мы вместе. Его рука скользнула между её ног, пальцы надавили на мокрое кружево, и Ада застонала — громко, по-настоящему, чувствуя, как её тело откликается на его прикосновение, даже когда разум остаётся холодным. Она была его. Пока что. Когда Теодор уснул — тяжёлым, сытым сном человека, который только что кончил в собственные штаны, потому что она не дала ему большего, сославшись на боль в животе, — Ада лежала рядом, глядя в потолок. Его рука тяжело лежала на её груди, пальцы иногда сжимались во сне, будто проверяя, что добыча никуда не делась. Бланш осторожно убрала его руку, села, натянула кружевной топ обратно. Тело гудело — не от удовольствия, от напряжения. Она позволила ему делать почти всё. Почти. Не дала войти в неё — не потому, что боялась или стеснялась. Потому что хотела, чтобы он хотел больше. Чтобы вернулся. Чтобы думал, что это только начало, и что следующая встреча принесёт ему то, чего он так ждёт. Она вышла из его комнаты, когда коридоры были пусты. В гостиной никого — только угли догорают в камине, отбрасывая красные блики на тёмные стены. Ада прошла к своей комнате, закрыла дверь, прислонилась спиной к холодному дереву. И улыбнулась. Теодор Нотт думал, что только что заключил сделку. Что получил послушную девочку, которая будет с ним спать в обмен на защиту. Он не знал, что защита ей не понадобится — потому что Ада не собиралась никого к себе подпускать. Она сама собиралась его убить. Не сегодня. Не завтра. Может, даже не в этом году. Но она сделает это так, что никто не заподозрит. Так, что он умрёт с улыбкой на лице, думая до последнего, что она — его маленькая, беззащитная жертва.